Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Николай Васильевич Гоголь

Русская классическая литература

Николай Васильевич

Гоголь


 

Ранние статьи. 1831-1844

Борис Годунов. Поэма Пушкина

 

 

 (Посвящается Петру  Александровичу Плетневу)

 

Книжный магазин блестел в бельэтаже ***ой улицы; лампы отбивали теплый свет на высоко взгроможденные стены из книг, живо и резко озаряя заглавия голубых, красных, в золотом обрезе, и запыленных, и погребенных, означенных силою и бессилием человеческих творений. Толпа густилась и росла. Гром мостовой и экипажей с улицы отзывался дребезжанием в цельных окнах, и, казалось, лампы, книги, люди — все окидывалось легким   трепетом, удвоившим пестроту картины. Сидельцы суетились.  «Славная  вещь!  Отличная  вещь!»—отдавалось   со   всех   сторон.   «Что,   батюшка,   читали   «Бориса Годунова»,   нет?   Ну ничего же вы не читали хорошего»,— бормотала кофейная шинель  запыхавшейся  квадратной фигуре. «Каков Пушкин?» — сказал, быстро поворотившись,   новоиспеченный гусарский корнет своему соседу,  нетерпеливо   разрезывавшему   последние  листы. «Да, есть места удивительные!» — «Ну вот, наконец дождались и  «Годунова»!» — «Как, «Борис Годунов»  вышел?» — «Скажите,   что   это   такое   «Борис   Годунов»? Как   вам    кажется   новое  сочинение?»—«Единственно! Единственно! Еще бы некоторой картины... О, Пушкин далеко шагнул!» — «Мастерство-то главное, мастерство; посмотрите,   посмотрите, как он  искусно того...» — трещал толстенький кубик с веселыми глазками, поворачивая перед глазами  своими  руку с  пригнутыми  немного пальцами, как будто бы в ней лежало спелое прозрачное яблоко.  «Да, с  большим,  с  большим    достоинством! — твердил сухощавый знаток, отправляя разом пол-унции табаку    в   свое     римское   табакохранилище.— Конечно, есть места, которых строгая критика... Ну, знаете... еще молодость...   Впрочем,   произведение   едва ли не первоклассное!» — «Насчет   этого   позвольте-с   доложить, что за прочность,— присовокупил с довольным видом книгопродавец,— ручается    успешная-с    выручка   денег...» — «А самое-то сочинение действительно ли чувствительно написано?» — с смиренным видом заикнулся вошедший сенатский  рябчик.   «И,  конечно,   чувствительно! — подхватил   книгопродавец,   кинув   убийственный взгляд на его истертую шинель,— если бы не чувствительно, то не разобрали бы 400 экземпляров в два часа!» Между тем лица беспрестанно менялись, выходя с довольною миною и книжкою в руках. В это самое время Элладий подошел к  другу  своему   Поллиору,   рассеянно   глядевшему   на жадную  толпу   покупателей.    «Не   правда   ли,   милый Поллиор!  не правда ли, что ни с чем не можешь сравнить этого тихого восторга, напояющего душу при виде, как пламенно любимое нами великое творение неумолкно звучит и отдается сочувствием во всех сердцах, и люди, кажется, отбежавшие навеки от собственного, скрытого в   самих   себе,   непостижимого для них мира души, насильно возвращаются в ее пределы?» Молчаливо и безмолвно пожал Поллиор ему руку. Они вышли. Но ни томительный, как слияние радости и грусти, свет луны, так дивно вызывающий из глубины души серебряный сонм видений, когда ночное небо бесплотно обнимется вдохновением и земля полна непонятной любви к нему, ни те живые чувства, пробуждающиеся у нас мгновенно, когда чудный город гремит и блещет, мосты дрожат, толпы людей и теней мелькают по улицам и по палевым стенам домов-гигантов, которых окна, как бесчисленные огненные очи, кидают пламенные дороги на снежную мостовую, так странно сливающиеся с серебряным светом месяца,— ничто не в состоянии было его вывесть из какой-то торжественной задумчивости; какая-то священная грусть, тихое негодование сохранялось в чертах его, как будто бы он заслышал в душе своей пророчество о вечности, как будто бы душа его терпела муки, невыразимые, непостижимые для земного... «Что же ты до сих пор,— спросил его Элладий, когда они вошли в его уединенную комнату, одиноко озаряемую трепетною лампой,— не поверг от себя дани нашему великому творению? не принес посильного выражения—истолкователя чувств в чашу общего мнения?»

«Ты понимаешь меня, Элладий, к чему же ты предлагаешь мне этот несвязный вопрос? что мне принесть? кому нужда, кто пожелает знать мои тайные движения? Часто, слушая, как всенародно судят и толкуют о поэте, когда прения их воздымают бурю и запенившиеся уста горланят на торжищах,— думаю во глубине души своей: не святотатство ли это? Не то же ли, если бы кто вздумал стремительно ворваться в площадь, где чернь кипит и суетится, исполняя обычные свои требы, и воссылать, упавши на колени, жаркие молитвы к небу? И что   бы сказал  я?   «Прекрасно!   бесподобно,  единственно!»   Но выразят  ли  эти слова  хотя одну струю безграничного океана чувств? Бессильные! Они от частого повторения людьми потеряли даже бедное собственное значение. Но еще бессмысленнее, еще смешнее мне кажутся люди, которые дарят поэтов, будто чинами, жалкими эпитетами, называют их первоклассными, как будто поэты, как растения  или безжизненные минералы, требуют системы, чтобы удержаться в голове! Великий! когда развертываю дивное творение твое, когда вечный стих   твой   гремит и стремит ко мне молнию огненных звуков, священный холод разливается по жилам и душа дрожит в ужасе, вызвавши бога из своего беспредельного лона... что тогда? Если бы небо, лучи, море, огни, пожирающие внутренность   земли   нашей,   бесконечный воздух, объемлющий миры, ангелы, пылающие планеты превратились в слова и буквы— и тогда бы я не выразил ими и десятой доли дивных   явлений,   совершающихся   в   то   время   в   лоне невидимого меня. И что они все против души человека? против воплощения бога?  В какие звуки, в какие светлые   звуки   превращается она, разрешаясь от всего, носящего   образ   выразимого и конечного, сильным порывом вонзаясь в безобразную грудь его! Как горит, как сохнет   бренный   страдальческий   состав!   Как дрожит, как   стонет   бессильное   земное,   пока   все   не сольется в духовное море, пока потоп благодарных слез не хлынет дождем в размученную грудь, не прольет примирения   между   двумя   враждующими природами человека. Как   суетны люди, требующие отчета впечатлений, произведенных великим созданием поэта, зная наперед, что он не будет ответом на безрассудное желание их! Когда из безобразного земного черепа извлекают результат — ослепительный камень, когда из струн исторгают звуки — какой же они результат хотят извлечь из звуков? Может быть, и исполнится это желание, только когда? Когда человек исчезнет и душа на ветхих его развалинах воздвижется в величественном, необъятном здании. «Итак,   по-твоему,— спросил   его   после мгновенного молчания Элладий,— люди не должны делиться между собою впечатлениями и сообщать, как откровения, хотя неполные   отчеты   чувств,   может   быть   убедившие   бы других в духовной изящности создания?»

«Нет, Элладий, нет! Кто здесь требует убеждения, тому будут бесплодны все твои попытки возмутить его душу. Разогни перед ним великое творение. Читайте вместе, и если дивные его буквы не ударят разом в тайные струны сердец ваших, обратив в непостижимый трепет все нервы, не брызнут ответными слезами и души ваши почувствуют разъединение — закрой книгу и не трать пустых слов. Но если встретишь ты пламенно понимающее тебя чувство — прекрасную половину прекрасной души твоей,— потребуете ли вы друг от друга отчета? К чему бы послужил он вам, когда вы так чудно сливаетесь в одно? И какая презренная радость сравнится с тем мгновением, когда творение разом читается в вас? Как понимаете вы его? «Боже! — часто говорю себе,— какое высокое, какое дивное наслаждение даруешь ты человеку, поселя в одну душу ответ на жаркий вопрос другой! Как эти души быстро отыскивают друг друга, несмотря ни на какие разделяющие их бездны!»

Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт! И когда передо мною медленно передвигается минувшее и серебряные тени в трепетании и чудном блеске тянутся бесконечным рядом из могил в грозном и тихом величии, когда вся отжившая жизнь отзывается во мне и страсти переживаются сызнова в душе моей,— чего бы не дал тогда, чтобы только прочесть в другом повторении всего себя?.. Какими бы, казалось, драгоценностями не искупил этого блага? «Возьмите, возьмите от меня всё,— воскликнул бы тогда с подъятыми руками к небесам,— и ниспошлите мне это понимающее меня существо! Всемогущий! зачем дал ты мне неполную душу? или пополни ее, или возьми к себе и остальную половину».

О, как велик сей царственный страдалец! Столько блага, столько пользы, столько счастия миру — и никто не понимал его... Над головой его гремит определение... Минувшая жизнь, будто на печальный звон колокола, вся совокупляется вокруг него! Умершее живет!.. И дивные картины твои блещут и раздаются всё необъятнее, всё необъятнее... всё необъятнее... И в груди моей снова муки!.. Ответные струны души гремят... Звон серебряного неба с его светлыми херувимами стремится по жилам... О, дайте же, дайте мне еще, еще этих мук, и я выльюсь ими весь в лоно творца, не оставя презренному телу ни одной их божественной капли...

Великий! над сим вечным творением твоим клянусь!.. Еще я чист, еще ни одно презренное чувство корысти, раболепства и мелкого самолюбия не заронялось в мою душу. Если мертвящий холод бездушного света исхитит святотатственно из души моей хотя часть ее достояния; если кремень обхватит тихо горящее сердце; если презренная, ничтожная лень окует меня; если дивные вения души понесу на торжище народных хвал; если опозорю в себе тобой исторгнутые звуки... О! тогда пусть обольется оно немолчным ядом, вопьется миллионами жал в невидимого меня, неугасимым пламенем упреков обовьет душу и раздастся по мне тем пронзительным воплем, от которого бы изныли все суставы и сама бы бессмертная душа застонала, возвратившись безответным эхом в свою пустыню... Но нет! оно как творец, как благость! Ему ли пламенеть казнью? Оно обнимет снова морем светлых лучей и звуков душу и слезою примирения задрожит на отуманенных глазах обратившегося преступника!..

  

<<< Другие рассказы и повести Гоголя