Вся электронная библиотека >>>

 Россия в 1839 году >>>

 

 

 Русская история

маркиз Кюстин Россия в 1839 году


Маркиз Астольф Де Кюстин 

     

ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ

  

Сопоставление двух дат: 14 июля 1789 года - взятие Бастилии, 1839 года - свадьба внука господина де Богате.- Дворцовая церковь.- Первое впечатление от облика императора. - Следствия деспотизма для деспота. – Портрет императора Николая. - Выражение его лица. - Императрица. - Ее болезненный вид. - Всеобщее рабство. - Императрица не имеет права быть большой. - Опасность, которой чреваты для русских подданных путешествия. - Подступы к дворцу. - Смешное происшествие. - Императорская церковь. – Великолепие церемоний и нарядов.- Появление императорской фамилии.- Ошибки против этикета исправляются: кем? - Господин Пален держит венец над головой жениха.   - Отступление. - Волнение императрицы.- Ханжество, царящее в современном языке.- Отчего то происходит?- Музыка в придворной церкви.- Старинные греческие песнопения, обработанные некогда итальянскими композиторами.- Чудесное действие этой музыки.- Те Deum - Архиепископ. - Император целует ему руку. - Невозмутимость герцога Лейхтенбергского. - Его обманчивый вид. - Ложное положение. - Воспоминание из эпохи Террора. - Талисман господина де Богарне.- Нынче им владею я.- Русские не знают, что такое толпа.- Громадность городских площадей. - В стране бескрайних просторов все кажется маленьким, - Колонна Александра. - Адмиралтейство. - Церковь Святого Исаака. - Площадь, огромная, как равнина. - Русским недостает художественного чутья. - Какая архитектура была бы уместна в их стране и при их климате.- Восточный гений реет над Россией.- Гранит не выдерживает петербургских зим. - Триумфальная колесница. - Надругательство над античным искусством.- Русские архитекторы.- Деспотизм не притязает на победу над природой. - Гроза, разразившаяся во время бракосочетания. - Император. - Меняющееся выражение его лица.- Особенности того лица.- Что означает по-гречески слово "актер".- Император никогда не выходит из роли. - Внушаемая им привязанность. – Русский двор. - Император достоин жалости. - Его беспокойная жизнь. - Влияние пустопорожнего времяпрепровождения на воспитание царских детей.- Меня представляют.- Оттенки вежливости.- Слова императора.- Звук его голоса.- Императрица. - Ее приветливость. – Ее речи. - Придворное празднество. - Изумление, с которым придворные вошли во дворец, впервые открытый после пожара.- Влияние атмосферы, царящей при дворе.- Царедворцы на всех ступенях общественной лестницы.- Танцы при дворе.- Полонез.- Большая галерея.- Положительные умы восхищаются деспотизмом.- Условия, какие обязано выполнять каждое правительство.- Франция не похожа на свое правительство.- Удовольствие не является целью существования.- Еще одна галерея.- Ужин.- Киргизский хан.- Грузинская царица.- Ее лицо.- Русский придворный наряд. - Национальный головной убор. - Женевец за императорским столам. – Любезность монарха. - Маленький столик. - Невозмутимость и хладнокровие швейцарца. - Вид из окна на заходящее солнце. - Новое чудо: северные ночи.- Их описание.- Контраст города и дворца.- Неожиданная встреча.- Императрица. - Новый взгляд на внутренний двор Зимнего дворца. - Его заполнил онемевший от восторга народ. - Обманчивая радость. – Заговор против истины. - Реплика госпожи де Сталь. - Бескорыстные радости простонародья. - Философия деспотизма.

 

     14 июля 1839 "'Д" (ровно пятьдесят лет после взятия Бастилии 14 июля 1789 года)

Прежде всего, взгляните на эти две даты: их соседство кажется мне

любопытным. Начало нашей революции и свадьба сына Евгения де Богарне

произошли в один и тот же день с разницей в пятьдесят лет.

Я только что вернулся из дворцовой церкви, где присутствовал на венчании

великой княжны Марии и герцога Лейхтенбергского по греческому обряду. Я по

мере сил постараюсь описать вам все увиденное, но вначале хочу рассказать вам об

императоре.

     На лице его прежде всего замечаешь выражение суровой озабоченности -

выражение, надо признаться, мало приятное, даже несмотря на правильность его

черт. Физиогномисты справедливо утверждают, что душевное ожесточение пагубно

сказывается на красоте лица. Впрочем, судя по всему, ато отсутствие добродушия в

чертах императора Николая - изъян не врожденный, но благоприобретенный.

Обычно мы с невольным доверием взираем на благородное лицо; какие же долгие и

жестокие муки должен претерпеть красивый человек, чтобы его лицо начало

внушать нам страх?

     Хозяин, которому вверено управление бесчисленными частями огромного

механизма, вечно страшится какой-нибудь поломки; тот, кто повинуется, страждет

лишь в той мере, в какой подвергается физическим лишениям; тот, кто повелевает,

страждет, во-первых, по тем же причинам, что и прочие смертные, а во-вторых, по

вине честолюбия и воображения, стократ увеличивающих его страдания.

Ответственность - возмездие за абсолютную власть.

Самодержец - движитель всех воль, но он же становится средоточием всех

мук: чем больший страх он внушает, тем более, на мой взгляд, он достоин жалости.

Тот, кто все может и все исполняет, оказывается во всем виноватым: подчиняя

мир своим приказаниям, он даже в случайностях прозревает семя бунта;

убежденный, что права его священны, он возмущается всякой попыткой ограничить

его власть, пределы которой кладут его ум и мощь. Муха, влетевшая в

императорский дворец во время церемонии, унижает самодержца.. Природа, считает

он, своей независимостью подает дурной пример; всякое существо, которое монарху

не удается покорить своему беззаконному влиянию, уподобляется в его глазах

солдату, взбунтовавшемуся против своего сержанта в самый разгар сражения; такой

бунт навлекает позор на всю армию и даже на ее полководца: император России -

ее главнокомандующий, и вся его жизнь - битва.

6 А. де Кюстин, т. l6l

 

 

     Астольф де Кюстин Россия в

1839 году

     Впрочем, порой во властном или самовластном взгляде императора

вспыхивают искры доброты, и лицо его, преображенное этой приветливостью,

предстает перед окружающими в своей античной красе. Временами человеколюбие

одерживает в сердце родителя и супруга победу над политикой самодержца.

Монарх, позволяющий себе отдохнуть и на мгновение забывающий о том, что его

дело - угнетать подданных, выглядит счастливым. Мне весьма любопытно

наблюдать за этой битвой между природным достоинством человека и напускной

важностью императора. Именно этим я и занимался, покуда длилась брачная

церемония.

     Император на полголовы выше среднего роста; он хорошо сложен, но немного

скован; с ранней юности он взял привычку, вообще распространенную среди

русских, туго утягивать живот ремнем; обыкновение это позволяет ему выступать

грудью вперед, однако не прибавляет ни красоты, ни здоровья; живот все равно

выпирает и нависает над поясом.

     Этот изъян, виной которому сам император, стесняет свободу его движений,

портит осанку и придает всем его манерам некую принужденность. Говорят, что,

когда император распускает пояс, внутренности его мгновенно возвращаются в

обычное положение, и это причиняет ему сильнейшую боль. Живот можно

замаскировать, но нельзя уничтожить.

     У императора греческий профиль, высокий лоб, слегка приплюснутый сзади

череп, прямой нос безупречной формы, очень красивый рот, овальное, слегка

удлиненное лицо, имеющее воинственное выражение, которое выдает в нем скорее

немца, чем славянина.

     Император очень заботится о том, чтобы походка и манеры его

всегда оставались величавы.

     Он ни на мгновение не забывает об устремленных на него взглядах; он ждет

их; более того, ему, кажется, приятно быть предметом всеобщего внимания. Ему

слишком часто повторяли и слишком много раз намекали, что он прекрасен и

должен как можно чаще являть себя друзьям и врагам России.

Большую часть жизни он проводит на свежем воздухе, принимая парады или

совершая короткие путешествия; поэтому летом на его загорелом лице заметна

белая полоса в том месте, куда падает тень от армейской фуражки; след этот

производит впечатление странное, но не тягостное, ибо нетрудно догадаться о его

происхождении.

     Внимательно вглядываясь в прекрасное лицо этого человека,

распоряжающегося по своему усмотрению жизнями стольких людей, я с невольной

жалостью замечаю, что, когда глаза его улыбаются, губы остаются неподвижны,

если же улыбка трогает его губы, серьезными остаются глаза: это несовпадение

выдает постоянную принужденность, которой вовсе не было видно в лице его

брата Александра,^ быть может, менее правильном, но куда более рас-

полагающем." Император Александр был всегда очарователен, но

162

 

 

     Письмо одиннадцатое

иногда неискренен; император Николай более прям, но неизменно суров, причем

суровость эта иногда сообщает ему вид жестокий и непреклонный; в нынешнем

самодержце меньше обаяния, но больше силы; впрочем, по этой причине ему чаще

приходится пускать эту силу в ход. Обаяние приумножает могущество, преду-

преждая непокорство: этот способ сберегать силы императору Николаю неведом.

Для него главное - повиновение подданных; предшественники его ждали от

подданных любви.

     Императрица в высшей степени изящна, и, несмотря на необычайную худобу,

вся ее фигура дышит неизъяснимым очарованием. Манеры ее отнюдь не надменны,

как мне рассказывали; они выказывают гордую душу, привыкшую смирять свои

порывы. В церкви она была так взволнована, что, как мне показалось, могла каждую

минуту лишиться чувств; несколько раз по лицу ее пробегала судорога, а голова

начинала мелко трястись; ее глубоко посаженные нежные голубые глаза выдают

жестокие страдания, сносимые с ангельским спокойствием; ее взгляд исполнен

чувства и производит впечатление тем более глубокое, что она об этом впечатлении

совершенно не заботится; увядшая прежде срока, она - женщина без возраста,

глядя на которую невозможно сказать, сколько ей лет;

она так слаба, что, кажется, не имеет сил жить: она чахнет, угасает, она больше не

принадлежит нашему миру; это тень земной женщины. Она так и не смогла

оправиться от потрясения, которое пережила в день вступления на престол: весь

остаток своих дней она принесла в жертву супружескому долгу.

Она даровала России слишком много кумиров, а императору - слишком много

детей. "Всю жизнь только и делать, что плодить великих князей: жалкий жребий!.."

     - сказала одна польская дама, не считающая себя обязанной хвалить на словах то,

что она ненавидит в душе.

     Все кругом видят состояние императрицы; никто о нем не

говорит; император любит ее; у нее жар? она не встает с постели? он сам ходит за

ней, как сиделка, бодрствует у ее изголовья, готовит и подносит ей питье; но стоит

ей встать на ноги, и он снова начинает убивать ее суетой, празднествами,

путешествиями, любовью; по правде говоря, если ее здоровье в очередной раз резко

ухудшается, он отказывается от своих планов, но предосторожности, принятые

заранее, внушают ему отвращение; в России все- женщины, дети, слуги, родители,

фавориты- должны до самой смерти кружиться в вихре придворной жизни с

улыбкой на устах.

     Все должно повиноваться замыслам императора, этого солнца умов; его

замысел, замысел одного, становится судьбою всех; чем ближе стоят подданные к

монарху, тем сильнее они от него зависят:

     императрицу эта зависимость губит.

Есть одна вещь, о которой здесь всякий знает, но никто не говорит, ибо здесь

вообще никто не произносит ни единого слова

     163

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

о предметах, могущих живо заинтересовать кого бы то ни было: ни один из

собеседников, ни тот, кто говорит, ни тот, кто слушает, не должен показывать, что

тема их беседы достойна неослабного внимания и способна возбудить

неподдельную страсть. Все могущество языка говорящие пускают в ход ради того,

чтобы изгнать из речей мысль и чувство, не подавая притом вида, что скрывают их,

ибо это выглядело бы неестественно. Величайшая принужденность, являющаяся

следствием этих изумительных стараний - изумительных прежде всего по той

тщательности, с которой они скрываются,- отравляет существование русских.

Стараниями этими они расплачиваются за добровольный отказ от двух величайших

даров Господа, вложившего в человека душу и даровавшего ему слова, чтобы

выражать движения этой души, иначе говоря, давшего человеку

чувство и свободу.

     Чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император

запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию.

Российские политические порядки не выдержали бы и двадцати лет свободных

сношений между Россией и Западной Европой. Не верьте хвастливым речам

русских; они принимают богатство за элегантность, роскошь - за светскость,

страх и благочиние - за основания общества. По их понятиям, быть

цивилизованным - значит быть покорным; они забывают, что дикари иной раз

отличаются кротостью нрава, а солдаты - жестокостью; несмотря на все их

старания казаться прекрасно воспитанными, несмотря на получаемое ими

поверхностное образование и их раннюю и глубокую развращенность, несмотря на

их превосходную практическую сметку, русские еще не могут считаться людьми

цивилизованными. Это татары в военном строю - и не более.

Их цивилизация - одна видимость; на деле же они безнадежно отстали от

нас и, когда представится случай, жестоко отомстят нам

за наше превосходство.

     Нынче утром я поспешно оделся и отправился в дворцовую церковь; покуда

коляска моя катилась следом за экипажем французского посла, я с любопытством

глядел по сторонам. На подступах к дворцу я увидел войска, показавшиеся мне

вовсе не столь великолепными, как о том говорят; впрочем, лошади у военных в

самом деле превосходные. По огромной площади перед императорским дворцом

сновали во всех направлениях экипажи придворных, люди в ливреях и солдаты в

разноцветных мундирах. Красивее всех выглядят казаки. Хотя народу собралось

много, собравшихся никак нельзя было назвать толпой, они терялись среди

здешних просторов.

     Молодые государства, особенно те, которыми правят абсолютные монархи,

изобилуют безлюдными пространствами; люди, лишенные свободы, обитают в

печальных пустынях. Густо населены

     лишь страны свободные.

Выезды 'Придворных, на мой вкус, вполне приличны, хотя и не

164

 

 

     Письмо одиннадцатое

слишком элегантны и опрятны. Кареты, дурно выкрашенные и еще более дурно

отлакированные, тяжеловесны; в них запряжены четверки лошадей в безмерно

длинных постромках.

     Лошадьми, идущими в дышле, правит кучер; мальчишка в длинном

персидском халате наподобие кучерского армяка *, именуемый, насколько я мог

расслышать, фалейтером (по-видимому, от немецкого Vorreiter), едет верхом на

передней лошади, причем, заметьте, на правой, в противоположность обычаям всех

других стран, где форейтор седлает левую лошадь, чтобы оставить свободной

правую руку; седло у форейтора очень плотное, мягкое, как подушка, и сильно

приподнятое спереди и сзади. Вид русских экипажей поразил меня своей

необычностью: живость и норовистость лошадей, не всегда красивых, но неизменно

породистых, ловкость кучеров, пышность нарядов - все это вместе предвещает

зрелища, о великолепии которых мы не имеем ни малейшего понятия; в России

двор- реальная сила, в других же державах даже самая блестящая придворная

жизнь - не более, чем театральное представление.

Я обдумывал эти различия, а также предавался размышлениям о многих

других предметах, навеянным новыми для меня картинами, когда карета моя

остановилась перед грандиозной крытой колоннадой и я увидел шумную

разряженную толпу, составленную из царедворцев чрезвычайно изысканного вида.

Их сопровождали слуги, с виду - да и на деле - весьма дикие, но одетые почти

так же роскошно, как и господа.

     Стараясь поскорее выйти из коляски, чтобы не отстать от людей, вызвавшихся

быть моими провожатыми, я зацепился шпорой за подножку и сильно стукнулся об

нее ногой; поначалу я не обратил на это внимания, но вообразите, какой ужас

испытал я в тот миг, когда, ступив на нижнюю ступеньку великолепной лестницы

Зимнего дворца, увидел, что потерял одну из шпор и, хуже того, каблук одного из

сапог, оторвавшийся вместе с нею! Таким образом, я оказался наполовину разут. А

между тем я вот-вот должен был предстать перед человеком, слывущим столь же

придирчивым, сколь надменным и могущественным: ввиду этого случившееся со

мной незначительное происшествие вырастало в подлинную беду! Как быть?

вернуться к выходу и заняться поисками каблука? Но подъезжающие экипажи

наверняка уже раздавили его. Отыскать потерянный каблук можно было только

чудом, но даже отыщи я его, что бы я стал с ним делать? Понес его во дворец? На

что же решиться? Проститься с французским послом и вернуться домой? Но

поступить так значило бы сразу привлечь к себе внимание; с другой стороны,

показавшись императору без каблука, я рисковал погубить себя в его глазах и в

глазах преданных ему царедворцев, а добровольно

* Длинный халат.

 

 

     Астольф де Кюстин Россия

в 1839 году

     выставлять себя на посмешище - не в моих правилах. Я слишком хорошо знаю,

чем это кончается... Уехать за тысячу лье от дома для того, чтобы по своей воле

навлечь на себя неприятности,- это, на мой взгляд, непростительно. Я не выношу

людей, которые делают глупости, когда у них есть возможность не делать вовсе

ничего.

     Краснея от стыда, я решил, что попытаюсь скрыться в толпе, однако толпы в

России, как я уже сказал, не существует, особенно же одиноко я чувствовал себя на

лестнице нового Зимнего дворца, напоминающей декорацию к опере "Гюстав".

Дворец этот, пожалуй, самый просторный и великолепный из всех дворцов в мире.

Природная робость моя только возросла по вине случившегося со мной смешного

происшествия, но внезапно страх придал мне смелости, и я, хромая", устремился в

глубь огромных зал и богато украшенных галерей, великолепие и протяженность

которых проклинал в душе, ибо и то и другое отнимало у меня всякую надежду

укрыться от пристальных взоров придворных. Русские холодны, лукавы,

насмешливы, остроумны и, как все честолюбцы, не склонны к излишней

чувствительности. Вдобавок они не доверяют иностранцам, ибо, сомневаясь в их

расположении, опасаются их суда, поэтому, еще не узнав путешественника, они

сразу смотрят на него враждебно, тая под внешним гостеприимством

язвительность и хулу.

     Наконец, хотя и не без труда, я добрался до дворцовой церкви, где забыл обо

всем, включая свое дурацкое злоключение, тем более что народу в церкви

собралось очень много, и никто не мог заметить непорядок с моей обувью.

Предвкушение нового для меня зрелища возвратило мне хладнокровие и

самообладание. Я краснел, вспоминая о том смущении, в какое повергло меня

ущемленное тщеславие царедворца; я вновь вошел в роль простого

путешественника, и ко мне вернулось беспристрастие наблюдателя-философа.

Скажу еще несколько слов о своем наряде: накануне он стал предметом

серьезных споров; молодые дипломаты, состоящие при французском посольстве,

советовали мне надеть мундир национальной гвардии, но, побоявшись, что этот

мундир придется императору не по нраву, я остановился на другом: то был мундир

штаб-офицера с эполетами подполковника, ибо таков мой чин.

В ответ я услышал, что наряд мой будет выглядеть непривычно и вызовет у

членов императорской фамилии и у самого императора множество вопросов, иные

из которых могут привести меня в замешательство. Одним словом, предмет

совершенно незначительный привлек к себе неслыханное внимание.

Венчание по греческому обряду продолжительно и величественно.

Пышность религиозной церемонии, как мне показалось, лишь подчеркнула

роскошество церемоний придворных.

     Стены и потолки церкви, одежды священников и служек - все сверкало

золотом и драгоценными каменьями; люди самого непоэтического склада не

смогли бы взирать на все эти богатства без

     i66

 

 

     Письмо одиннадцатое

     восторга. Картина, представшая моему взору, не уступает самым фантастическим

описаниям "Тысячи и одной ночи"; при виде ее вспоминаешь поэму о Лалла Рук

или сказку о волшебной лампе Алладина - ту восточную поэзию, где ощущения

берут верх над чувствами и мыслью.

     Дворцовая церковь невелика по размерам; в ее стенах собрались посланцы

всех государей Европы и, пожалуй, даже Азии; подле них стояли несколько

чужестранцев, которым, подобно мне, было дозволено присутствовать при

церемонии вместе с дипломатическим корпусом, супруги послов и, наконец,

видные придворные сановники; балюстрада отделяла нас от ограды, окружающей

алтарь. Алтарь этот имеет вид довольно низкого квадратного стола. Места перед

алтарем, предназначенные для членов императорской фамилии, были пока

свободны..

     Никогда прежде не случалось мне видеть зрелища столь же великолепного и

торжественного, что и появление императора в этой сверкающей золотом церкви.

Он вошел в сопровождении императрицы; двор следовал за ними; взгляды всех

присутствовавших, включая и меня, обратились вначале на высочайшую чету, а

затем на прочих членов императорской фамилии, среди которых молодожены

затмили всех. Брак по любви между обитателями богатых палат, облаченными в

роскошные одежды, - большая редкость, и это, по всеобщему убеждению,

придавало грядущему событию особый интерес. Что до меня, я мало верю в

подобные чудеса и невольно ищу во всем, что здесь делается и говорится,

политическую подоплеку. Быть может, император и сам искренне верит, что им

движет одна лишь отцовская любовь, однако я не сомневаюсь, что в глубине души

он надеется рано или поздно извлечь из этого брака какую-нибудь выгоду. С

честолюбием дело обстоит так же, как со скупостью: скупцы подчиняются расчету

даже в тех случаях, когда думают, что действуют бескорыстно.

Хотя церковь невелика, а придворных на церемонии присутствовало

множество, все совершалось в безупречном порядке. Я стоял среди членов

дипломатического корпуса, подле балюстрады, отделявшей нас от алтарной части.

Времени у нас было достаточно, и мы могли исследовать черты и жесты всех особ,

которые пришли сюда, повинуясь чувству долга или любопытству. Ничто не

нарушало почтительную тишину. Яркое солнце освещало внутренность церкви,

где, как мне сказали, жара дошла до тридцати градусов. В свите императора

находился татарский хан - данник России, свободный лишь наполовину; на нем

был длинный, расшитый золотом халат и остроконечный колпак, так же

сверкающий золотыми блестками. Этот царек-раб, поставленный в двусмысленное

положение завоевательной политикой его покровителей, счел уместным явиться на

церемонию и просить императора всея Руси принять в число его пажей своего

двенадцатилетнего сына, которого он привез

     i67

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

в Петербург, дабы обеспечить его будущность. Этот падший властитель,

оттеняющий славу властителя торжествующего, напомнил мне о Древнем Риме.

Самые знатные придворные дамы и супруги послов всех держав, среди

которых я узнал мадемуазель Зонтаг, ныне графиню Росси, стояли полукругом,

украшая своим присутствием брачную церемонию; императорская фамилия

находилась в глубине, в прекрасно расписанной ротонде. Позолоченная лепнина,

вспыхивая в ослепительных лучах солнца, окружала своего рода ореолом головы

государя и его детей. Дамские брильянты сверкали волшебным блеском среди

азиатских сокровищ, расцвечивающих стены святилища, где царь в своей

щедрости, казалось, бросал вызов Богу, ибо поклоняясь ему, не забывал о себе. Все

это прекрасно и, главное, необычно для нас, особенно если вспомнить, что еще не

так давно Европа не обращала никакого внимания на свадьбу царской дочери, а

Петр I утверждал, что имеет право завещать престол тому, кому сочтет нужным.

Какой путь проделан за столь короткое время!

Вспоминая о дипломатических и прочих завоеваниях этой державы, которую

правительства цивилизованных стран еще недавно не принимали в расчет,

спрашиваешь себя, не грезишь ли ты наяву. Самому императору, кажется, еще в

новинку то, что происходит на его глазах, ибо он поминутно отрывается от

молитвенника и, делая несколько шагов то вправо, то влево, исправляет ошибки

против этикета, допущенные его детьми или священниками. Отсюда я делаю

вывод, что и двор в России тоже совершенствуется. Жених стоял не на месте, и

император заставлял его то выходить вперед, то отступать назад; великая княжна,

священники, вельможи - все повиновались верховному повелению, не

гнушавшемуся мельчайшими деталями; на мой вкус, ему более подобало бы

оставить все как есть и, находясь в церкви, думать о Боге, а не об отклонениях от

религиозного обряда или придворного церемониала, допущенных его подданными

и родственниками. Но в этой удивительной стране отсутствие свободы сказывается

повсюду, даже у подножия алтаря. В России дух Петра Великого вездесущ и

всемогущ.

     Во время венчания по греческому обряду наступает минута, когда молодые

супруги пьют из одной чаши. Затем в сопровождении священника, совершающего

богослужение, они трижды обходят вокруг алтаря, держась за руки в знак своего

соединения в браке и грядущей верности друг другу. Все эти действия тем более

величавы, что напоминают об обрядах первых христиан.

Затем над головами жениха и невесты поднимают венцы. Венец великой

княжны держал ее брат, наследник престола, которому император, в очередной раз

оторвавшись от молитвенника, сделал замечание относительно его позы, причем в

лице государя непонятным для меня образом соединились в этот миг добродушие

и мелочная требовательность; венец герцога Лейхтенбергского держал граф

i68

 

 

     Письмо одиннадцатое

Пален, русский посол в Париже, сын чересчур прославленного и чересчур

усердного друга Александра. Нынче никто в России не говорит, а может быть, и не

вспоминает ту давнюю историю, что же до меня, то я не мог не думать о ней,

покуда граф Пален с присущей ему благородной простотой исполнял свой долг,

вызывая, без сомнения, зависть всех царедворцев, алчущих монаршьих милостей.

По роли, отведенной графу Палену в церемонии венчания, он должен был

испрашивать благословения небес для внучки Павла I. Странное сближение, но,

повторяю, никто, как мне кажется, о нем не думал, ибо в этой стране политика

имеет обратную силу.

     Лесть видоизменяет в интересах настоящего даже само прошедшее. Кажется,

здесь в чувстве меры нуждаются лишь те, кто не имеет власти. Если бы то

воспоминание, что занимало меня, посетило императора, он не поручил бы

держать венец над головой своего зятя графу Палену. Но в стране, где никто не

пишет и не разговаривает, между сегодняшним и вчерашним днем пролегает

пропасть, отчего власти совершают оплошности и попадают впросак, лишний раз

доказывая, что ощущают себя в безопасности, которая, однако, не всегда

оправданна. Русской политике не помеха ни мнения, ни даже действия подданных;

здесь все зиждется на милости властителя; она заменяет тому, кто ее удостоился

заслуги, честь и, более того, невинность; утратив же ее, человек утрачивает

решительно все. Мы с неким тревожным восторгом смотрели на неподвижные

руки, державшие венцы. Сцена эта длилась долго и, должно быть, тяжело далась ее

участникам.

     Невеста дышит изяществом и чистотой; у нее белокурые волосы и голубые

глаза; лицо ее сияет блеском юности и обличает острый ум и чистое сердце. Эта

принцесса и ее сестра, великая княжна Ольга, показались мне прелестнейшими из

всех дам, увиденных мною при дворе: они равно отмечены и природой и

обществом.

     Когда священник подвел молодоженов к их августейшим родителям, те с

трогательной сердечностью расцеловали их. Мгновение спустя императрица

бросилась в объятия супруга; этот порыв нежности был бы куда более уместен в

дворцовой зале, нежели в церкви, но в России государи везде чувствуют себя, как

дома, даже в доме Божьем. Вдобавок порыв императрицы был, кажется,

совершенно непроизволен и потому не мог никого задеть. Горе тем, кто сочтет

смешным проявление искреннего чувства. Подобные порывы заразительны.

Немецкая сердечность никогда не исчезает бесследно;

впрочем, для того, чтобы сохранить подобную непосредственность на престоле,

нужно иметь чистую душу.

     Перед благословением в церкви, по обычаю, выпустили на волю двух серых

голубей; они уселись на золоченый карниз прямо над головами молодых супругов

и до самого конца церемонии целовались там.

     В России голубей очень любят: их почитают священным

169

 

 

     Астольф де Кюстин Россия

в 1839 году

     символом Святого Духа и не разрешают убивать; к счастью, их мясо

русским не по вкусу.

     Герцог Лейхтенбсргский - высокий, сильный, хорошо сложенный молодой

человек; черты его лица вполне заурядны; глаза красивы, а рот чересчур велик, да к

тому же неправильной формы;

     герцог строен, но в осанке его нет благородства; ему удается скрыть природный

недостаток изящества с помощью мундира, который очень идет ему, но делает его

больше похожим на статного младшего лейтенанта, нежели на принца. Ни один

родственник с его стороны не прибыл в Петербург на его свадьбу.

Во время богослужения ему, казалось, не терпелось остаться наедине с женой;

что же до всех гостей, то их взгляды невольно обратились к голубкам, ворковавшим

над алтарем.

     Я не обладаю ни цинизмом Сен-Симона, ни его слогом, ни простодушной

веселостью писателей доброго старого времени, поэтому увольте меня от изложения

подробностей, как бы забавны они

     ни были.

В эпоху Людовика XIV авторы изъяснялись вольно оттого, что

обращались лишь к людям, говорящим на том же языке и ведущим тот же образ

жизни, что и они сами; тогда существовало общество, но не существовало публики.

Сегодня у нас есть публика, но нет общества. Во времена наших отцов всякий

рассказчик в своем кругу мог позволить себе быть искренним, не опасаясь

последствий; сегодня, когда в салонах смешиваются все сословия, говоруны не

находят себе доброжелательных слушателей и чувствуют себя неуютно. От-

кровенность выражений, характерная для старого времени, кажется дурным тоном

людям, имеющим иные понятия о французском языке. Щекотливостью буржуа

отмечены сегодня и речи французов, принадлежащих к самому отменному обществу;

чем к большему числу людей вы обращаетесь, тем большую серьезность следует вам

хранить: нация требует к себе большего почтения, чем домашний

кружок, как бы изыскан он ни был.

     В том, что касается языковых приличий, толпа куда более требовательна,

нежели двор: чем больше слушателей у дерзких речей, тем менее они приличны.

Вот отчего я не стану рассказывать вам о том, что вызвало улыбку у многих важных

господ и добродетельных дам, собравшихся сегодня утром в дворцовой церкви. Но

я не мог и вовсе не упомянуть об этом забавном эпизоде, так резко

противоречившем величию церемонии и вынужденной серьезности зрителей.

Во время долгого венчания по греческому обряду наступает

мгновение, 'когда все должны пасть на колени. Император, прежде чем сделать это,

оглядел присутствующих придирчивым и не слишком ласковым взглядом.

Казалось, он хотел убедиться, что никто не нарушил обычая, - излишняя

предосторожность, ибо, хотя в церкви находились и католики, и протестанты, ни

одному из этих чуже-

     170

 

 

     Письмо одиннадцатое

 

 

 

 

 

     странцев, разумеется, не пришло на мысль уклониться от формального следования

всем требованиям греческого обряда *.

     Появление у императора сомнений в благонадежности гостей лишний раз

подтверждает то, что я сказал выше о суровой озабоченности, постоянно гложущей

императора.

     Сегодня, когда бунт, можно сказать, носится в воздухе, даже самодержцы, судя

по всему, боятся за свое могущество. Страх этот составляет неприятную и даже

пугающую противоположность с понятием самодержца о его правах, которое

остается неизменным. Абсолютный монарх, испытывающий страх, слишком опасен.

Видя нервную дрожь, слабость и худобу императрицы, размышляя о том, что

пришлось снести этой прелестной женщине во время бунта, совпавшего с ее

вхождением на престол, я говорил себе: "За геройство надо платить!!!" Это -

проявление силы, но силы губительной.

     Я уже сказал вам, что все опустились на колени и последним -

император; венчание окончилось, молодые стали мужем и женой, все поднялись с

колен, и в этот миг священники вместе с хором затянули Те Deum, а на улице

раздались артиллерийские залпы, возвестившие всему городу о завершении

церемонии. Не могу передать, какое действие произвела на меня эта небесная

музыка, смешавшаяся с пушечными выстрелами, звоном колоколов и доносящимися

издалека криками толпы. В греческой церкви музыкальные инструменты под

запретом, и хвалу Господу возносят здесь при богослужении только человеческие

голоса. Суровость восточного обряда благоприятствует искусству: церковное пение

звучит у русских очень просто, но поистине божественно. Мне казалось, что я

слышу, как бьются вдали шестьдесят миллионов сердец - живой

* Опасения императора, пожалуй, поможет объяснить приводимый ниже рассказ, который

прислал мне в январе 1843 года из Рима один из самых правдивых людей, каких мне довелось

встречать. "В последний день декабря,- пишет он,- я зашел в церковь дель Джезу,

украшенную по случаю праздника великолепными гобеленами. Прекрасный алтарь святого

Игнатия, окруженный оградой, сиял огнями. Играл орган, в церкви собрался весь цвет

римского общества; слева от алтаря стояли два кресла. Вскоре в церковь вошли великая

княгиня Мария, дочь российского императора, и ее супруг герцог Лейхтенбсргский в

сопровождении свиты и швейцарских гвардейцев; они заняли приготовленные для них кресла,

и не подумав опуститься на колени, хотя скамеечки для молитвы стояли перед креслами, и

даже не взглянув на святое причастие. Придворные дамы уселись позади принца и принцессы,

так что тем, дабы вести светскую беседу, приходилось поминутно оборачиваться. Два камер-

гера остались стоять, как предписывает этикет. Ризничий решил, что эти господа стоят оттого,

что им некуда сесть, и поспешил принести стулья; увидев это, принц, принцесса и их

окружение разразились совершенно неприличным смехом. Тем временем церковь заполняли

кардиналы, один за другим занимавшие свои места;

последним явился папа; он опустился на колени и простоял так до конца мессы. Отзвучал Те

Dcum - песнь благодарности за милость Господню в истекшем году;

один из кардиналов благословил верующих. Его Святейшество по-прежнему стоял на коленях;

герцог Лейхтенбсргский наконец последовал его примеру, но принцесса

коленях;

     даже не шевельнулась".

     ---.- "irkd^'X.M

     171

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

оркестр, негромко вторящий торжественной песни священнослужителей. Я был

взволнован: музыка заставляет забыть обо всем, даже о деспотизме.

Я могу сравнить это пение без сопровождения только с Miserere исполняемым

в Страстную неделю в Сикстинской капелле в Риме хотя капелла эта нынче -

лишь бледная тень того, чем была прежде. Это руина среди прочих римских руин.

В середине прошедшего столетия, в пору, когда итальянская школа

находилась в самом расцвете своей славы, старинные греческие песнопения были

очень бережно переделаны композиторами, выписанными для этой цели в

Петербург из Рима; чужестранцы эти создали шедевр, ибо все силы своего духа и

ума употребили на то, чтобы не повредить древним творениям. Их труд сделался

классическим, под стать ему и исполнение: партии сопрано, которые исполняются

мальчиками-певчими, ибо женщины в дворцовой церкви не поют, безупречны;

басы сильны, чисты и торжественны,

     Любителю искусств стоит приехать в Петербург уже ради одного русского

церковного пения; piano, forte, самые сложные мелодии исполняются здесь с

глубоким чувством, чудесным мастерством и восхитительной слаженностью;

русский народ музыкален" тот, кто слышал здешний хор, в этом не усомнится. Я

слушал его затаив дыхание, и горевал о том, что рядом со мной нет нашего ученого

друга Мейербера, ибо он один смог бы указать мне источники красот, которые я

чувствую, но не понимаю; он же почерпнул бы в них вдохновение, ибо для него

единственный способ восхититься образцом - сравняться с ним.

Во время исполнения Те Deum, в то мгновение, когда оба хора слились

воедино, раскрылись алтарные врата, и нашим взорам явились священники в

тиарах, усыпанных сверкающими драгоценными камнями, в расшитых золотом

одеждах, на которых величественно покоились их серебристые бороды, иные из

которых доходят до пояса; так же роскошно, как и священники, была одета и

паства. Российский двор великолепен; военные мундиры предстают здесь во всем

своем блеске. Я с восторгом наблюдал, как земное общество с его роскошью и

богатством приносит дань своего уважения царю небесному. Светская публика

слушала священную музыку в молчании и сосредоточении, которые сообщили бы

благолепие и менее возвышенным мелодиям. Божье присутствие освящает даже

придворную жизнь; все мирское отходит на второй план, и всеми помыслами

завладевает небо.

     Архиепископ, совершавший богослужение, не нарушал величия представшей

перед нами картины. Этот старец, сухонький и щуплый, словно ласка, некрасив,

однако он кажется усталым и больным, волосы его посеребрил возраст: старый и

слабый священник не может не внушать почтения. В конце церемонии император

склонился перед ним и почтительно поцеловал ему руку. Самодержец

172

 

 

     Письмо одиннадцатое

никогда не упустит случая показать пример смирения, если ему это выгодно. Я

восхищенно взирал на несчастного архиепископа, который, казалось, еле-еле

держался на ногах в миг своего триумфа, на статного императора, склонявшего

голову перед религиозной властью, на молодоженов, на императорское семейство

и, наконец, на толпу придворных, заполонивших церковь; будь на моем месте

живописец, он нашел бы здесь сюжет, достойный своей кисти.

До богослужения мне казалось, что архиепископ вот-вот лишится чувств;

двор, презрев завет Людовика XVIII: "точность- вежливость королей" - заставил

себя ждать.

     Несмотря на лукавое выражение лица, старец этот внушал мне если не

уважение, то жалость: он был так слаб, так терпеливо сносил все тяготы, что

вызвал у меня сочувствие. Какая разница, отчего он был терпелив - из

благочестия или из честолюбия? так или иначе, терпение его выдержало серьезное

испытание.

     Что же до юного герцога Лейхтенбергского, то, сколько бы я ни смотрел на

него, я не мог проникнуться к нему симпатией. У этого юноши хорошая армейская

выправка, вот и все; облик его доказывает то, что я прекрасно знал и прежде: в

наши дни принцев куда больше, чем дворян. Юный герцог, на мой вкус, выглядел

бы куда уместнее в императорской гвардии, нежели в семействе императора. Ни

одно чувство не отразилось на его лице во время церемонии, которая, однако,

показалась трогательной даже мне, стороннему наблюдателю. Я пришел сюда из

любопытства, но увиденное заставило меня задуматься, императорский же зять,

главное действующее лицо этой церемонии, казался чуждым всему

происходящему. У этого юноши нет собственного лица. Можно подумать, что ему

совершенно не интересно то, что он делает, а собственная его особа ему в тягость.

Видно, что он не ждет доброжелательства от русского двора, где люди расчетливее,

чем при любом другом дворе, и где его внезапное возвышение сулит ему не

столько друзей, сколько завистников. Уважения добиваются не вдруг: я ненавижу

ложные положения и не могу не осуждать - даже сознавая, что я чересчур строг,

     - человека, который по какой бы то ни было причине соглашается поставить себя

в подобное положение. Между тем юный принц имеет некоторое сходство с отцом,

чье лицо было изящным и умным;

     хотя он затянут в русский мундир, столь тесный, что в нем нельзя не выглядеть

скованно, у него, как мне показалось, легкая походка истинного француза; проходя

мимо меня, он и не подозревал, что я ношу на груди предмет, драгоценный для нас

обоих, но гораздо больше - для сына Евгения Богарне. Это арабский талисман,

который господин де Богарне, отец вице-короля Италии и дед герцога

Лейхтенбергского, подарил моей матери в тюрьме, устроенной в бывшем

кармелитском монастыре, накануне казни.

     За венчанием по греческому обряду должна была последовать вторая, католическая

церемония в нарочно отведенной для атого

     173

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

зале дворца. Затем молодоженов и всю императорскую фамилию ждал обед; что

же до меня, не приглашенного ни на католическое богослужение, ни на обед, я

вместе с большинством придворных последовал к выходу и, вдохнув свежий

воздух, выгодно отличавшийся от спертого воздуха внутри церкви, еще раз

порадовался тому, что беда, приключившаяся с моим сапогом, осталась

незамеченной. Правда, пару раз мне со смехом указали на несовершенство моего

туалета, но этим дело и ограничилось. Хорошее ли, плохое ли, ничто из того, что

касается только нас самих, не имеет такого большого значения, как мы думаем.

Вернувшись в гостиницу, я, вместо того чтобы отдыхать, принялся за письмо

к вам. Такова жизнь путешественника.

     Выйдя из дворца, я без труда отыскал свою коляску; повторяю вам, в России

нигде не встретишь большого скопления народа. Она так огромна, что здесь всюду

просторно; это - преимущество страны, где нет нации. Первая же давка, которая

возникнет в Петербурге, окончится плачевно; в обществе, устроенном так, как это,

толпа породит революцию.

     Из-за царящей здесь повсюду пустоты памятники кажутся крошечными; они

теряются в безбрежных пространствах. Колонна Александра благодаря своему

основанию считается более высокой, чем Вандомская колонна; ствол ее высечен из

цельного куска гранита - это самое огромное из всех гранитных изваяний в мире.

И что же? эта громадная колонна, возвышающаяся между Зимним дворцом и

зданиями, стоящими полукругом на противоположном краю площади, напоминает

вбитый в землю колышек, дома же, окружающие площадь, кажутся такими

низкими и плоскими, что могут сойти за изгородь. Вообразите себе огороженное

пространство, на котором могут провести маневры сто тысяч человек и при этом

останется много свободного места: на таких просторах ничто не может выглядеть

огромным. Эта площадь, или, точнее сказать, это русское Марсово поле,

ограничено Зимним дворцом, фасад которого был недавно восстановлен в том

виде, в каком существовал при императрице Елизавете. Фасад этот имеет хотя бы

то преимущество, что позволяет глазу отдохнуть от грубых и пошлых подражаний

афинским и римским памятникам; он выполнен во вкусе регентства, являющемся

не чем иным, как выродившимся стилем Людовика XIV; впрочем, вид его весьма

величествен. Напротив дворца стоят полукругом здания, где размещаются

некоторые министерства; здания эти построены по большей части в

древнегреческом стиле. Что за странная прихоть - возводить храмы во славу

чиновников! Рядом с этой площадью расположено и Адмиралтейство; оно живо-

писно: его невысокие колонны, золоченый шпиль и приделы радуют глаз. С этой

стороны площадь окаймлена зеленой аллеей, придающей ей некоторое

разнообразие. На одном из краев огромного поля высится громада собора Святого

Исаака, бронзовый купол которого наполовину закрыт лесами; еще дальше

виднеются дворец Сената

     174

 

 

     Письмо одиннадцатое

     и другие подражания языческим храмам, в которых, впрочем, размещается

военное министерство; тут же, ближе к Неве, глаз видит - или по крайней мере

старается увидеть- памятник Петру Великому на обломке гранитной скалы,

затерянный среди площади, словно песчинка на морском берегу. Статуя героя

снискала незаслуженную славу благодаря шарлатанской гордыне воздвигнувшей

ее женщины: статуя эта куда ниже своей репутации. Всех поименованных мною

зданий достало бы на застройку целого города, в Петербурге же они не заполняют

одну-единственную площадь - эту равнину, где произрастают не хлеба, но

колонны. С большим или меньшим успехом подражая прекраснейшим творениям

всех времен и народов, русские забывают, что людям не превозмочь природу.

Русские никогда не принимают ее в расчет, и она в отместку подавляет их. Какую

область искусства ни возьми, шедевры всегда создавались людьми, которые

вслушивались в голос природы и понимали ее. Природа есть мысль Господа, а

искусство - отношение человеческой мысли к силе, сотворившей мир и

продлевающей его дни. Художник пересказывает земле то, что услышал на

небесах: он не кто иной, как переводчик Господа, те же, кто творят по

собственному разумению, рождают чудовищ.

     В древности архитекторы громоздили памятники на крутых склонах и в

ущельях, дабы живописность пейзажей умножала впечатление от творений

человеческих. Русские, полагающие, что следуют за древними, а на деле лишь

неумело им подражающие, поступают иначе: они рассеивают свои так называемые

греческие и римские памятники на бескрайних просторах, где глаз едва их

различает. Поэтому, хотя строители здешних городов брали за образец римский

форум, города эти приводят на память азиатские степи *. Как ни старайся, а

Московия всегда останется страной более азиатской, нежели европейской. Над

Россией парит дух Востока, а пускаясь по следам Запада, она отрекается от самой

себя.

     Здания, стоящие полукругом напротив императорского дворца, - не что

иное, как неудачное подражание античному амфитеатру; смотреть на них следует

издали; вблизи видишь только декорацию, которую каждый год приходится

штукатурить и красить, дабы не был так заметен урон, нанесенный суровой зимой.

Древние возводили здания из вечных материалов под ласковым небом, здесь же, в

губительном климате, люди строят дворцы из бревен, дома из досок, а храмы из

гипса; поэтому русские рабочие только и делают, что поправляют летом то, что

было разрушено зимой; ничто не может противостоять здешней погоде - даже

здания, кажущиеся очень древними, были перестроены не далее, как вчера; камень

здесь живет столько, сколько в других краях известь. Гранитный ствол колонны

Александра, этого поразительного творения человека,

* Упрек этот относится лишь к памятникам, построенным при Петре I и после него; в

средние века, возводя Кремль, русские сумели отыскать архитектурный стиль, подобающий

их стране и духу.

     175

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

уже потрескался от морозов; в Петербурге на помощь граниту следует призывать

бронзу - и, несмотря на все это, жители русской столицы неустанно подражают в

своих постройках архитектуре южных городов! Северные пустыни покрываются

статуями и барельефами, призванными запечатлевать исторические события

навеки,- а ведь в этой стране у памятников век даже короче, чем у воспоминаний.

Русские занимаются всем на свете и, кажется, еще не кончив одного дела, уже

спрашивают: когда же мы примемся за другое? Петербург подобен огромным

строительным лесам; леса падут, как только строительство завершится. Шедевр же,

который здесь созидается, принадлежит не архитектуре, но политике; это - новый

Византии, который русские в глубине души почитают будущей столицей России и

мира.

     Напротив дворца ряд расположенных полукругом псевдоантичных зданий

прорезает огромная арка, через которую можно пройти на улицу Морскую; этот

огромный свод с неумеренной пышностью венчает запряженная шестеркой

бронзовых коней колесница, управляемая некоей неведомой мне аллегорической

или исторической фигурой. Не знаю, можно ли отыскать творение более

безобразное, чем эти колоссальные ворота, зияющие на фасаде дома и окруженные

со всех сторон постройками, вполне буржуазный вид которых не мешает воротам в

силу их колоссальных размеров притязать на звание триумфальной арки. У меня нет

ни малейшего желания разглядывать с близкого расстояния этих позолоченных

коней, колесницу и возничего; будь они даже изваяны с безупречным мастерством

     - в чем я отнюдь не уверен, - местоположение их выбрано так неудачно, что они

наверняка не вызовут у меня восхищения. Главное для памятника - его общий

облик; интересоваться деталями имеет смысл лишь тогда, когда прекрасно целое;

что значит тонкость исполнения там, где нет величия замысла? Впрочем, произ-

ведениям русского искусства недостает и того и другого. До сего дня искусство это

держалось по большей части терпением; секрет его в том, чтобы, худо ли, хорошо

ли, подражать другим народам и, не выказывая ни разборчивости, ни вкуса,

переносить на свою почву то, что было изобретено в других краях. Архитекторам,

желающим повторять античные постройки, следовало бы изготовлять точные копии,

да и это уместно, лишь если окружающий пейзаж похож на греческий или римский.

Иначе подражания, как бы колоссальны они ни были, выйдут ничтожными: ведь в

архитектуре величие созидается не размерами стен, но строгостью стиля.

Скульптуры, установленные в Петербурге под открытым небом, напоминают

мне экзотические растения, которые осенью приходится уносить в помещение;

ничто так мало не подобает обычаям и духу русского народа, русской почве и

климату, как эта фальшивая роскошь. Жителям страны, где разница между летней и

зимней температурой доходит до 6о градусов, следовало бы отказаться от

176

 

 

     Письмо одиннадцатое

архитектуры южных стран. Однако русские привыкли обращаться с самой

природой, как с рабыней, и ни во что не ставить погоду. Упрямые подражатели, они

принимают тщеславие за гений и видят свое призвание в том, чтобы воссоздавать у

себя, многократно увеличивая в размерах, памятники всего мира. Этот город с его

гранитными набережными - чудо; но и ледяной дворец, где императрица Елизавета

устроила некогда бал, тоже был чудом; он прожил столько, сколько живут снежные

хлопья, эти сибирские розы.

     Во всех созданиях российских монархов, что мне довелось видеть, просвечивает не

любовь к искусству, но человеческое честолюбие.

Русские обожают хвастаться; от многих из них я слышал среди прочего

уверения в том, что климат в их стране смягчается. Неужели Господь

покровительствует этому тщеславному и алчному народу? Неужели он согласен

даровать ему южное небо и южный воздух? Неужели на наших глазах Лапландия

обзаведется собственными Афинами, Москва станет Римом, а Финский залив

сравняется с Темзой? Разве история народов зависит только от широты и долготы?

Разве на разных театрах вечно разыгрываются одни и те же сцены?

Притязания русских, какими бы смехотворными они ни выглядели, показывают, как

далеко простирается честолюбие этих людей.

     Коляска моя, удаляясь от дворца, быстро катилась по огромной

прямоугольной площади, которую я вам только что описал; внезапно сильный

ветер поднял с земли тучи пыли; сквозь эту движущуюся завесу я едва различал

экипажи, во всех направлениях бороздившие булыжные мостовые города. Летняя

пыль- бич Петербурга; она так ужасна, что я, пожалуй, готов променять ее на

зимний снег. Не успел я вернуться в гостиницу, как разразилась гроза, напугавшая

всех суеверных обитателей города, которые увидели в ней более или менее ясные

предзнаменования; тьма среди бела дня, изнуряющая жара, гром и молния, вслед за

которыми не пролилось ни капли дождя, ветер, едва не сорвавший крыши с домов,

пыльная буря: вот зрелище, которым порадовало нас небо во время брачного пира.

Русские успокаивают себя тем, что гроза продлилась недолго и что воздух после

нее стал гораздо свежее, чем прежде. Я рассказываю о том, что вижу, не принимая

ничьей стороны; я смотрю на все глазами зеваки, внимательного, но в душе

чуждого всему, что свершается в его присутствии. Францию и Россию разделяет

китайская стена - славянский характер и язык. На что бы ни притязали русские

после Петра Великого, за Вислой начинается Сибирь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПИСЬМА ОДИННАДЦАТОГО

     15 июля

Вчера в семь часов вечера вместе с несколькими другими иностранцами я

возвратился во дворец. Нас должны были представить императору и императрице.

177

 

 

     Астольф де Кюстин Россия

в 1839 году

     Видно, что император ни на мгновение не может забыть, кто он и какое

внимание привлекает; он постоянно позирует и, следственно, никогда не бывает

естественен, даже когда высказывается со всей откровенностью; лицо его знает три

различных выражения, ни одно из которых не назовешь добрым. Чаще всего на лице

этом написана суровость. Другое, более редкое, но куда больше идущее к его

прекрасным чертам выражение,- торжественность, и, наконец, третье -

любезность; два первых выражения вызывают холодное удивление, слегка

смягчаемое лишь обаянием императора, о котором мы получаем некоторое понятие,

как раз когда он удостаивает нас любезного обращения. Впрочем, одно

обстоятельство все портит:

     дело в том, что каждое из этих выражений, внезапно покидая лицо императора,

исчезает полностью, не оставляя никаких следов. На наших глазах без всякой

подготовки происходит смена декораций;

     кажется, будто самодержец надевает маску, которую в любое мгновение может

снять. Поймите меня правильно: слово "маска" я употребляю здесь в том значении,

которое диктует этимология. По-гречески лицемерами называли актеров; лицемер

был человек, меняющий лики, надевающий маски для того, чтобы играть в комедии.

Именно это я и хочу сказать: император всегда играет роль, причем

играет с великим мастерством.

     Лицемер, или комедиант, - слова резкие, особенно неуместные в устах

человека, притязающего на суждения почтительные и беспристрастные. Однако я

полагаю, что для читателей умных- а только к ним я и обращаюсь - речи ничего

не значат сами по себе, и содержание их зависит от того смысла, какой в них вклады-

вают. Я вовсе не хочу сказать, что лицу этого монарха недостает честности,- нет,

повторяю, недостает ему одной лишь естественности: таким образом, одно из

главных бедствий, от которых страж-дет Россия, отсутствие свободы, отражается

даже на лице ее повелителя: у него есть несколько масок, но нет лица. Вы ищете

человека -

     и находите только Императора.

На мой взгляд, замечание мое для императора лестно: он добросовестно правит

свое ремесло. Этот самодержец, возвышающийся благодаря своему росту над

прочими людьми, подобно тому как трон его возвышается над прочими креслами,

почитает слабостью на мгновение стать обыкновенным человеком и показать, что он

живет, думает и чувствует, как простой смертный. Кажется, ему незнакома ни одна

из наших привязанностей; он вечно остается командиром, судьей, генералом,

адмиралом, наконец, монархом - не более и не менее*. К концу жизни он очень

утомится, но русский народ- а быть может, и народы всего мира - вознесет его на

огромную

     * Однажды некий русский прибыл из Петербурга в Париж; соотечественница спрашивает

у него: "Как чувствует себя государь? - Прекрасно. - А человек? Человека я не видел". Я

постоянно твержу себе это словцо; русские согласны со мной, но никогда в этом не

признаются.

     178

 

 

     Письмо одиннадцатое

     высоту, ибо толпа любит поразительные свершения и гордится усилиями,

предпринимаемыми ради того, чтобы се покорить.

Люди, знавшие императора Александра, говорят о нем совсем иное:

достоинства и недостатки двух братьев противоположны; они вовсе не были

похожи и не испытывали один к другому ни малейшей приязни. У русских вообще

нет привычки, чтить память покойных императоров, на сей же раз вычеркнуть

минувшее царствование из памяти приказывают разом и чувства и политика. Петр

Великий ближе Николаю, чем Александр, и на него нынче куда большая мода.

Русские льстят далеким предкам царствующих императоров и клевещут на их

непосредственных предшественников.

     Нынешний император оставляет свою самодержавную величавость лишь в

кругу своей семьи. Там он вспоминает, что человеку природой заповеданы

радости, независимые от обязанностей государственного мужа; во всяком случае,

мне хочется верить, что именно это бескорыстное чувство влечет императора к

его домашним; семейственные добродетели, без сомнения, помогают ему править

страной, ибо снискивают ему почтение окружающих, однако

я не думаю, что он чадолюбив по расчету.

     Русские почитают верховную власть как религию, авторитет

которой не зависит от личных достоинств того или иного священника;

российский император добродетелен не по обязанности,

а значит, искренен.

     Живи я в Петербурге, я сделался бы царедворцем не из любви

к власти, не из алчности, не из ребяческого тщеславия, но из желания отыскать

путь к сердцу этого человека, единственного в своем роде и отличного от всех

прочих людей; бесчувственность его - не врожденный изъян, но неизбежный

результат положения,

     которое он не выбирал и которого не в силах переменить.

Отречение от власти, на которую притязают другие, иногда

становится возмездием; отречение от абсолютной власти стало бы

малодушием.

     Как бы там ни было, удивительная судьба российского императора внушает мне

живой интерес и вызывает сочувствие: как не

     сочувствовать этому прославленному изгою?

Я не знаю, вложил ли Господь в грудь императора Николая

сердце, способное к дружбе, .но я чувствую, что надежда убедить в своей

бескорыстной привязанности одинокого правителя, не имеющего себе равных в

окружающем обществе, разжигает мое честолюбие. В отношении нравственном

абсолютный монарх - первая жертва неравенства сословий, и муки его тем

более велики, что, являясь предметом зависти обывателей, они должны казаться

неизлечимыми

     тому, кого они терзают.

Сами опасности, подстерегающие меня, лишь умножают мой

пыл. Как! скажут мне, вы намерены прилепиться сердцем к человеку, в котором

нет ничего человеческого, к человеку, чье суровое лицо

179

 

 

     Астольф де Кюстин

Россия в 1839 году

     внушает уважение, неизменно смешанное со страхом, чей пристальный и твердый

взгляд исключает всякую вольность в обращении и требует покорства, к человеку, у

которого улыбка никогда не появляется одновременно на губах и во взоре, наконец,

к человеку, ни на мгновение не выходящему из роли абсолютного монарха?! А

почему бы и нет? Душевный разлад и мнимая суровость - не вина его, а беда. На

мой взгляд, все это - следствия принуждения и привычки, но не черты характера, и

я, притязающий на постижение скрытой сущности этого человека, на которого вы с

вашими страхами и предосторожностями возводите напраслину, я, догады-

вающийся о том, чего стоит ему исполнение монаршьего долга, не хочу оставлять

этого несчастного земного бога на растерзание безжалостной зависти и лицемерной

покорности его рабов. Увидеть своего ближнего даже в самодержце, полюбить его

как брата - это религиозное призвание, милосердный поступок, священная миссия,

одним словом - дело богоугодное.

     Чем больше я узнаю двор, тем больше сострадаю судьбе человека,

вынужденного им править, в особенности если это двор русский, напоминающий

мне театр, где актеры всю жизнь участвуют в генеральной репетиции. Ни один из

них не знает своей роли, и день премьеры не наступает никогда, потому что

директор театра никогда не бывает доволен игрой своих подопечных. Таким

образом, все, и актеры, и директор, растрачивают свою жизнь на бесконечные

поправки и усовершенствования светской комедии под названием "Северная

цивилизация". Если даже видеть это представление тяжело, то каково же в нем

участвовать!.. Я предпочитаю Азию, там жизнь более гармонична. В России вы на

каждом шагу поражаетесь действию, какое оказывают новые обычаи на вещи и

установления, поражаетесь людской неопытности. Русские старательно скрывают

все это, но достаточно путешественнику приглядеться к их жизни повнимательнее,

и все тайное становится явным.

     Император даже по крови более немец, нежели русский. Красота его черт,

правильность профиля, военная выправка и некоторая скованность манер выдают в

нем скорее германца, нежели славянина. Его германская натура, должно быть,

долго мешала ему стать тем, кем он стал, то есть истинным русским. Кто знает?

быть может, он был рожден простодушным добряком!.. Представьте же себе, что

он должен был вынести ради того, чтобы всецело соответствовать титулу

императора всех славян? Не всякому дано сделаться деспотом; необходимость

постоянно одерживать победы над самим собой, дабы править другими, - вот

возможный источник неумеренности нового патриотизма императора Николая.

Все это не только не отвращает, но, напротив, притягивает меня. Я не могу не

питать сочувственного интереса к человеку, которого страшится весь мир и

который по этой причине заслуживает еще большего сострадания.

i8o

 

 

     Письмо одиннадцатое

Стараясь избавиться от налагаемых им на самого себя ограничений, он

мечется, как лев в клетке, как больной в горячке; он гуляет верхом или пешком,

он устраивает смотр, затевает небольшую войну, плавает по морю, командует

морским парадом, принимает гостей на балу - и все это в один и тот же день;

главный враг здешнего двора- досуг, из чего я делаю вывод, что двор этот

снедаем скукой. Император беспрестанно путешествует; за сезон он преодолевает

1500 АЬС, не допуская и мысли о том, что не всем по силам такие долгие

странствия. Императрица любит мужа и боится его покинуть; она следует за ним,

покуда может, и устает до смерти;

     впрочем, она привыкла к этой суетной жизни. Подобные развлечения необходимы

ее уму, но гибельны для тела.

     Столь полное отсутствие покоя вредит, должно быть, воспитанию детей -

занятию, требующему от родителей степенного образа жизни. Юные великие князья

недостаточно удалены от двора, и всегдашнее легкомыслие придворных, отсутствие

увлекательных и связных бесед, невозможность сосредоточиться, без сомнения,

действуют на их характеры тлетворно. Зная, как проводят они свои дни, приходится

удивляться выказываемому ими уму; судьба их вызывает тревогу, подобно судьбе

цветка, растущего в неподобающем грунте. Россия - страна мнимостей, где все

вызывает недоверие.

     Вчера вечером я был представлен императору, причем не французским

послом, но обер-церемониймейстером. Господин посол предупредил меня о том,

что это - воля самого императора. Не знаю, таков ли обычный порядок, но меня

представил Их Величествам

     именно обер-церемониймейстер.

Все иностранцы, удостоившиеся высокой чести, собрались в одной из

гостиных, через которую Их Величества должны были проследовать в бальную

залу. Гостиная эта расположена перед заново отделанной длинной галереей,

которую придворные видели после пожара впервые. Прибыв в назначенный час,

мы довольно долго ждали появления государя. Среди нас было несколько фран-

цузов, один поляк, один женевец и несколько немцев. Другую половину гостиной

занимали русские дамы, собравшиеся здесь для

того, чтобы развлекать чужестранцев.

     Император принял всех нас с тонкой и изысканной любезностью. С первого

взгляда было видно, что это человек, вынужденный беречь чужое самолюбие и

привыкший к такой необходимости. Все чувствовали, что императору довольно

одного слова, одного взгляда, чтобы составить определенное мнение о каждом из

гостей, а мнение

     императора - это мнение всех его подданных.

Желая дать мне понять, что ему не было бы неприятно, если бы я

познакомился с его империей, император благоволил сказать, что, дабы составить

верное представление о России, мне следовало бы доехать по крайней мере до

Москвы и до Нижнего. "Петербург - русский город, - прибавил он, - но это

не Россия".

     i8i

 

 

     Астольф де Кюстин

     Россия в 1839 году

Эта короткая фраза была произнесена тоном, который трудно забыть, до такой

степени властно, серьезно и твердо он звучал. Все рассказывали мне о

величественном виде императора, о благородстве его черт и стана, но никто не

предупредил меня о мощи его голоса; это голос человека, рожденного, чтобы

повелевать. Голос этот не является плодом особых усилий или длительной

подготовки;

     это дар Божий, усовершенствованный в ходе длительного употребления.

Лицо императрицы при ближайшем рассмотрении выглядит весьма

обольстительно, а голос ее настолько же нежен и проникновенен, насколько

властен от природы голос императора.

     Она спросила меня, приехал ли я в Петербург как обычный путешественник. Я

отвечал утвердительно.

     - Я знаю, вы любознательны, - продолжала она.

     - Да, государыня, - отвечал я, - меня привела в Россию моя

любознательность, и по крайней мере на сей раз я не раскаюсь в том, что покорился

страсти к путешествиям.

     - Вы полагаете? - переспросила она с очаровательной любезностью.

     - Мне кажется, что ваша страна полна вещей столь удивительных, что

поверить в их существование можно, лишь увидев их своими глазами.

     - Я надеюсь, что вы увидите много интересного.

     - Надежда Вашего Величества ободряет меня.

     - Если мы вам понравимся, вы скажете об этом, но напрасно:

вам не поверят; нас знают очень мало и не хотят узнать лучше.

Слова эти, слетевшие с уст императрицы, поразили меня, ибо обличали

озабоченность говорившей. Мне показалось также, что в них она с редкостной

любезностью и простотой выразила свою благосклонность ко мне.

Императрица с первого же мгновения внушает почтение и доверие; видно, что,

несмотря на вынужденную сдержанность речей и придворные манеры, в ней есть

душа, и это несчастье сообщает ей неизъяснимую прелесть. Она больше, чем

Императрица, она - женщина.

     Она показалась мне очень уставшей; худоба ее ужасает. Нет человека,

который не признавал бы, что бурная жизнь убивает государыню, однако, веди она

жизнь более покойную, она умерла бы от скуки.

Празднество, начавшееся после того, как мы были представлены,- одно из

самых пышных, какие мне довелось видеть в своей жизни. Это настоящая феерия,

причем холодноватое великолепие обычных балов оживлялось восторженным

изумлением, какое вызывали у придворных все залы восстановленного за год

дворца; восторги эти придавали происходящему некоторый драматический

интерес. Каждый зал, каждая роспись становились предметом удив-

i8a

 

 

     Письмо одиннадцатое

ления для самих русских, бывших свидетелями пожара и впервые переступивших

порог этого великолепного здания с тех пор, как по воле земного бога храм его

восстал из пепла. "Какое усилие воли!" - думал я при виде каждой галереи,

каждой мраморной статуи, каждого живописного полотна. Хотя все эти украшения

были восстановлены не далее, как вчера, стилем своим они напоминают то

столетие, когда дворец был построен; все, что представало моим глазам, казалось

мне уже древним; в России подражают всему, даже времени. Чудеса эти внушали

толпе восхищение поистине заразительное; видя триумф воли одного человека и

слыша восклицания других людей, я сам начинал уже куда меньше возмущаться

ценой, в которую стало царское чудо. Если я поддался этому воздействию по

прошествии двух дней, как же снисходительно следует относиться к людям,

рожденным в этой стране и всю жизнь дышащим воздухом этого двора!.. иными

словами, России, ибо все подданные этой огромной империи дышат воздухом

двора. Я не говорю о крепостных, да, впрочем, и они - постольку, поскольку

состоят в сношениях с помещиками,- испытывают влияние мысли государя,

единовластно одушевляющей империю; для крестьян их хозяин - воплощение

верховного владыки; в России повсюду, где есть люди покорствующие и люди

повелевающие, незримо присутствуют образы императора и его двора.

В других краях бедный человек - либо нищий, либо разбойник;

в России он - царедворец, ибо здесь низкопоклонники-царедворцы имеются во

всех сословиях; вот отчего я говорю, что вся Россия - это двор императора и что

между чувствами русских помещиков и чувствами европейских дворян старого

времени существует та же разница, что и между низкопоклонством и

аристократизмом, между тщеславием и гордостью! одно убивает другое; впрочем,

настоящая гордость повсюду такая же редкость, как и добродетель. Вместо того,

чтобы проклинать низкопоклонников, как делали Бомарше и многие другие,

следует пожалеть этих людей, которые, что ни говори, тоже люди. Бедные

низкопоклонники!.. они вовсе не чудовища, сошедшие со страниц современных

романов и комедий либо революционных газет; они просто-напросто слабые,

развращенные и развращающие существа; они не лучше, но и не хуже других,

однако подвергаются большим искушениям. Скука - язва богачей;

однако она - не преступление; тщеславие и корысть - пороки, для которых двор

служит благодатной почвой,- сокращают жизнь прежде всего самим придворным.

Но если царедворцы мучимы более сильными страстями, они ничуть не более

порочны, чем все прочие люди, ибо они не искали и не выбирали своего

положения. Наши мудрецы сделали бы важное дело, если бы сумели втолковать

толпе, что ей следует пожалеть обладателей тех фальшивых благ, которым она

завидует.

     Я видел людей, танцевавших на том месте, где год назад едва не

183

 

 

     Астольф де Кюстин

Россия в 1839 "'ДУ

     погибли под обломками дворца они сами и где сложили голову многие другие люди

     - сложили голову ради того, чтобы двор смог предаться увеселениям точно в день,

назначенный императором.

     Все это казалось мне не столько прекрасным, сколько удивительным;

философические размышления непременно омрачают мне любые русские праздники

и торжества: в других странах свобода рождает веселость, плодящую иллюзии; в

России деспотизм умножает раздумья, прогоняющие очарование, ибо тот, кто

мыслит, не

     склонен к восторгам.

Наиболее распространенный в этих краях танец не препятствует задумчивости:

танцующие степенно прохаживаются под музыку;

каждый кавалер ведет свою даму за руку, сотни пар торжественно пересекают

огромные залы, обходя таким образом весь дворец, ибо людская цепь по прихоти

человека, возглавляющего шествие, вьется по многочисленным залам и галереям; все

это называется - танцевать полонез. Один раз взглянуть на это зрелище забавно, но я

полагаю, что для людей, обреченных танцевать этот танец всю жизнь,

бал очень скоро превращается в пытку.

     Петербургский полонез возвратил меня во времена Венского конгресса 1814

года, когда я сам танцевал полонез на большом балу. Тогда на европейских

празднествах никто не соблюдал этикета;

     величайшие государи развлекались бок о бок с простыми смертными. Случай

поместил меня между российским императором Александром и его супругой,

урожденной принцессой Баденской. Я принимал участие в общем шествии, весьма

смущенный тем, что невольно оказался вблизи этих августейших особ. Внезапно

цепь танцующих пар по непонятной причине остановилась, музыка же продолжала

звучать. Император нетерпеливо перегнулся через мое плечо и очень резко сказал

императрице: "Двигайтесь же!" Императрица обернулась и, увидев за моей спиной

императора в паре с женщиной, за которой он уже несколько лет открыто ухаживал,

произнесла с непередаваемой интонацией: "Вежлив, как всегда!" Самодержец

взглянул на меня и прикусил губу. Тут пары двинулись

вперед - танец возобновился.

     Большая галерея, стены которой до пожара были побелены,

а теперь целиком покрыты позолотой, восхитила меня. Несчастье сослужило

хорошую службу императору, обожающему роскошь... я хотел назвать ее царской,

но слово это не выражает в полной мере здешнего великолепия; слово

божественная лучше передает мнение

     верховного правителя России о себе самом.

Послы всех европейских держав были приглашены на бал, где могли убедиться

в том, какие чудеса творит российское правительство, столь сурово бранимое

обывателями и вызывающее столь сильную зависть и столь безудержное

восхищение у политиков, людей сугубо практических, которые поражаются в

первую очередь простоте деспотического механизма. Громаднейший дворец в мире,

184

 

 

     Письмо одиннадцатое

восстановленный за один год,- какой источник восторгов для

людей, привыкших существовать вблизи трона.

     Великих результатов нельзя достичь, не пойдя на великие жертвы; единоначалие,

могущество, власть, военная мощь - здесь все это покупается ценою свободы, а

Франция купила политическую свободу и промышленные богатства ценою

древнего рыцарского духа и старинной тонкости чувств, именовавшейся некогда

национальной гордостью. На смену этой гордости пришли иные добродетели,

менее патриотические, но более всеобщие: человеколюбие, религия, милосердие.

Весь мир признает, что во Франции сегодня куда больше истинно верующих, чем

во времена всемогущества церкви. Желая сохранить достоинства

взаимоисключающие, мы теряем те достоинства, что годны всегда и всюду. Вот

чего не понимают мои соотечественники, притязающие на то, чтобы все

разрушить и одновременно все сберечь. Всякое правительство имеет нужды, с

которыми ему следует смириться и которые ему следует уважать, если оно

не хочет погибнуть.

     Мы же хотим быть коммерсантами, как англичане, свободными,

как американцы, ветреными, как поляки в эпоху сеймов, воителями, как русские, и,

следственно, не становимся ничем. Здравый смысл нации состоит в том, чтобы

угадать и выбрать себе цель в согласии со своим духом, а затем решиться на все

жертвы, необходимые для достижения этой цели, поставленной природой и

историей. Именно

     в этом - сила Англии.

Франции недостает здравомыслия в идеях и умеренности в желаниях.

Она великодушна, даже смиренна, но она не умеет пускать

в ход и направлять свои силы. Она идет куда глаза глядят. Страна, где со времен

Фенелона только и разговоров, что о политике, и по сей день не имеет ни власти,

ни управления. Все кругом видят зло и оплакивают его, что же до средства от него

избавиться, каждый ищет его, повинуясь голосу собственных страстей, и,

следственно, никто его не находит: ведь страсти способны убедить лишь того, кто

им подвластен.

     Тем не менее истинно приятную жизнь можно вести только

в Париже; там люди развлекаются, браня все кругом; в Петербурге же люди

скучают, все кругом расхваливая; впрочем, наслаждение не является целью

жизни; оно не является таковой даже для отдельных

личностей, о нациях же не приходится и говорить.

Как ни раззолочена бальная зала Зимнего дворца, но галерея, где был

сервирован ужин, показалась мне еще более достойной восхищения. Она пока не

совсем отделана, но светильники из белой бумаги, развешанные по случаю бала в

царских хоромах, выглядели так фантастично, что пришлись мне по душе.

Конечно, волшебному дворцу пристало иное освещение, но сегодня здесь было

светло, как днем: мне этого довольно. Благодаря успехам промышленности

i85

 

 

     Астольф де Кюстин

Россия в 1839 году

     французы забыли, что такое свеча; в России же, как мне показалось, до сих пор

употребляют самые настоящие восковые свечи. Стол ломится от яств; все на

царском пиру было таким колоссальным, всего было так много, что я не знал, чему

дивиться больше: величию целого или обилию частей. Вокруг одного стола,

накрытого в одной зале, разместилась тысяча человек.

В число всех атих гостей, более или менее блистающих золотом и

брильянтами, входил и киргизский хан, которого я видел утром в церкви вместе с

сыном и свитой; заметил я также и старую царицу Грузии, вот уже три десятка лет

как лишившуюся трона. Несчастная женщина бесславно прозябает при дворе тех,

кто отнял у нее корону. Она внушила бы мне глубочайшую жалость, если бы не

походила так сильно на восковую фигуру из музея Курция. Лицо у нее обветренное,

как у солдата, проведшего жизнь в походах, а наряд смехотворен. Мы слишком

охотно смеемся над несчастьем, когда оно предстает перед нами в уродливом виде;

став смешным, несчастье теряет право на сострадание. Слыша о плененной царице

Грузии, готовишься увидеть красавицу, видишь же нечто противоположное, а ведь

сердце человеческое очень скоро делается несправедливым к тому, что не нравится

глазам: в атом угасании жалости мало великодушия, но, признаюсь, я не мог

сохранять серьезность, заметив на голове у царицы нечто вроде кивера, ук-

рашенного весьма своеобразной вуалью; остальной наряд был выдержан в том же

духе, что и головной убор, причем если все придворные дамы явились на бал в

платьях со шлейфами, то восточная царица надела платье укороченное и расшитое

без всякой меры. Одеяние ее было настолько безвкусно, лицо выражало такую

смесь скуки и низкопоклонства, черты были настолько безобразны, а манеры

настолько неловки, что она вызывала разом и смех, и страх. Повторю еще раз: не

для того мы ездим так далеко, чтобы принуждать себя сострадать людям

неприятным.

     Национальный наряд русских придворных дам величественен и дышит

стариной. Голову их венчает убор, похожий на своего рода крепостную стену из

богато разукрашенной ткани или на невысокую мужскую шляпу без дна. Этот

венец высотой в несколько дюймов, расшитый, как правило, драгоценными

камнями, приятно обрамляет лицо, оставляя лоб открытым; самобытный и

благородный, он очень к лицу красавицам, но безнадежно вредит женщинам

некрасивым. Увы, при русском дворе их немало: старики и старухи так дорожат

своими придворными должностями, что ездят ко двору до самой смерти! Вообще,

повторяю, в Петербурге красивые женщины встречаются редко, однако в большом

свете изящество и обаяние с успехом возмещают недостаточную правильность черт

и стройность форм. Впрочем, всеми названными достоинствами обладают

некоторые грузинки. Светила вти блистают среди северных женщин, словно звезды

среди бездонного южного неба. Парадные

     i86

 

 

     Письмо одиннадцатое

     платья с длинными рукавами и шлейфом сообщают облику женщин

нечто восточное и радуют глаз.

     Одно странное происшествие помогло мне оценить, сколь безупречна

любезность императора.

     Во время бала церемониймейстер объяснил нам, иностранцам, впервые

присутствующим на придворном празднестве, какие места за столом следует нам

занять. "Когда танцы прервутся, - сказал он каждому из нас,- вы пойдете вслед

за всеми в галерею; там вы увидите большой накрытый стол; ступайте направо и

садитесь на

     любые свободные места".

В галерее был всего один огромный стол на тысячу персон,

предназначенный для дипломатического корпуса, иностранных гостей и русских

придворных. Однако у дверей справа стоял маленький круглый стол на восемь

персон.

     В число гостей-иностранцев входил один женевец, юноша образованный и

остроумный; нынче вечером он представился императору в мундире национального

гвардейца, который русский государь не слишком жалует; тем не менее юный

швейцарец чувствовал себя во дворце, как дома; то ли по природной самоуверен-

ности, то ли по республиканской развязности, то ли по простоте душевной он,

казалось, вовсе не заботился ни об особах, его окружающих, ни о впечатлении, им

производимом. Я завидовал его совершенной непринужденности, мне отнюдь не

свойственной. Впрочем, несмотря на разность нашего поведения, оба мы преуспели

одинаково: император обошелся с нами обоими равно любезно.

Одна опытная и' остроумная особа полушутя, полусерьезно посоветовала мне,

если я хочу произвести благоприятное впечатление на государя, смотреть на него

почтительно и робко. Совет этот был совершенно излишен, ибо я дик от природы:

мне было бы не под силу зайти в хижину угольщика и свести с ним знакомство -

что же говорить об императоре! Немецкая кровь дает себя знать;

итак, сама природа вложила в меня довольно застенчивости и сдержанности,

чтобы успокоить тревогу государя, который был бы так велик, как ему хочется,

если бы меньше пекся о почтительности подданных. Вот новое подтверждение

моей мысли о том, что при русском дворе вся жизнь уходит на генеральные

репетиции! Впрочем, тревога эта не всегда владеет императором. Сейчас я

приведу вам доказательство природного великодушия российского монарха.

Я уже сказал, что женевец, ничуть не разделявший мою старомодную

робость, менее всего заботился о соблюдении приличий. Это понятно: он молод и

исповедует идеи своего века; всякий раз, когда император заговаривал с ним, я не

без зависти любовался его

     уверенным видом.

Вскоре, однако, швейцарец подвергнул любезность Его Величества

решительному испытанию. Войдя в пиршественную залу, республиканец,

согласно полученным нами указаниям, двинулся

i87

 

 

     Астольф де Кюстин

Россия в 1839 году

     вправо, увидел маленький круглый стол и бесстрашно уселся за него в полном

одиночестве. Несколько мгновений спустя, когда гости заняли свои места за

большим столом, император вместе с несколькими офицерами из числа его

приближенных сел за маленький стол напротив почтенного национального

гвардейца из Женевы. Должен вам сказать, что императрицы за этим столом не

было. Путешественник остался на своем месте, сохраняя ту непоколебимую

уверенность в себе, которая так восхищала меня в нем и которая в этот миг

превратилась в государственную доблесть.

     Одного места за маленьким столом недостало, поскольку император не

рассчитывал на девятого сотрапезника. Однако с любезностью, безупречная

элегантность которой стоит деликатности добрых душ, он тихо приказал слуге

принести еще один стул и прибор, что и было исполнено без шума и суеты.

Место мое за большим столом находилось неподалеку от маленького стола, за

которым сидел император, поэтому поступок его не ускользнул от моего внимания,

равно как, впрочем, и от внимания того, кто послужил его причиной. Однако этот

счастливец не только не смутился тем, что занял чужое место и нарушил волю

государя, но невозмутимо продолжил свой разговор с соседями по столу. Быть

может, он поступает так из чуткости, говорил я себе, быть может, он не хочет

привлекать к себе внимания и просто-напросто дожидается мгновения, когда

император встанет из-за стола, чтобы подойти к нему и объясниться. Ничего

подобного!.. Ужин окончился, но мой герой и не подумал попросить прощения,

находя, по всей вероятности, оказанную ему честь вполне естественной. Должно

быть, вечером, возвратясь домой, он бестрепетной рукой занесет в свой дневник:

"ужинал с императором". Впрочем, Его Величество довольно скоро лишил его

этого удовольствия: он встал из-за стола прежде гостей и стал прогуливаться за

нашими спинами, требуя, однако, чтобы никто не трогался с места. Наследник

сопровождал отца:

     я видел, как он остановился за спиной английского вельможи маркиза *** и

обменялся шутливыми репликами с юным лордом ***, сыном этого маркиза.

Англичане, которые, как и все прочие гости, продолжали сидеть за столом,

отвечали императору и наследнику, не прекращая трапезы и не поворачиваясь.

Выказав эту английскую вежливость, лорды помогли мне понять, что

российский император держит себя проще, чем иные частные лица.

Я никак не ожидал, что на этом балу испытаю наслаждение, никак не связанное с

лицами и предметами, меня окружавшими;

     я говорю о впечатлении, произведенном на меня величественными явлениями

природы. Ртутный столбик поднялся до go градусов, и, несмотря на вечернюю

свежесть, во дворце было очень душно. Выйдя из-за стола, я поспешил укрыться в

амбразуре распахнутого окна. Там, совершенно забыв обо всем, что меня окружает,

я залю-

     i88

 

 

     Письмо одиннадцатое

     бовался игрой света, какую можно увидеть только на севере, в чудесные по своей

ясности белые ночи. Черные, тяжелые грозовые тучи полосовали небо; часы

показывали половину первого пополуночи;

     в это время года ночи в Петербурге так коротки, что их едва успеваешь заметить;

утренняя заря уже занималась над Архангельском; ветер стих, и в просветах между

неподвижными тучами белело небо; казалось, серебристые клинки рассекают

наброшенное на него плотное шитье. Свет небес отражался в невских водах,

пребывавших в полной неподвижности, ибо волны залива, все еще волнуемого

давешней бурей, шли навстречу течению реки и останавливали его, придавая

поверхности Невы сходство с молочным морем или перламутровым озером.

Передо мной простиралась большая часть Петербурга с его набережными и

шпилями; то была картина, достойная кисти Брейгеля Бархатного. Краски этой

картины не поддаются описанию;

     главы собора Святого Николая синели на фоне белого неба; над портиком Биржи -

греческого храма, с театральной помпезностью возведенного на оконечности

одного из островов, в том месте, где река разделяется на два главных рукава,- еще

сверкали остатки иллюминации; освещенные колонны здания, безвкусность

которого не была заметна в такой час и на таком расстоянии, отражались в реке,

рисуя на ее белой поверхности золотистый фронтон и перистиль; весь город,

казалось, окрасился в тот же синий цвет, что и собор Святого Николая, и

уподобился заднему плану, который часто встречается в картинах старых мастеров;

эта фантастическая картина, написанная на ультрамариновом фоне в позолоченной

раме окна, каким-то сверхъестественным образом противоречила роскошному

убранству и искусственному освещению дворца. Казалось, будто город, небо, море,

вся природа, соперничая с дворцом, желали по-своему отпраздновать свадьбу

дочери того, кто повелевает всеми этими просторами. Вид неба был настолько

поразителен, что человек с воображением мог бы счесть, что во всей Российской

империи, от Лапландии до Крыма и Кавказа, от Вислы до Камчатки, царь небесный

подает какой-то знак царю земному. Северное небо щедро на предзнаменования. Во

всем этом таилось нечто удивительное и даже прекрасное.

Я все глубже и глубже погружался в созерцание, как вдруг нежный и

проникновенный голос пробудил меня от грез.

     - Что вы здесь делаете? - спросил голос.

     - Сударыня, я восхищаюсь; сегодня я только это и делаю. Я поднял глаза и

увидел императрицу. Мы были одни в амбразуре этого окна, напоминавшего

открытую беседку над Невой.

     - Что до меня, - сказала императрица, - то я задыхаюсь; это куда менее

поэтично. Впрочем, у вас есть все основания восхищаться этим видом; он в самом

деле великолепен.

     Она принялась смотреть в окно вместе со мной.

189

 

 

     Астольф де Кюстин

Россия в 1839 году

     - Я уверена,- продолжала она,- что во всем этом дворце мы единственные,

кто обращает внимание на эту игру света.

     - Все, что я вижу здесь, ново для меня, сударыня; я никогда не прощу себе,

что не приехал в Россию, когда был молод.

     - Сердце и воображение всегда молоды.

Я не осмелился отвечать, ибо императрица точно так же, как и я, уже вовсе не

молода, и мне не хотелось напоминать ей об этом;

у меня могло недостать времени и храбрости уверить ее, что бег времени не

должен ее печалить, ибо ей есть откуда черпать утешение. Покидая меня, она

сказала с присущим ей изяществом: "Я сохраню в памяти этот вечер, когда

страдала и восхищалась вместе с вами". Затем она добавила: "Я не ухожу, мы еще

увидимся".

     Я близок с польским семейством, к которому принадлежит женщина,

пользующаяся особым расположением императрицы. Баронесса***, урожденная

графиня***, воспитывавшаяся в Пруссии вместе с дочерью короля, последовала за

принцессой в Россию и никогда не разлучалась с нею; она вышла замуж в

Петербурге, где живет на положении подруги императрицы. Подобное постоянство

чувства делает честь им обеим. По-видимому, баронесса*** сказала обо мне

императору и императрице несколько добрых слов, а моя природная скромность -

лесть особенно тонкая оттого, что невольная, - довершила мой триумф.

Выходя из пиршественной залы и направляясь в бальную, я снова подошел к

окну. На сей раз оно выходило во внутренний двор, и здесь глазам моим предстало

зрелище совсем иного свойства, хотя и столь же неожиданное и удивительное, что

и заря над Петербургом. То был внутренний двор Зимнего дворца, квадратный, как

и двор Лувра. Покуда длился бал, двор этот постепенно заполнялся народом; тем

временем сумерки рассеялись, взошло солнце; глядя на эту немую от восхищения

толпу - этот неподвижный, молчаливый и, так сказать, завороженный роскошью

царского дворца народ, с робким почтением, с некоей животной радостью

вдыхающий ароматы господского пира, - я ощутил радость. Наконец-то я увидел

русскую толпу; там внизу собрались одни мужчины; их было так много, что они

заполнили весь двор до последнего дюйма... Однако развлечения народа,

живущего в деспотических странах, не внушают мне доверия, если совпадают с

забавами монарха; я убежден, что единственные неподдельные чувства, живущие в

груди людей при самодержавном правлении, - это страх и подобострастие у

низших сословий, гордыня и лицемерное великодушие - у высших.

На петербургском празднестве я то и дело вспоминал путешествие

императрицы Екатерины в Крым и выстроенные вдоль дороги, в четверти лье одна

от другой, деревни, состоящие из одних раскрашенных фасадов; их возвели здесь

из досок, дабы уверить победоносную государыню в том, что в се царствование

посреди пустыни выросли деления. Подобные мысли до сих пор владеют русскими

IQO

 

 

     Письмо одиннадцатое

умами; всякий стремится скрыть от взоров победителя свои беды и явить его очам

сплошное благоденствие. Дабы угодить тому, кто, по всеобщему убеждению,

желает и добивается всеобщего блага, люди ополчаются против истины, грозя ей

заговором улыбок. Император - единственный живой человек во всей империи;

ведь есть - еще не значит жить!..

     Следует, однако, признать, что народ, толпившийся во дворе, оставался там,

можно сказать, по доброй воле; мне показалось, что никто не принуждал этих

простолюдинов собраться под окнами императора и притворяться веселыми;

значит, они и впрямь веселились, но источником их веселья были забавы господ,

они веселились зело печально, как говорит Фруассар. Впрочем, прически женщин

из простонародья, ослепительные шерстяные или шелковые пояса мужчин в

русских, то есть персидских, кафтанах прекрасного сукна, многообразие красок,

неподвижность людей - все это вместе напоминало мне огромный турецкий

ковер, которым покрыл двор тот волшебник, что творит все здешние чудеса.

Партер из голов - вот прекраснейшее украшение императорского дворца в

первую брачную ночь его дочери; российский монарх был того же мнения, что и я,

ибо любезно обратил внимание иностранцев на эту молчаливую толпу, одним

своим присутствием доказывавшую, что она разделяет с государем его радость.

Тень народа преклоняла колени перед невидимыми богами. Их Величества суть

божества этого Элизиума, обитатели которого, обрекшие себя на смирение, с

восторгом вкушают блаженство, составленное из лишений и жертв.

Я замечаю, что веду здесь такие речи, какие в Париже ведут радикалы; в

России я стал демократом, но это не помешает мне оставаться во Франции

убежденным аристократом; все дело в том, что крестьянин, живущий в

окрестностях Парижа, или наш мелкий буржуа куда более свободны, чем помещик

в России. Только тот, кто путешествовал, знает, до какой степени подвержено

человеческое сердце оптическим обманам. Наблюдение это подтверждает мысль

госпожи де Сталь, сказавшей, что всякий француз "либо завзятый якобинец, либо

неистовый роялист".

     Я возвратился к себе, ошеломленный величием и щедростью императора и

изумленный бескорыстным восхищением, с каким народ глядит на богатства,

которых он не имеет, которых у него никогда не будет и которым он даже не

осмеливается завидовать. Если бы я не знал, сколько самовлюбленных

честолюбцев плодит ежедневно свобода, я с трудом поверил бы, что деспотизм

мог породить столько бескорыстных философов.

 

Маркиз де Кюстин. Путешествие по России в 1839 году     Следующая страница

 

Смотрите также:

 

Русская история 

 

 Россия - Тюрьма народов

французского маркиза Астольфа де Кюстина (1790— 1857), писателя и путешественника. Кюстин писал: «Сколь ни необъятна эта

 

 Славное было время! Были явные поцелуи, были и тайные

Подробное описание закусочного стола находим и в записках Астольфа де Кюстина о поездке по России в 1839 году

 

 Все войны Наполеона. ВОЙНЫ ЭПОХИ ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ...

... дошел до Франкфурта-на-Майне. Дюмурье в это ... отца знаменитого путешественника маркиза Астольфа де Кюстина, ...
www.bibliotekar.ru/encW/100/66.htm

 

БРОКГАУЗ И ЕФРОН. Подушная подать. Введение в России подушной ...

При Николае I по указу 9 ноября 1839 г. П. оклад был переложен на серебро и ... При переводе в 1839 г. на серебро

 

 Император Николай Первый

 

 император Николай 1 Первый Павлович

 

 Николай 1 Первый. Смерть императора

 

 Россия эпохи Николая I. Внутренняя политика императора Николая ...

 

 Император Николай 1 Первый. Внешняя политика Николая I

 

 Повеление императора Николая 1 о шестилетнем мальчике Николае ...

 

 БРОКГАУЗ И ЕФРОН. император Николай I - император Всероссийский ...

 

 Император Николай 1 Павлович

 

 Коронация Николая 1 Первого