Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Казнь

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 35. Казнь

 

 

     По   отъезде   литовских  послов,   накануне   дня,   назначенного  для

торжественной казни, московские люди с ужасом увидели ее приготовления.

     На  большой  торговой площади,  внутри  Китай-города,  было  поставлено

множество виселиц.  Среди  них  стояло несколько срубов с  плахами.  Немного

подале висел на перекладине между столбов огромный железный котел.  С другой

стороны срубов торчал одинокий столб, с приделанными к нему цепями, а вокруг

столба  работники  наваливали костер.  Разные  неизвестные орудия  виднелись

между виселицами и  возбуждали в толпе боязливые догадки,  от которых сердце

заранее сжималось.

     Мало-помалу  все  пришедшие  торговать  на  базар  разошлись в  испуге.

Опустела не только площадь, но и окрестные улицы. Жители заперлись в домах и

шепотом  говорили  о  предстоящем событии.  Слух  о  страшных приготовлениях

разнесся по всей Москве, и везде воцарилась мертвая тишина. Лавки закрылись,

никто не показывался на улицах,  и лишь время от времени проскакивали по ним

гонцы,  посылаемые с приказаниями от Арбата, где Иоанн остановился в любимом

своем  тереме.  В  Китай-городе не  слышно было  другого шума,  кроме  стука

плотничьих топоров да говора опричников, распоряжавшихся работами.

     Когда настала ночь,  затихли и  эти звуки,  и  месяц,  поднявшись из-за

зубчатых стен  Китай-города,  осветил  безлюдную площадь,  всю  взъерошенную

кольями и  виселицами.  Ни одного огонька не светилось в  окнах;  все ставни

были закрыты; лишь кой-где тускло теплились лампады перед наружными образами

церквей. Но никто не спал в эту ночь; все молились, ожидая рассвета.

     Наконец роковое утро настало,  и  в небе послышалось усиленное карканье

ворон и галок, которые, чуя близкую кровь, слетались отовсюду в Китай-город,

кружились стаями над  площадью и  унизывали черными рядами церковные кресты,

князьки и гребни домов и самые виселицы.

     Тишину  прервал  отдаленный  звон  бубен  и  тулумбасов{289},   который

медленно приближался к площади.  Показалась толпа конных опричников, по пяти

в  ряд.  Впереди ехали  бубенщики,  чтобы  разгонять народ и  очищать дорогу

государю,  но  они  напрасно  трясли  свои  бубны  и  били  вощагами{290}  в

тулумбасы: нигде не видно было живой души.

     За опричниками ехал сам царь Иван Васильевич, верхом, в большом наряде,

с  колчаном у  седла,  с  золоченым луком за  спиною.  Венец его  шишака был

украшен деисусом,  то  есть  изображением на  финифти{290} спасителя,  а  по

сторонам богородицы, Иоанна Предтечи и разных святых. Чепрак под ним блистал

дорогими каменьями,  а на шее у вороного коня вместо науза болталась собачья

голова.

     Рядом с  царем был виден царевич Иоанн,  а позади ехала толпа ближайших

царедворцев,  по три в ряд.  За ними шло с лишком триста человек, осужденных

на смерть.  Скованные цепями,  изнуренные пыткой,  они с  трудом передвигали

ноги, повинуясь понуждающим их опричникам.

     Шествие заключал многочисленный отряд конницы.

     Когда поезд въехал в Китай-город и все войско, спешившись, разместилось

у виселиц,  Иоанн,  не сходя с коня, посмотрел кругом и с удивлением увидел,

что на площади не было ни одного зрителя.

     - Сгонять народ!  -  сказал он  опричникам.  -  Да  никто  не  убоится!

Поведайте людям  московским,  что  царь  казнит своих злодеев,  безвинным же

обещает милость.

     Вскоре площадь стала наполняться народом,  ставни отворились,  и у окон

показались бледные, боязливые лица.

     Между тем костер,  разложенный под котлом,  запылал,  и на срубы взошли

палачи.

     Иоанн велел вывести из числа осужденных некоторых, менее виновных.

     - Человеки!  -  сказал он им громко и внятно, дабы все на площади могли

его слышать, - вы дружбой вашею и хлебом-солью с изменщиками моими заслужили

себе равную с ними казнь;  но я,  в умилении сердца, скорбя о погублении душ

ваших,  милую вас и дарую вам живот,  дабы вы покаянием искупили вины ваши и

молились за меня, недостойного!

     По знаку царя прощенных отвели в сторону.

     - Люди  московские!  -  сказал тогда Иоанн,  -  вы  узрите ныне казни и

мучения;  но  караю  злодеев,  которые  хотели  предать врагам  государство!

Плачуще, предаю телеса их терзанию, яко аз есмь судия, поставленный господом

судити  народы  мои!   И  несть  лицеприятия  в  суде  моем,   яко,  подобно

Аврааму{291},  подъявшему нож  на  сына,  я  самых  ближних моих  на  жертву

приношу! Да падет же кровь сия на главу врагов моих!

     Тогда из среды оставшихся осужденных вывели прежде всех боярина Дружину

Андреевича Морозова.

     Иоанн,  в  первом порыве раздражения,  обрек было его на самые страшные

муки; но, по непонятной изменчивости нрава, а может быть, и вследствие общей

любви москвитян к боярину,  он,  накануне казни, отменил свои распоряжения и

осудил его на менее жестокую смерть.

     Думный дьяк государев,  стоя у сруба, развернул длинный свиток и прочел

громогласно:

     - Бывший  боярин Дружина!  Ты  хвалился замутить государство,  призвать

крымского хана и  литовского короля Жигимонта и многие другие беды и тесноты

на Руси учинить.  Ты же дерзнул злыми,  кусательными словами поносить самого

государя,  царя и великого князя всея Руси, и добрых слуг его на непокорство

подымать. Заслужил ты себе истязания паче смерти; но великий государь, помня

прежние доблести твои,  от жалости сердца,  повелел тебя, особно от других и

минуя прочие муки,  скорою смертью казнить,  голову тебе отсечь, остатков же

твоих на его государский обиход не отписывать!

     Морозов, уже взошедший на сруб, перекрестился.

     - Ведаю себя  чистым пред  богом и  пред государем,  -  ответствовал он

спокойно,  -  предаю душу мою  господу Иисусу Христу,  у  государя же  прошу

единой  милости:  что  останется  после  меня  добра  моего,  то  все  пусть

разделится на три части:  первую часть на церкви божии и на помин души моей;

другую нищей братии;  а  третью верным слугам и  холопям моим;  а  кабальных

людей и  рабов отпускаю вечно на  волю!  Вдове же моей прощаю,  и  вольно ей

выйти за кого похочет!

     С сими словами Морозов еще раз перекрестился и опустил голову на плаху.

     Раздался  глухой   удар,   голова  Дружины  Андреевича  покатилась,   и

благородная кровь его обагрила доски помоста.

     За  ним опричники,  к  удивлению народа,  вывели оружничего государева,

князя Вяземского,  кравчего Федора Басманова и отца его Алексея, на которого

Федор показал на пытке.

     - Люди московские!  -  сказал Иоанн, указывая на осужденных, - се зрите

моих и  ваших злодеев!  Они,  забыв крестное свое целование,  теснили вас от

имени моего и,  не страшася суда божия,  грабили животы ваши и губили народ,

который я  же  их  поставил боронити.  И  се  ныне приимут,  по делам своим,

достойную мзду!

     Вяземский  и  оба  Басмановы,  как  обманувшие  царское  доверие,  были

осуждены на жестокие муки.

     Дьяк прочел им обвинение в намерении извести царя чарами,  в преступных

сношениях с врагами государства и в притеснении народа именем Иоанновым.

     Когда  палачи,  схватив Федора  Басманова,  взвели его  на  помост,  он

обернулся к толпе зрителей и закричал громким голосом:

     - Народ православный! хочу перед смертью покаяться в грехах моих! Хочу,

чтобы все люди ведали мою исповедь! Слушайте, православные...

     Но  Малюта,  стоявший сзади,  не  дал ему продолжать.  Он ловким ударом

сабли  снес  ему  голову в  тот  самый  миг,  как  он  готовился начать свою

исповедь.

     Окровавленный труп его упал на помост, а отлетевшая голова подкатилась,

звеня серьгами,  под ноги царскому коню, который откачнулся, фыркая и косясь

на нее испуганным оком.  Басманов последнею наглостью избавился от ожидавших

его мучений.

     Отец его Алексей и  Вяземский не были столько счастливы.  Их,  вместе с

разбойником Коршуном,  взвели на сруб, где ожидали их страшные снаряды. В то

же время старого мельника потащили на костер и приковали к столбу.

     Вяземский,   измученный  пыткой,   не   имея  силы  стоять  на   ногах,

поддерживаемый под руки палачами, бросал дикие взгляды по сторонам. В глазах

его не было заметно ни страха,  ни раскаяния.  Увидев прикованного к  столбу

мельника и вокруг него уже вьющиеся струи дыма, князь вспомнил его последние

слова, когда старик, заговорив его саблю, смотрел на бадью с водою; вспомнил

также князь и  свое видение на мельнице,  когда он в лунную ночь,  глядя под

шумящее колесо, старался увидеть свою будущность, но увидел только, как вода

почервонела,  подобно крови,  и  как  заходили в  ней зубчатые пилы и  стали

отмыкаться и замыкаться железные клещи...

     Мельник не заметил Вяземского.  Углубленный в самого себя,  он бормотал

что-то себе под нос и  с  видом помешательства приплясывал на костре,  гремя

цепями.

     - Шикалу!  Ликалу!  -  говорил он,  -  слетелися вороны на богатый пир!

Повернулося колесо,  повернулося!  Что было высоко, то стало низко! Шагадам!

Подымися, ветер, от мельницы, налети на ворогов моих! Кулла! Кулла! Разметай

костер, загаси огонь!

     И  в  самом деле,  как  будто повинуясь заклинаниям,  ветер поднялся на

площади,  но,  вместо того чтобы загасить костер,  он раздул подложенный под

него хворост,  и пламя,  вырвавшись сквозь сухие дрова,  охватило мельника и

скрыло его от зрителей.

     - Шагадам!  Кулла!  Кулла!  -  послышалось еще за облаком дыма, и голос

замер в треске пылающего костра.

     Наружность Коршуна почти вовсе не изменилась ни от пытки, ни от долгого

томления в  темнице.  Сильная природа его  устояла против  приготовительного

допроса,  но в выражении лица произошла перемена. Оно сделалось мягче; глаза

глядели спокойнее.

     С  той самой ночи,  как он был схвачен в царской опочивальне и брошен в

тюрьму,  угрызения  совести  перестали  терзать  его.  Он  тогда  же  принял

ожидающую его казнь как искупление совершенных им некогда злодейств, и, лежа

на гнилой соломе, он в первый раз, после долгого времени, заснул спокойно.

     Дьяк прочел перед народом вину Коршуна и ожидающую его казнь.

     Коршун,  зашедши на помост,  перекрестился на церковные главы и положил

один за другим четыре земных поклона народу, на четыре стороны площади.

     - Прости, народ православный! - сказал он. - Прости меня в грехах моих,

в  разбое,  и  в  воровстве,  и в смертном убойстве!  Прости во всем,  что я

согрешил перед тобою.  Заслужил я себе смертную муку,  отпусти мне вины мои,

народ православный!

     И,  повернувшись к палачам, он сам продел руки в приготовленные для них

петли.

     - Привязывайте,  что ли! - сказал он, тряхнув седою кудрявою головой, и

не прибавил боле ни слова.

     Тогда,  по знаку Иоанна, дьяк обратился к прочим осужденным и прочел им

обвинение в  заговоре против государя,  в  намерении отдать Новгород и Псков

литовскому королю и в преступных сношениях с турским султаном.

     Их готовились повести -  кого к виселицам,  кого к котлу, кого к другим

орудиям казни.

     Народ стал громко молиться.

     - Господи,  господи!  -  раздавалось на площади, - помилуй их, господи!

Приими скорее их души!

     - Молитесь за нас,  праведные! - кричали некоторые из толпы. - Помяните

нас, когда приидете во царствие божие!

     Опричники, чтобы заглушить эти слова, начали громогласно взывать:

     - Гойда! Гойда! Да погибнут враги государевы!

     Но  в  эту  минуту толпа  заколебалась,  все  головы обратились в  одну

сторону, и послышались восклицания:

     - Блаженный идет! Смотрите, смотрите! Блаженный идет!

     В  конце  площади показался человек лет  сорока,  с  реденькою бородой,

бледный,  босой,  в  одной полотняной рубахе.  Лицо  его  было необыкновенно

кротко, а на устах играла странная, детски добродушная улыбка.

     Вид  этого  человека посреди  стольких лиц,  являвших ужас,  страх  или

зверство,  резко от  них отделялся и  сильно на  всех подействовал.  Площадь

затихла, казни приостановились.

     Все  знали блаженного,  но  никто еще  не  видывал на  лице его  такого

выражения,   как  сегодня.  Против  обыкновения,  судорога  подергивала  эти

улыбающиеся  уста,  как  будто  с  кротостию  боролось  другое,  непривычное

чувство.

     Нагнувшись вперед,  гремя  веригами и  железными крестами,  которыми он

весь  был  обвешан,  блаженный пробирался сквозь раздвигающуюся толпу и  шел

прямо на Иоанна.

     - Ивашко! Ивашко! - кричал он издали, перебирая свои деревянные четки и

продолжая улыбаться, - Ивашко! Меня-то забыл!

     Увидев  его,  Иоанн  хотел  повернуть коня  и  отъехать в  сторону,  но

юродивый стоял уже возле него.

     - Посмотри на блаженного!  - сказал он, хватаясь за узду царского коня.

- Что ж не велишь казнить и блаженного? Чем Вася хуже других?

     - Бог  с  тобой!  -  сказал царь,  доставая горсть золотых из  узорного

мешка,  висевшего на  золотой цепочке у  его  пояса,  -  на,  Вася,  ступай,

помолись за меня!

     Блаженный подставил обе  руки,  но  тотчас  же  отдернул их,  и  деньги

посыпались на землю.

     - Ай,  ай!  Жжется!  -  закричал он,  дуя на пальцы и  потряхивая их на

воздухе, - зачем ты деньги в огне раскалил? Зачем в адовом огне раскалил?

     - Ступай,  Вася! - повторил нетерпеливо Иоанн, - оставь нас, тебе здесь

не место!

     - Нет,  нет!  Мое место здесь,  с  мучениками!  Дай и  мне мученический

венчик! За что меня обходишь? За что обижаешь? Дай и мне такой венчик, какие

другим раздаешь!

     - Ступай, ступай! - сказал Иоанн с зарождающимся гневом.

     - Не уйду!  -  произнес упорно юродивый,  уцепясь за конскую сбрую,  но

вдруг засмеялся и стал пальцем показывать на Иоанна. - Смотрите, смотрите! -

заговорил он,  -  что это у него на лбу? Что это у тебя, Ивашко? У тебя рога

на лбу! У тебя козлиные рога выросли! И голова-то твоя стала песья!

     Глаза Иоанна вспыхнули.

     - Прочь, сумасшедший! - закричал он и, выхватив копье из рук ближайшего

опричника, он замахнулся им на юродивого.

     Крик негодования раздался в народе.

     - Не тронь его!  -  послышалось в толпе. - Не тронь блаженного! В наших

головах ты волен, а блаженного не тронь!

     Но юродивый продолжал улыбаться полудетски, полубезумно.

     - Пробори  меня,  царь  Саул{295}!  -  говорил  он,  отбирая в  сторону

висевшие на груди его кресты. - Пробори сюда, в самое сердце! Чем я хуже тех

праведных? Пошли и меня в царствие небесное! Аль завидно тебе, что не будешь

с нами, царь Саул, царь Ирод{296}, царь кромешный?

     Копье задрожало в  руке Иоанна.  Еще  единый миг -  оно вонзилось бы  в

грудь юродивого,  но  новый крик народа удержал его на воздухе.  Царь сделал

усилие над собой и переломил свою волю, но буря должна была разразиться.

     С пеной у рта,  с сверкающими очами, с подъятым копьем, он стиснул коня

ногами,  налетел вскачь на  толпу осужденных,  так что искры брызнули из-под

конских подков, и пронзил первого попавшегося ему под руку.

     Когда  он  вернулся шагом на  свое  место,  опустив окровавленный конец

копья, опричники уже успели оттереть блаженного.

     Иоанн махнул рукой, и палачи приступили к работе.

     На бледном лице Иоанна показался румянец;  очи его сделались больше, на

лбу надулись синие жилы, и ноздри расширились...

     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     Когда наконец,  сытый душегубством,  он повернул коня и, объехав вокруг

площади,  удалился, сам обрызганный кровью и окруженный окровавленным полком

своим, вороны, сидевшие на церковных крестах и на гребнях кровель, взмахнули

одна за другой крыльями и начали спускаться на груды истерзанных членов и на

трупы, висящие на виселицах...

     Бориса Годунова в этот день не было между приехавшими с Иоанном. Он еще

накануне вызвался провожать из Москвы литовских послов.

     На другой день после казни площадь была очищена, и мертвые тела свезены

и свалены в кремлевский ров.

     Там граждане московские,  впоследствии,  соорудили несколько деревянных

церквей, на костях и на крови, как выражаются древние летописи.

     Прошли многие годы;  впечатление страшной казни  изгладилось из  памяти

народной,  но долго еще стояли вдоль кремлевского рва те скромные церкви,  и

приходившие в  них  молиться могли  слышать панихиды за  упокой измученных и

избиенных по указу царя и великого князя Иоанна Васильевича Четвертого.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>