Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Шутовской кафтан

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 34. Шутовской кафтан

 

 

     В это самое утро к Морозову,  который, по воле царя, остался в Слободе,

явились два стольника с приглашением к царскому столу.

     Когда  Дружина  Андреевич приехал во  дворец,  палаты  уже  были  полны

опричников, столы накрыты, слуги в богатых одеждах готовили закуску.

     Боярин,  осмотревшись, увидел, что, кроме него, нет ни одного земского,

и понял, что царь оказывает ему особенную честь.

     Вот зазвонили дворцовые колокола,  затрубили трубы, и Иван Васильевич с

благосклонным,  приветливым лицом вошел в  палату в сопровождении чудовского

архимандрита Левкия,  Василия Грязного, Алексей Басманова, Бориса Годунова и

Малюты Скуратова.

     Приняв и  отдав поклоны,  он  сел за свой прибор,  и  все за столом его

разместились по чинам. Осталось одно пустое место ниже Годунова.

     - Садись,  боярин Дружина!  -  сказал ласково царь,  указывая на пустое

место.

     Лицо Морозова побагровело.

     - Государь,  -  ответил он,  - как Морозов во всю жизнь чинил, так и до

смерти чинить будет. Стар я, государь, перенимать новые обычаи. Наложи опять

опалу на меня, прогони от очей твоих, - а ниже Годунова не сяду!

     Все в изумлении переглянулись.  Но царь, казалось, ожидал этого ответа.

Выражение лица его осталось спокойно.

     - Борис, - сказал он Годунову, - тому скоро два года, я боярина Дружину

за  такой же  ответ выдал тебе головою.  Но,  видно,  мне  пора изменить мой

обычай. Должно быть, уж не мы земским, а земские нам будут указывать! Должно

быть,  уж я и в домишке моем не хозяин!  Придется мне, убогому, забрать свою

рухлядишку и бежать с людишками моими куда-нибудь подале!  Прогонят они меня

отсюда, калику перехожего, как от Москвы прогнали!

     - Государь,  -  сказал смиренно Годунов,  желая выручить Морозова, - не

нам,  а тебе о местах судить.  Старые люди крепко держатся старого обычая, и

ты не гневись на боярина, что помнит он разряды. Коли дозволишь, государь, я

сяду ниже Морозова; за твоим столом все места хороши!

     Он  сделал движение,  как  бы  готовясь встать,  но  Иоанн  удержал его

взглядом.

     - Боярин подлинно стар!  -  сказал он хладнокровно,  и  умеренность его

ввиду явного непокорства исполнила всех ожиданием.

     Все чувствовали,  что готовится что-то  необыкновенное,  но нельзя было

угадать,  как  проявится  царский  гнев,  коего  приближение выказывала лишь

легкая судорога на лице, напоминающая дрожание отдаленной зарницы.

     Все груди были стеснены, как перед наступающей бурей.

     - Да,  - продолжал спокойно Иоанн, - боярин подлинно стар, но разум его

молод не  по  летам.  Больно он  любит шутить.  Я  тоже  люблю шутить,  и  в

свободное от дела и молитвы время я не прочь от веселья.  Но с того дня, как

умер шут мой Ногтев,  некому потешать меня.  Дружине, я вижу, это ремесло по

сердцу;  я же обещал не оставить его моею милостию,  а потому жалую его моим

первым шутом. Подать сюда кафтан Ногтева и надеть на боярина!

     Судороги на  лице  царя  заиграли чаще,  но  голос  остался по-прежнему

спокоен.

     Морозов стоял  как  пораженный громом.  Багровое лицо  его  побледнело,

кровь отхлынула к сердцу,  очи засверкали, а брови сначала заходили, а потом

сдвинулись так  грозно,  что  даже  вблизи  Ивана  Васильевича выражение его

показалось страшным.  Он  еще не верил ушам своим;  он сомневался,  точно ли

царь  хочет  обесчестить всенародно его,  Морозова,  гордого боярина,  коего

заслуги и древняя доблесть были давно всем известны.

     Он стоял молча,  вперив в Иоанна неподвижный,  вопрошающий взор, как бы

ожидая,  что он одумается и возьмет назад свое слово. Но Василий Грязной, по

знаку царя,  встал из-за стола и подошел к Дружине Андреевичу, держа в руках

пестрый  кафтан,   полупарчовый,   полусермяжный,   со   множеством  заплат,

бубенчиков и колокольцев.

     - Надевай,  боярин!  -  сказал Грязной.  - Великий государь жалует тебя

этим кафтаном с плеча выбылого шута своего Ногтева!

     - Прочь!   -  воскликнул  Морозов,  отталкивая  Грязного,  -  не  смей,

кромешник{282},  касаться боярина Морозова,  которого предкам твои  предки в

псарях и в холопях служили!

     И, обращаясь к Иоанну, он произнес дрожащим от негодования голосом:

     - Государь, возьми назад свое слово! Вели меня смерти предать! В голове

моей ты волен, но в чести моей не волен никто!

     Иван Васильевич посмотрел на опричников.

     - Правду я говорил,  что Дружина любит шутить?  Вы слышали?  Я не волен

жаловать его кафтаном!

     - Государь,  -  продолжал Морозов,  -  именем господа бога  молю  тебя,

возьми свое слово назад!  Еще не родился ты, когда уже покойный батюшка твой

жаловал меня,  когда я,  вместе с Хабаром Симским, разбил чуваш и черемис на

Свияге,  когда с  князьями Одоевским и Мстиславским прогнал от Оки крымского

царевича и  татарский набег от Москвы отвратил!  Много ран получил я,  много

крови пролил на  службе батюшки твоего и  на  твоей,  государь!  Не  берег я

головы ни в ратном деле,  ни в думе боярской, спорил, в малолетство твое, за

тебя и за матушку твою с Шуйскими и с Бельскими! Одною только честью дорожил

я и никому,  в целую жизнь мою,  не дал запятнать ее! Ты ли теперь опозоришь

мои седые волосы? Ты ли наругаешься над слугою родителя твоего? Вели казнить

меня,  государь,  вели мне голову на плаху понести,  и я с радостью пойду на

мученья, как прежде на битву хаживал!

     Все молчали,  потрясенные сильною речью Морозова; но среди общей тишины

раздался голос Иоанна.

     - Довольно болтать!  -  сказал он  грозно,  переходя от насмешливости к

явному гневу.  -  Твои глупые речи,  старик,  показали, что ты добрым будешь

шутом.  Надевай  дурацкое  платье!  Вы!  -  продолжал  царь,  повернувшись к

опричникам, - помогите ему; он привык, чтобы ему прислуживали.

     Если бы  Морозов покорился или,  упав к  ногам царя,  стал бы  униженно

просить о  пощаде,  быть  может,  и  смягчился бы  Иван Васильевич.  Но  вид

Морозова был  слишком горд,  голос  слишком решителен;  в  самой просьбе его

слышалась непреклонность,  и  этого не  мог снести Иоанн.  Он ощущал ко всем

сильным нравам неодолимую ненависть,  и  одна  из  причин,  по  коим он  еще

недавно,  не отдавая себе отчета,  отвратил сердце свое от Вяземского,  была

известная ему самостоятельность князя.

     В  один миг опричники сорвали с  Морозова верхнюю одежду и  напялили на

него кафтан с колокольцами.

     После последних слов Иоанна Морозов перестал противиться.  Он  дал себя

одеть и  молча смотрел,  как опричники со смехом поправляли и обдергивали на

нем кафтан. Мысли его ушли в глубь сердца; он сосредоточился в самом себе.

     - А  шапку-то позабыли?  -  сказал Грязной,  надевая на голову Морозова

пестрый колпак, и, отступив назад, он поклонился ему до полу.

     - Дружина Андреич!  -  сказал он, - бьем тебе челом на новой должности!

Потешай нас, как покойный Ногтев потешал!

     Тогда Морозов поднял голову и обвел глазами собрание.

     - Добро! - сказал он громко и твердо, - принимаю новую царскую милость.

Боярину Морозову невместно было сидеть рядом с  Годуновым;  но царскому шуту

пристойно быть за  царским столом с  Грязными и  Басмановыми.  Раздвиньтесь,

страдники!  Место новому скомороху!  Пропустите шута и слушайте все,  как он

будет потешать Ивана Васильевича!

     Морозов сделал повелительный знак, и опричники невольно посторонились.

     Гремя  колокольцами,  боярин подошел к  столу  и  опустился на  скамью,

напротив Иоанна,  с  такою величественною осанкой,  как будто на  нем вместо

шутовского кафтана была царская риза.

     - Как же мне потешать тебя,  государь?  -  спросил он, положив локти на

стол, глядя прямо в очи Ивану Васильевичу. - Мудрен ты стал на потехи, ничем

не  удивишь тебя!  Каких шуток не  перешучено на  Руси,  с  тех  пор  как ты

государишь!  Потешался ты,  когда  был  еще  отроком и  конем давил народ на

улицах;  потешался ты,  когда на охоте велел псарям князя Шуйского зарезать;

потешался,  когда выборные люди  из  Пскова пришли плакаться тебе на  твоего

наместника, а ты приказал им горячею смолою бороды палить!

     Опричники хотели вскочить с  своих мест и  броситься на Морозова;  царь

удержал их знаком.

     - Но,  - продолжал Морозов, - то все было ребяческое веселье; оно скоро

тебе надоело. Ты начал знаменитых людей в монахи постригать, а жен и дочерей

их себе на потеху позорить.  И  это тебе прискучило.  Стал ты выбирать тогда

лучших слуг  твоих  и  мукам предавать.  Тут  дело  пошло повеселее,  только

ненадолго.  Не  все  же  ругаться над народом да  над боярами.  Давай и  над

церковью Христовою поглумимся!  Вот и набрал ты всякой голи кабацкой, всякой

скаредной сволочи,  нарядил ее в рясы монашеские и сам монахом нарядился,  и

стали вы  днем людей резать,  а  ночью акафисты{285} петь.  Сам  ты,  кровью

обрызган,  и пел, и звонил, и чуть ли обедню не служил. Эта потеха вышла изо

всех веселейшая, такой, опричь тебя, никому и не выдумать!

     Что же сказать тебе,  государь?  Как еще распотешить тебя?  А разве вот

что скажу:  пока ты со своею опричниной в машкерах{285} пляшешь,  к заутрене

звонишь да  кровью  упиваешься,  наступит на  тебя  с  заката{285} Жигимонт,

запрут с полуночи немцы да чудь{285}, а с полудня и с восхода подымется хан.

Нахлынет орда на  Москву,  и  не  будет воевод отстаивать святыни господней!

Запылают храмы божий с мощами святителей,  настанут опять Батыевы времена. И

будешь ты,  царь всея Руси, в ноги кланяться хану и, стоя на коленях, стремя

его целовать!

     Морозов замолк.

     Никто не  прерывал его речи;  всем она захватила дыханье.  Царь слушал,

наклонясь вперед,  бледный,  с  пылающими очами,  с  пеною у рта.  Судорожно

сжимал он ручки кресел и, казалось, боялся проронить единое слово Морозова и

каждое врезывал в памяти, чтобы за каждое заплатить ему особою мукой.

     Все опричники были бледны;  никто не решался взглянуть на царя. Годунов

опустил глаза и не смел дышать,  чтобы не привлечь на себя внимание.  Самому

Малюте было неловко.

     Вдруг Грязной выхватил нож,  подбежал к  Иоанну и  сказал,  указывая на

Морозова:

     - Дозволь, государь, ему глотку заткнуть!

     - Не смей!  -  проговорил царь почти шепотом и задыхаясь от волнения, -

дай его милости до конца договорить!

     Морозов гордо повел очами.

     - Еще шуток хочешь,  государь?  Изволь, я тебя потешу! Оставался у тебя

из  верных слуг твоих еще один,  древнего боярского рода;  его ты откладывал

казнить,  потому ли,  что страшился божьего гнева,  или что не  придумал еще

достойной казни ему.  Жил он далеко от тебя,  под опалою, и мог бы ты забыть

про него;  но ты,  государь,  никого не забываешь!  Послал ты к  нему своего

окаянного Вяземского сжечь его дом и  жену увезти.  Когда ж он пришел к тебе

просить суда на Вяземского,  ты заставил их биться себе на потеху,  чая, что

Вяземский убьет  старого слугу  твоего.  Но  бог  не  захотел его  погибели,

показал его правду.

     Что же ты сделал тогда,  государь?  Тогда, - продолжал Морозов, и голос

его задрожал,  и  колокольцы затряслись на одежде,  -  тогда тебе показалось

мало бесчестия на слуге твоем,  и  ты порешил опозорить его еще неслыханным,

небывалым позором!  Тогда, - воскликнул Морозов, отталкивая стол и вставая с

места,  -  тогда ты,  государь,  боярина Морозова одел в  шутовской кафтан и

велел ему,  спасшему Тулу  и  Москву,  забавлять тебя  вместе со  скаредными

твоими кромешниками!

     Грозен был  вид  старого воеводы среди безмолвных опричников.  Значение

шутовской его  одежды исчезло.  Из-под густых бровей сверкали молнии.  Белая

борода величественно падала на грудь, приявшую некогда много вражьих ударов,

но  испещренную ныне  яркими заплатами;  а  в  негодующем взоре было столько

достоинства,  столько благородства,  что в  сравнении с  ним Иван Васильевич

показался мелок.

     - Государь,  -  продолжал,  возвышая голос,  Морозов,  - новый шут твой

перед тобою.  Слушай его последнюю шутку!  Пока ты жив, уста народа русского

запечатаны страхом;  но минует твое зверское царенье,  и  останется на земле

лишь память дел твоих,  и перейдет твое имя от потомков к потомкам на вечное

проклятие,  доколе не настанет Страшный суд господень!  И  тогда все сотни и

тысячи избиенных тобою,  все сонмы мужей и  жен,  младенцев и старцев,  все,

кого ты  погубил и  измучил,  все предстанут пред господом,  вопия на  тебя,

мучителя своего!  И  в оный страшный день предстану и я перед вечным судьею,

предстану в этой самой одежде и потребую обратно моей чести,  что ты отнял у

меня на земле! И не будет с тобою кромешников твоих заградить уста вопиющих,

и  услышит их  судия,  и  будешь ты ввергнут в  пламень вечный,  уготованный

диаволу и аггелам{286} его!

     Морозов  замолчал и,  бросив  презрительный взор  на  царских любимцев,

повернулся к ним спиною и медленно удалился.

     Никто не  подумал остановить его.  Важно прошел он между рядами столов,

и,   только  когда  замер  звон  его  колокольцев,   опричники  очнулись  от

оцепенения; а Малюта, встав из-за стола, сказал Ивану Васильевичу:

     - Прикажешь сейчас порешить его, государь, или пока в тюрьму посадить?

     - В тюрьму!  -  произнес Иоанн, переводя дыхание. - Беречь его! Кормить

его! Не пытать, чтобы не издох до времени: ты отвечаешь за него головой!

     Вечером у царя было особенное совещание с Малютой.

     Колычевы,  давно  уже  сидевшие в  тюрьме  и  пытаемые Малютой,  частью

сознались во  взводимой на  них  измене,  частью  были,  по  мнению  Иоанна,

достаточно уличены друзьями их и холопами,  которые,  не выдержав пытки,  на

них показывали.

     Много и  других лиц было замешано в это дело.  Схваченные по приказанию

царя и жестоко истязуемые, кто в Москве, кто в Слободе, они, в свою очередь,

называли много имен,  и число пытаемых росло с каждым днем и выросло наконец

до трехсот человек.

     Иван Васильевич,  дорожа мнением иностранных держав,  положил подождать

отъезда бывших тогда в  Москве литовских послов и  учинить осужденным в один

день  общую казнь;  а  дабы  действие ее  было поразительнее и  устрашило бы

мятежников на  будущее время,  казни сей надлежало совершиться в  Москве,  в

виду всего народа.

     В  тот  же  самый день  царь  назначил казнить Вяземского и  Басманова.

Мельник как чародей осужден был к сожжению на костре, а Коршуну, дерзнувшему

забраться в  царскую опочивальню и  которого берегли доселе на торжественный

случай,  Иоанн готовил исключительные,  еще небывалые муки. Той же участи он

обрек и Морозова.

     О  подробностях этой общей казни царь разговаривал до  поздней ночи,  и

петухи уже  два раза пропели,  когда он  отпустил Малюту и  удалился в  свою

образную.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>