Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Возвращение в Слободу

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 36. Возвращение в Слободу

 

 

     Поразив ужасом Москву,  царь захотел явиться милостивым и великодушным.

По приказанию его темницы были отперты,  и заключенные,  уже не чаявшие себе

прощения,  все освобождены.  Некоторым Иоанн послал подарки. Казалось, давно

кипевшая в  нем  и  долго разгоравшаяся злоба разразилась последнею казнью и

вылетела из души его,  как пламенный сноп из горы огнедышащей.  Рассудок его

успокоился, он перестал везде отыскивать измену.

     Не  всякий  раз,  после  безвинной крови,  Иоанн  предавался угрызениям

совести.  Они  зависели также  от  других обстоятельств.  Небесные знамения,

внезапно ударивший гром,  проявление народных бедствий устрашали его  чуткое

воображение и  подвигали его иногда на  всенародное покаяние;  но,  когда не

случалось ни знамений, ни голода, ни пожаров, внутренний голос его молчал, и

совесть  дремала.  Так  и  в  настоящее  время  состояние души  Иоанна  было

безмятежно.  Он чувствовал после совершенных убийств какое-то удовлетворение

и  спокойствие,  как  голодный,  насытившийся пищей.  Более  из  привычки  и

принятого правила,  чем от потребности сердца,  он,  возвращаясь в  Слободу,

остановился на несколько дней молиться в Троицкой лавре.

     Во всю дорогу пристава,  ехавшие перед ним, бросали горстями серебряные

деньги нищим,  а  уезжая из Лавры,  он оставил архимандриту богатый вклад на

молебны за свое здравие.

     В Слободе между тем готовилось никем неожиданное событие.

     Годунов,  посланный  вперед  приготовить государю  торжественный прием,

исполнив свое поручение, сидел у себя в брусяной избе, облокотясь на дубовый

стол, подперши рукою голову. Он размышлял о случившемся в эти последние дни,

о казни, от которой удалось ему уклониться, о загадочном нраве грозного царя

и  о  способах сохранить его милость,  не  участвуя в  делах опричнины,  как

вошедший слуга  доложил,  что  у  крыльца дожидается князь  Никита Романович

Серебряный.

     Годунов при этом имени в удивлении встал со скамьи.

     Серебряный был опальник государев,  осужденный на  смерть.  Он  ушел из

тюрьмы,  и  всякое сношение с ним могло стоить головы Борису Федоровичу.  Но

отказать  князю  в   гостеприимстве  или  выдать  его  царю  было  бы  делом

недостойным,  на  которое  Годунов не  мог  решиться,  не  потеряв народного

доверия,  коим он более всего дорожил.  В то же время он вспомнил,  что царь

находится теперь в милостивом расположении духа, и в один миг сообразил, как

действовать в этом случае.

     Не выходя на крыльцо встречать Серебряного,  он велел немедленно ввести

его в избу.  Посторонних свидетелей не было,  и,  положив раз принять князя,

Годунов не захотел показать ему неполное радушие.

     - Здравствуй,  князь, - сказал он, обнимая Никиту Романовича, - милости

просим,  садись;  как же ты решился вернуться в Слободу,  Никита Романыч? Но

дай сперва угостить тебя, ты, я чаю, с дороги устал.

     По  приказанию Годунова поставили на  стол  закуску и  несколько кубков

вина.

     - Скажи,  князь,  -  спросил Годунов заботливо,  -  видели тебя, как ты

взошел на крыльцо?

     - Не знаю,  - отвечал простодушно Серебряный, - может быть, и видели; я

не хоронился, прямо к твоему терему подъехал. Мне ведомо, что ты не тянешь к

опричнине.

     Годунов поморщился.

     - Борис Федорыч,  - прибавил Серебряный доверчиво, - я ведь не один; со

мной пришло сотни две станичников из-под Рязани.

     - Что ты, князь? - воскликнул Годунов.

     - Они,  - продолжал Серебряный, - за заставой остались. Мы вместе несем

наши головы государю; пусть казнит нас или милует, как ему угодно!

     - Слышал я,  князь,  слышал,  как ты с ними татар разбил;  но ведомо ли

тебе, что с тех пор на Москве было?

     - Ведомо,  - отвечал Серебряный и нахмурился. - Я шел сюда и думал, что

опричнине конец, а у вас дела хуже прежнего. Да простит бог государю! А тебе

грех, Борис Федорыч, что ты только молчишь да глядишь на все это!

     - Эх, Никита Романыч, ты, я вижу, все тот же остался! Что ж бы я сказал

царю? Послушался бы он меня, что ли?

     - А хотя бы и не послушался, - возразил упрямо Серебряный, - все ж тебе

говорить следует. От кого ж ему правду знать, коли не от тебя?

     - А ты думаешь,  он правды не знает? Ты думаешь, он и в самом деле всем

тем изветам верит, по которым столько людей казнено?

     И,  сказав это,  Годунов закусил было язык,  но вспомнил, что говорит с

Серебряным,   которого   открытое   лицо   исключало  всякое   подозрение  в

предательстве.

     - Нет,  -  продолжал он вполголоса,  -  напрасно ты винишь меня, князь.

Царь казнит тех, на кого злобу держит, а в сердце его не волен никто. Сердце

царево в  руце божией,  говорит писание.  Вот Морозов попытался было прямить

ему;  что ж вышло? Морозова казнили, а другим не стало от того легче. Но ты,

Никита Романыч, видно, сам не дорожишь головою, что, ведая московскую казнь,

не убоялся прийти в Слободу?

     При имени Морозова Серебряный вздохнул. Он любил Дружину Андреича, хотя

боярин и похитил его счастье.

     - Что ж,  Борис Федорыч,  -  ответил он Годунову,  - чему быть, того не

миновать!  Да правду сказать,  и жить-то мне надоело; не красно теперь житье

на Руси!

     - Послушай,  князь,  ты сам себя не бережешь;  такой,  видно, уж нрав у

тебя;  но  бог тебя бережет.  Как ты до сих пор ни лез в  петлю,  а  все цел

оставался. Должно быть, не написано тебе пропасть ни за что ни про что. Кабы

ты с неделю тому вернулся,  не знаю, что бы с тобой было, а теперь, пожалуй,

есть  тебе надежда;  только не  спеши на  глаза Ивану Васильевичу;  дай  мне

сперва увидеть его.

     - Спасибо тебе,  Борис Федорыч;  да ты обо мне-то больно не хлопочи;  а

вот станичников,  коли можно, вызволи из беды. Они хоть и худые люди, а вины

свои хорошо заслужили!

     Годунов  взглянул  с  удивлением  на  Никиту  Романовича.   Он  не  мог

привыкнуть к простоте князя, и равнодушие его к собственной жизни показалось

Годунову неестественным.

     - Что ж ты, князь, - спросил он, - с горя, что ли, жить не хочешь?

     - Пожалуй,  что и  с  горя.  К чему еще жить теперь?  Веришь ли,  Борис

Федорыч,  иной раз поневоле Курбский на  ум  приходит;  подумаю про него,  и

самому страшно станет:  так,  кажется, и бросил бы родину и ушел бы к ляхам,

кабы не были они враги наши.

     - Вот  то-то,  князь!  В  теперешнее время нам  только и  есть что  две

дороги:  или делать, как Курбский, - бежать навсегда из родины, или так, как

я,  -  оставаться около царя и искать его милости. А ты ни то, ни другое; от

царя не уходишь,  а  с царем не мыслишь;  этак нельзя,  князь;  надо одно из

двух.  Уж коли хочешь оставаться на Руси,  так исполняй волю цареву.  А если

полюбит он тебя, так, пожалуй, и сам от опричнины отвратится. Вот, примерно,

кабы нас было двое около него,  один бы  другого поддерживал;  сегодня бы  я

заронил словечко,  завтра ты; что-нибудь и осталось бы у него в памяти; ведь

и  капля,  говорят,  когда все  на  одно место капает,  так  камень насквозь

долбит. А нахрапом, князь, ничего не возьмешь!

     - Кабы не был он царь, - сказал мрачно Серебряный, - я знал бы, что мне

делать; а теперь ничего в толк не возьму; на него идти бог не велит, а с ним

мыслить мне невмочь; хоть он меня на клочья разорви, с опричниной хлеба-соли

не поведу!

     - Погоди,  князь,  не отчаивайся.  Вспомни,  что я  тебе тогда говорил?

Оставим опричников;  не будем перечить царю;  они сами перегубят друг друга!

Вот уж троих главных не стало: ни обоих Басмановых, ни Вяземского. Дай срок,

князь, и вся опричнина до смерти перегрызется!

     - А до того что будет? - сказал Серебряный.

     - А  до того,  -  ответил Годунов,  не желая сразу настаивать на мысли,

которую хотел заронить в Серебряном,  - до того, коли царь тебя помилует, ты

можешь снова на татар идти; за этими дело не станет!

     В  мыслях  Серебряного нелегко  укладывалось два  впечатления разом,  и

надежда идти на татар вытеснила на время овладевшее им уныние.

     - Да,  -  сказал он,  - только нам одно и осталось, что татар колотить!

Кабы не  ждать их  в  гости,  а  ударить бы на Крым всеми полками разом,  да

вместе с казаками, так, пожалуй, что и Крым взяли бы!

     Он даже усмехнулся от удовольствия при этой мысли.

     Годунов вступил с  ним в разговор о его насильственном освобождении и о

рязанском побоище.  Уже начинало темнеть,  а они все еще сидели,  беседуя за

кубками.

     Наконец Серебряный встал.

     - Прости, боярин, - сказал он, - уже скоро ночь на дворе!

     - Куда ты,  Никита Романыч?  Останься у меня, переночуй; завтра приедет

царь, я доложу о тебе.

     - Нельзя,  Борис Федорыч,  пора мне к своим!  Боюсь,  чтоб они с кем не

повздорили.  Кабы царь был в Слободе, мы прямо б к нему с повинною пришли, и

пусть  бы  случилось,   что  богу  угодно;   а  с  здешними  душегубцами  не

убережешься.  Хоть мы и в сторонке,  под самым лесом, остановились, а все же

может какой-нибудь объезд наехать!

     - Ну,  прости,  Никита Романыч!  Смотри ж,  ты  не суйся царю на глаза,

погоди, чтоб я прислал за тобой.

     - Да постой,  не туда ты идешь,  князь,  -  прибавил Годунов, видя, что

Серебряный направляется к красным сеням;  и,  взяв его за руку,  он проводил

его на заднее крыльцо.

     - Прости,  Никита Романыч, - повторил он, обнимая Серебряного, - бог не

без милости, авось и уладится твое дело!

     И,  подождав, чтобы князь сел на коня и выехал заднею околицею, Годунов

вернулся в  избу,  весьма довольный,  что  Серебряный не  принял предложения

переночевать у него в доме.

     На другое утро царь с торжеством въехал в Слободу, как после одержанной

победы.  Опричники провожали его с  криками "Гойда!  Гойда!"  от  заставы до

самого дворца.

     Одна старая мамка Онуфревна приняла его с бранью.

     - Зверь ты этакий!  -  сказала она, встречая его на крыльце, - как тебя

еще земля держит,  зверя плотоядного?  Кровью от тебя пахнет, душегубец! Как

смел  ты  к  святому угоднику Сергию явиться после  твоего московского дела?

Гром господень убьет тебя, окаянного, вместе с дьвольским полком твоим!

     Но в  этот раз увещания мамки не произвели никакого действия.  На дворе

не было ни грома,  ни бури.  Солнце великолепно сияло в безоблачном небе,  и

ярко  играли  краски  и  позолота на  пестрых  теремках и  затейливых главах

дворца.  Иоанн не ответил ни слова и  прошел мимо старухи во внутренние свои

покои.

     - Погоди,  погоди!  -  продолжала она,  глядя ему вослед и  стуча в пол

клюкою,  -  разразится гром  божий над  теремом твоим,  выжжет он  всю  твою

нечестивую Слободу!

     И старуха удалилась в свою светлицу,  медленно передвигая ноги и бросая

сердитые взгляды на  царедворцев,  которые сторонились от  нее  с  суеверным

страхом.

     В этот день,  после обеда,  Годунов,  видя, что царь весел и доволен и,

против обыкновения,  готовится отдохнуть,  последовал за ним в  опочивальню.

Расположение к  нему Ивана Васильевича давало это  право Годунову,  особенно

когда ему было о чем доложить, что не всякому следовало слышать.

     В  царской опочивальне стояли две кровати:  одна,  из  голых досок,  на

которой  Иван  Васильевич ложился для  наказания плоти,  в  минуты  душевных

тревог и сердечного раскаяния;  другая,  более широкая, была покрыта мягкими

овчинами, пуховиком и шелковыми подушками. На этой царь отдыхал, когда ничто

не тревожило его мыслей.  Правда,  это случалось редко,  и последняя кровать

большею частью оставалась нетронутою.

     Надобно было  хорошо знать  Ивана  Васильевича,  чтобы  не  ошибиться в

действительном расположении его духа.  Не всегда во время мучений совести он

был  склонен на  милосердие.  Он  часто приписывал угрызения свои наваждению

сатаны,  старающегося отвлечь его от преследования измены,  и тогда,  вместо

того чтобы смягчить свое сердце,  он назло дьяволу, творя молитвы и крестные

знамения,  предавался еще большей жестокости.  Не  всегда также спокойствие,

написанное  на   лице   его,   могло   достоверно  ручаться  за   внутреннюю

безмятежность.  Оно  часто бывало одною личиной,  и  царь,  одаренный редкою

проницательностью  и  способностью  угадывать  чужие  мысли,   любил  иногда

обманывать расчеты того,  с  кем  разговаривал,  и  поражать его неожиданным

проявлением гнева в то самое время, когда он надеялся на милость.

     Но   Годунов  успел  изучить  малейшие  оттенки  царского  нрава  и   с

необыкновенным чутьем  отгадывал  и  объяснял  себе  неуловимые  для  других

изменения лица его.

     Подождав,  чтобы Иоанн лег на пуховую постель,  и  не видя в его чертах

ничего, кроме усталости, Борис Федорович сказал безо всяких приготовлений:

     - Ведомо ли тебе, государь, что опальник твой сыскался?

     - Какой? - спросил Иоанн, зевая.

     - Никита  Серебряный,  тот  самый,  что  Вяземского,  изменника твоего,

саблей посек и в тюрьму был посажен.

     - А! - сказал Иоанн, - поймали воробья! Кто же взял его?

     - Никто,  государь.  Он сам пришел и всех станичников привел, которые с

ним  под  Рязанью татар  разбили.  Они  вместе  с  Серебряным принесли твоей

царской милости повинные головы.

     - Опомнились! - сказал Иоанн. - Что ж, видел ты его?

     - Видел,  государь;  он  прямо ко  мне приехал;  думал,  твоя милость в

Слободе,  и просил, чтоб я о нем сказал тебе. Я хотел было захватить его под

стражу, да подумал, неравно Григорий Лукьяныч скажет, что я подыскиваюсь под

него; а Серебряный не уйдет, коли он сам тебе свою голову принес.

     Годунов говорил прямо,  с открытым лицом,  безо всякого замешательства,

как  будто  в  нем  не  было  ни  тени  хитрости,  ни  малейшего  участия  к

Серебряному. Когда он накануне проводил его задним крыльцом, он поступил так

не с  тем,  чтобы скрыть от царя его посещение (это было бы слишком опасно),

но чтобы кто из слободских не предупредил Иоанна и,  как первый известитель,

не  настроил  бы  его  против  самого  Годунова.  Намек  же  на  Вяземского,

выставляющий Серебряного врагом казненного князя,  был обдуман и приготовлен

Борисом Федоровичем заране.

     Царь зевнул еще раз,  но не отвечал ничего, и Годунов, улавливая каждую

черту лица его,  не  прочел на нем никакого признака ни явного,  ни скрытого

гнева.  Напротив,  он  заметил,  что  царю понравилось намерение Серебряного

предаться на его волю.

     Иоанн,  проливая кровь и заставляя всех трепетать,  хотел вместе с тем,

чтоб его считали справедливым и даже милосердым; душегубства его были всегда

облечены в  наружность строгого правосудия,  и доверие к его великодушию тем

более льстило ему, что такое доверие редко проявлялось.

     Подождав немного, Годунов решился вызвать Ивана Васильевича на ответ.

     - Как прикажешь,  государь,  -  спросил он,  -  позвать к тебе Григорья

Лукьяныча?

     Но  последние казни  уже  достаточно насытили Иоанна;  несколько лишних

голов не  могли ничего прибавить к  его удовлетворению,  ни возбудить в  нем

уснувшую на время жажду крови.

     Он пристально посмотрел на Годунова.

     - Разве ты думаешь,  -  сказал он строго,  - что я без убойства жить не

могу?  Иное  злодеи,  подрывающие  государство,  иное  Никита,  что  Афоньку

порубил.  А из станичников посмотрю,  кого казнить,  кого помиловать.  Пусть

все,  и с Никитой, соберутся перед красным крыльцом на дворе. Когда выйду из

опочивальни, увижу, что с ними делать!

     Годунов пожелал царю доброго отдыха и удалился с низким поклоном.

     Все зависело теперь от того, в каком расположении проснется Иоанн.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>