Вся электронная библиотека >>>

Содержание книги >>>

  

Бизнес

Риск, неопределенность и прибыль


Раздел: Бизнес, финансы

 

ГЛАВА XII. СОЦИАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ  НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ И ПРИБЫЛИ

 

Неопределенность - одна из основных реалий жизни.  Ее нельзя устранить ни из каких принимаемых решений, в том числе из решений в сфере бизнеса. Однако, как мы видели, существует ряд способов уменьшить ее степень. Прежде всего мы можем расширить паши знания о будущем с помощью научных исследований, а также накопления и анализа необходимых данных. Все это сопряжено с издержками, т.е. с расходованием ресурсов, которые приходится отвлекать от других видов использования. Другой способ - собирать неопределенности имеете посредством разных форм крупномасштабной организации. Такая операция тоже предусматривает издержки, причем не только в смысле расходования ресурсов. Следует еще учесть неизбежную при любом возможном плане организации потерю индивидуальной свободы; это -- проигрыш для массы людей, вовлеченных в организацию, хотя, возможно, выигрыш для тех немногих, которым концентрация власти обеспечивает расширение полномочий и сферы деятельности.

Третий способ - увеличить контроль над будущим; это тоже сопряжено с издержками, причем с обоими их видами -материальными расходами и ущербом, который наносит людям организация. Наконец, степень неопределенности можно неограниченно уменьшать, замедляя темпы прогресса, что конечно же не обходится без прямых жергв в дополнение к обеим уже отмеченным формам издержек

Все эти соображения ставят перед нами фундаментальный вопрос, связанный с неопределенностью как неизбежным злом - установлением ее масштаба и, как следствие, размера жертв, которые мы можем позволить себе принести ради ее уменьшения. Как и при решении любых экономических задач, в расчетах такого рода мы сталкиваемся с проблемой сопоставления альтернативных вариантов соответственно принципу уменьшающейся относительной значимости. Вне сомнения, на снижение степени неопределенности можно было бы с большим или меньшим успехом направлять все ресурсы общества, ничего не оставив на другие цели. Так что вопрос в том, как далеко можно зайти в борьбе с неопределенностью. Дело осложняется еще и тем обстоятельством, что использование ресурсов на цели снижения неопределенности является операцией, сопряженной с самой высокой из всех возможных степеней неопределенности. Коль скоро мы не можем точно предсказать исход рядовых операций в сфере бизнеса, то уж тем более неопределенными являются для нас результаты, к которым приведут расходы на любое из перечисленных выше мероприятий, направленных на увеличение знаний и контроля.

Не менее важен, чем проблема уменьшения неопределенности, вопрос ее распределения. Здесь возникает та же фундаментальная проблема актуальности уменьшения неопределенности, но только на этот раз уже с точки зрения индивида, а не общества. В какой мере бремя снижения неопределенности должно равномерно распределяться между индивидами, а в какой - кон центрироваться или специализироваться, зависит от индивидуального отношения к неопределенности и в особенности от того, насколько обостряется (ослабляется) испытываемое индивидом ощущение дискомфорта по мере увеличения (уменьшения) неопределенности, с которой он сталкивается. Чем круче растет кривая отрицательной полезности, тем больше мы должны приветствовать относительное рассредоточение этого бремени. Пожалуй, очевидно, что наиболее тягостны высокие степени "риска": большинство из нас не испытывает желания ставить под угрозу собственную жизнь или удовлетворение самых насущных потребностей. Но столь же очевидно, что индивиды очень разнятся друг от друга по тому, насколько согласны с этой позицией. Мы уже отмечали тот более или менее парадоксальный факт, что хотя сама идея разумного целенаправленного поведения подразумевает стремление уменьшить неопределенность, но при здравом и трезвом осмыслении данного вопроса приходится признать, что нас не радовала бы жизнь, из которой полностью устранена неопределенность или, пожалуй, даже резко уменьшена

Между двумя концепциями - абсолютного уменьшения неопределенности в целом и ее распределения - существует тесная связь, так как большинство способов уменьшения неопределенности сводится либо к концентрации, либо к рассредоточению. Похоже, здесь невозможны и бессмысленны какие-либо достоверные обобщения.

Нет нужды снова и снова повторять, что самая суть свободного предпринимательства - концентрация двоякой ответственности: за принятие решений и за последствия их выполнения. Поэтому особенно важно тщательно и критически осмыслить факты, связанные с результатами такой концентрации, в сопоставлении с любыми возможными альтернативами. Мы начнем не с рассмотрения крупномасштабного производства; очевидно, что, исследуя крупную организацию со всеми ее преимуществами в смысле эффективности, мы должны предположить и соответствующую степень концентрации непосредственного контроля, т.е. исполнительной власти. Однако выше мы делали особый акцент на том обстоятельстве, что такая концентрация необязательно означает концентрацию ответственности. Мы видели, что практически вся человеческая деятельность, даже если она носит чисто рутинный характер, так или иначе ориентирована на будущее, и ее элементом . является принятие решений в непредвиденных ситуациях. Но эти решения необязательно сопряжены с ответственностью. Важная черта организации, основанной на принципах свободного предпринимательства, - перекладывание ответственности низшего уровня на лиц, функции которых заключаются в отборе людей на подконтрольные им должности, а также в принятии решений в ответ на поступающие время от времени запросы в связи с исключительными, непредвиденными обстоятельствами. Однако эти две функции на самом деле никогда нельзя отделить друг от друга. Высший уровень ответственности состоит в основном в выборе человека или очень узкой группы людей для- "организации" предприятия. Но носитель высшей власти очень часто, если не всегда, осуществляет некоторый контроль над деловой политикой. В большинстве случаев функционеры высокого ранга, помимо фиксированной заработной платы, непосредственно участвуют в доходах компании, А если спуститься ниже по иерархической лестнице организации, то и функционеры, занимающие подчиненное положение, несут ответственность в том смысле, что достигнутые ими результаты должны соответствовать ожиданиям начальства, иначе они потеряют работу.

 

 

При существующем положении дел высшая ответственность почти целиком сосредоточена у тех, чья собственность в данном бизнесе подвергается риску. Имеется бесчисленное множество вариантов распределения "риска" и контроля, степень их сложности варьирует в самых широких пределах, но общая тенденция ясна. Работники низшего уровня практически ничем не рискуют и соответственно мало что контролируют; в несколько меньшей степени это верно и в отношении работников более высокого уровня и распорядителей заимствованного капитала. Следует помнить о том, что функции несения бремени неопределенности и ответственного контроля нераздельны; в той мере, в какой вознаграждение за любой вид услуг зависит от успеха предприятия, собственник этих услуг, соглашаясь на их эксплуатацию за условленное вознаграждение, выносит суждения и держит в своих руках власть над этим предприятием. Но большая часть неопределенности и власти неразрывно связана с владением определенной собственностью, выполняющей функцию гарантирования получения владельцами другой собственности и рабочей силы, используемых в данном предприятии, дохода, причитающегося им по контракту.

Примечательной тенденцией развития современного бизнеса являются всевозможные степени специализации и дробления неопределенности и контроля. Корпорации выпускают в больших количествах ценные бумаги, представляющие любые мыслимые градации от абсолютно безопасного положения кредитора, совершенно безразличного к тому, как ведется бизнес, на одном полюсе, и до столь концентрированного риска и контроля, что минимальные колебания выручки предприятия отражаются на размерах дивидендов и налогов, - на другом. В торговых фирмах и даже промышленных концернах долговые обязательства проходят через руки все более длинной цепи посредников, каждый из которых добавляет собственные гарантии платежеспособности и передаст их дальше по чуть более высокой цене или чуть более низком процентном доходе. Определенный интерес представляют такие явления в этой сфере, как инвестиционные банки, вексельные маклеры, акцептные конторы. Та же тенденция проявляется и в сфере трудовых отношений. Рабочую силу могут нанимать посредники, у которых ее будут перезанимать реальные работодатели, как это происходит в хорошо знакомом случае padrone [поставщик дешевой рабочей силы из Италии в США. - Примеч. пер.] и в некоторых видах умственного труда. Соответственно любое участие наемых работников в прибыли является  перераспределением риска и контроля.

Мы не будем пытаться охватить все возможные или фактические варианты устройства дел с точки зрения распределения ответственности и контроля, а ограничимся рассмотрением общей проблемы концентрации неопределенности. Следует постоянно иметь в виду, что основой эффективного принятия ответственности всегда служат либо владение собственностью, либо установление права удержания в будущем дохода от производительной силы людей, причем на самом деле почти в любом случае имеет место первое, Еще одна предварительная оговорка заключается в том, что окончательный контроль остается за потребителем. Но в той мере, в какой экономическая организация обретает форму свободного предпринимательства, этот контроль осуществляется только post fact и т\ нас же интересует ответственность за удовлетворение потребительского спроса в конце производственного процесса. Таким образом, мы предполагаем, что предпринимательская система организации с присущими ей производством для обезличенного рынка и концентрацией управления обладает преимуществами перед любой другой системой, основанной на свободе контракта, или во всех отношениях наиболее удовлетворительна. И в качестве первого шага исследования рассмотрим кратко смысл свободы контракта.

Трудно найти слово, которым злоупотребляли бы больше, чем словом "свобода" (разве что, возможно, это слово "причина" и его эквиваленты); и, безусловно, во всей запутанной политической науке нет более вопиющей путаницы, чем смешение понятий свободы и свободы контракта1. Свобода связана или должна быть связана с диапазоном вариантов выбора, доступных данному лицу, и в широком смысле почти синонимична "правам". В то же время свобода контракта означает не более чем отсутствие формальных ограничений возможности распоряжаться своей собственностью. Фактически она может оказаться антитезисом свободы, если понимать последнюю как право устраивать свою жизнь в соответствии с собственными желаниями и идеалами. Реальное содержание свободы контракта целиком зависит от того, чтб является собственностью данного лица.

Как мы видели, право собственности заключается в сочетании права контроля и узуфрукта . Здесь следует подчеркнуть, что в социальной системе, основанной на абсолютной свободе контракта, право собственности и право контроля -понятия равнозначные; другой формы контроля не существует. В поддержку такой системы наверняка должна была бы возникнуть какая-то разновидность ''государства", т.е. организация, наделенная властью, но ее единственной функцией было бы обеспечение выполнения контрактов и пресечение зависимостей, не предусмотренных контрактом. Ее необходимость обусловлена тем фактом, что контракты редко выполняются обеими сторонами одновременно, а кроме того, возможностью обмана одних людей другими. То есть роль государства в такой системе сводится к тому, чтобы не допускать отношений между людьми, которые не являются взаимно добровольными, или контрактными (договорными). Повторяем, в такой системе те, кто ничем не владеют, не могли бы существовать иначе, как на милости и от щедрот реальных собственников, и уровень свободы каждого человека точно соответствовал бы размеру его собственности.

Далее, при идеализированно простых условиях размер собственности человека определяется тремя факторами. Первый и, несомненно, важнейший из них - исторический: просто-напросто то, с чего он начинал, т.е. унаследованное от прошлого. Это в чистом виде вопрос статуса, и поэтому совершенно абсурдно, говоря о положении индивида и условиях, в которых он находится, противопоставлять статус и контракт, как это делает Мэйн. Весь смысл свободного контракта именно в том, что статус можно изменить путем добровольного соглашения с какой-то другой стороной и нельзя изменить без согласия самого лица. Таким образом, второй определяющий фактор права собственности - результат ранее заключенных контрактов, и возможность изменить статус по обоюдному добровольному согласию зависит от самого статуса человека, т.е. от того, чем он владеет в момент заключения соглашения, а значит, в конечном счете, от того, чем он владел с самого начала. Третий фактор права собственности или текущего статуса - изменения, происходящие в результате добровольной и независимой эксплуатации собственности данного лица в прошлом или трансформации, которую эта

 собственность претерпела в процессе использования. Очевидно, что и этот элемент имеет отношение исключительно к изменениям, восходящим к первоначальному статусу, или к тому, что составляло первоначальную собственность индивида. В системе, где имеет место абсолютная свобода контракта, нет никакой власти (контроля), кроме права собственности; только изменения прав собственности {т.е. на самом деле статуса) имеют какую бы то ни было связь с реализацией свободного выбора, а диапазон вариантов выбора полностью зависит от прежнего статуса, значит, в конечном итоге от изначального статуса, которым обладал данный индивид, впервые вступая в систему, состоящую из лиц, заключающих друг с другом контракты.

Однако псе вышесказанное предполагает, что и выполнение контрактов, и деятельность, направленная на расширение прав собственности посредством "производительной" трансформации, совершается с полным знанием дела. Но в реальном мире, где над всеми замыслами и поступками людей довлеет неопределенность, необходимо добавить еще один, четвертый, фактор - собственность как результат удачи. Далее, мы все еще исходим из предположения о том, что контракты и деятельность разных индивидов полностью независимы и между ними нет никакого столкновения интересов. В контрактах, заключаемых в реальном мире, никогда не бывают представлены все интересы, которые эти соглашения задевают. На самом деле это обстоятельство накладывает ограничение на допущение об абсолютной свободе контракта, но его нельзя не учитывать, как и возможность преднамеренного грабежа.

Эти факты настолько бросаются в глаза, что на практике никто никогда и не пропагандировал абсолютную свободу контракта, сводя воздействие общества в целом к негативной функции пресечения отношений, не предусмотренных контрактами. Никогда не ставилось под вопрос право государства ограничивать свободу контракта во многих аспектах и поощрять соглашения иного рода. Кроме того, государство посредством налогообложения неизбежно присваивает значительную часть частного имущества и доходов от него, тем самым видоизменяя право собственности в обоих аспектах* . И по мере того, как теория taissez fair [невмешательства государства в экономику] теряет почву в современном мире, масштабы такого деформирующего воздействия на частную собственность резко возрастают.

Одним из наиболее важных обстоятельств является тот факт, что возможные объекты прав собственности распадаются на два основных класса: личные способности, присущие индивиду, и материальные предметы. Если индивид не обладает в той или иной форме и степени правом собственности на первые, то он раб - собственность какого-то другого лица или группы лиц - и находится полностью вне системы. Разумеется, в современном мире господствует идея частной собственности всех взрослых индивидов (за исключением лиц, признанных социально опасными по медицинским или юридическим показаниям) на свои личные способности, допускающая лишь ограничения общего характера. При любой другой системе эффективное использование этих способностей было бы затруднено, поэтому все актуальные вопросы связаны только с правом собственности на материальные предметы1. Мы уже видели в разных контекстах, что значимость различий между этими двумя классами по меньшей мере сильно преувеличена, так что трудно, если вообще возможно, найти какие-либо естественные, "родовые" различия в их причинно-следственном воздействии на ценообразование и экономическую организацию, равно как и и моральном аспекте. И условия спроса и предложения применительно к ним, и их связи с индивидом, ими обладающим, на поверку оказываются весьма схожими, а имеющиеся различия по большей части искусственны и условны. Но с точки зрения наших человеческих интересов, выходящих за рамки производства и потребления благ, следует признать, что право собственности на самого себя как личность в чем-то возвышеннее права собственности на внешние предметы. И все же в цивилизации, в которой сама жизнь человека все в большей мере зависит от его доступа к материальным вещам и возможностей использовать их, это различие постепенно стирается, и именно осознанием этого факта во многом объясняются брожение в современном обществе и изменение отношения к "собственности" (понимаемой в узком смысле собственности на вещи).

Другая, в каком-то смысле параллельная, линия рассуждений по вопросу о соотношении между правом собственности на личные способности и правом собственности на материальные предметы, исходя из противоположной точки зрения, приводит к более или менее схожим неопределенным или негативным выводам. Отправным пунктом нашего исследования служит четко установленный в ходе нашего анализа предпринимательства факт, что при отсутствии постороннего вмешательства имеет место тенденция к сосредоточению контроля над бизнесом, т.е. предпринимательством как таковым, в руках владельцев материального имущества, а не собственников человеческих услуг, т.е. рабочих. На первый взгляд это обусловлено тем, что деловое предприятие может быть сопряжено с реальным абсолютным убытком, а также может приносить то больший, то меньший доход, и по самой природе вещей только собственность в состоянии предоставить гарантии от этих чистых потерь. При поверхностном рассмотрении кажется, будто это обстоятельство создает основу еще для одного разграничения между услугами труда и имущества, а именно: рабочих только используют в промышленном производстве, тогда как материальные блага полностью расходуются, т.е. в первом случае имеет место только потребление услуг, а во втором-сам предмет может быть уничтожен.

Если немного подумать критически, то окажется, что на самом деле -это не так. Пожалуй, так должно быть, но не бывает и не может быть. Прежде всего фактический риск разрушения и полной гибели для рабочего, пожалуй, никак не меньше, чем для владельца имущества, причем если последний теряет только производительную силу, то первый - здоровье, конечности или жизнь, т.е. гораздо больше. И общество осознает реальную суть данной ситуации, поэтому мы наблюдаем развитие законодательства, призванного переложить риск потери экономической ценности трудящегося как средства производства (и пока что только в этом качестве) на предприятие, а через последнее - на потребителя продукта. Еще одна сторона вопроса-риск потери специализированного умения и профессиональной подготовленности. И то, и другое обретается в связи с конкретным бизнесом и в целях применения в этом бизнесе. Издержки приобретения и того и другого necei главным образом сам рабочий, и на его же долю обычно выпадают потери, если бизнес оказывается нерентабельным. И тем не менее эти "риски", вроде бы намного превышающие те, что несет владелец имущества, не порождают

контроля над предприятием, а тем, кто им подвержен, в условиях конкурентной свободы контракта даже не обеспечено никакой справедливой компенсации в виде обусловленных контрактом более высоких доходов. Необходимо еще добавить, что страховая оценка риска рабочего зависит от качества управления предприятием в той же мере, как и в случае риска для владельца материального имущества.

Единственное видимое объяснение подобного положения дел - апелляция к "человеческой психологии": собственники "вещей" доверяют эти "вещи" контролю других лиц без встречных адекватных гарантий с меньшей готовностью, нежели люди, не владеющие ничем, кроме самих себя, которые идут на риск, сопряженный с внешним контролем, не принимая даже таких слабых мер предосторожности, как обеспечение каких-либо гарантий от экономических потерь1.

Очевидно, что нельзя вести производство, не имея при этом неопределенности обоих видов - и в связи с результатами, и в связи с сохранением в целости и сохранности как одушевленных, так и материальных средств производства. Поскольку производство должно предшествовать потреблению и требует времени, все задействованные в нем средства обслуживаются в течение всего производственного цикла плодами прошлого производства. Авансировать эти продукты должны их собственники. В физическом плане нет необходимости ни в том, чтобы последние постоянно рисковали своей собственностью, ни и том, чтобы фактические производители полностью получали свою заработную плату до завершения процесса, но именно так обстоят дела в условиях свободы контракта. Кроме того, эти продукты вообще необязательно должны быть собственностью каких-либо индивидов (этот вопрос мы рассмотрим ниже). В то же время риск потерять оборудование временно должны нести те, которым есть что терять, коль скоро оборудование находится в частной собственности. Если говорить об индивидуальном собственнике материальных предметов или человеческих способностей в чисто экономическом аспекте, то постоянный риск потерь для него вовсе не является чем-то физически обусловленным. Но опять же именно такое положение дел имеет место при "очевидной и простой системе естественной свободы контракта". Теперь мы должны вкратце остановиться на более глубоких социальных последствиях свободы контракта.

 Мы, естественно, не станем утверждать, что свобода контракта хоть в какой-то существенной степени является результатом сознательного принятия обществом осмысленной стратегии социальной организации. Однако вопрос о долговечности такой системы постоянно обсуждается по существу и в конечном итоге может быть решен в ходе этих дискуссий. Чтобы рассмотреть эту проблему в целом, для начала отвлечемся от темы права собственности личности на самое себя, отложив ее на будущее, и временно ограничимся правом собственности на материальные блага производственного назначения - проблемой, вызывающей то более, то менее острые споры между приверженцами индивидуальной и общественной собственности на эти предметы. Далее, мы должны сразу же разграничить две различные и в значительной мере противоположные группы интересов, действующих в рамках социальной организации. В экономической науке общепринята интерпретация социальной организации как механизма удовлетворения "потребностей", которые предполагаются постоянными, осознанными желаниями и побуждениями к действию, подчиненными принципу уменьшающейся относительной полезности. На протяжении всей книги мы подчеркивали ограниченность такого взгляда, но теперь, раз уж мы хотим применять научные методы анализа, необходимо рассмотреть этот аспект экономической жизни в чистом виде - отдельно от всего остального. Столь же фундаментальны и другие интересы, как, например, жажда свободы и власти в качестве самоцелей и предпочтение, оказываемое определенным типам человеческих отношений. Во многом именно эта вторая группа интересов прямо или косвенно привела к окончательному упразднению рабства и установлению права собственности личности на самое себя.

Таким образом, если рассматривать общество как машину для удовлетворения потребностей и применять этот единственный тест на эффективность, то свободное предпринимательство можно оправдать лишь на том основании, что люди более эффективно принимают решения и осуществляют контроль за их выполнением, когда несут ответственность за их последствия, будь эти решения правильны или нет. Если бы собственность была обобществлена, нам бы все равно пришлось концентрировать функцию фактического принятия решений, но это была бы гораздо более рутинная работа, чем теперь, и вознаграждение за нее не зависело бы от результатов. С позиций наших предыдущих рассуждений здесь есть определенное затруднение, и нам, проясняя его суть, следует проявлять осторожность. В частности, имели бы место два обстоятельства. Предприятия, на которых люди сейчас работают, непосредственно используя собственные ресурсы, трансформировались бы в государственные предприятия под управлением наемных функционеров. В такой ситуации характер изменений достаточно очевиден. Менее ясен вариант корпорации - в наши дни контроль над ней осуществляет наемный менеджер. Здесь изменение заключалось бы в замене группы акционеров всем обществом с той или иной политической организацией, и на первый взгляд положение лица, непосредственно принимающего решения, не претерпело бы особых изменений.

Но это только на первый взгляд. Действительно, все большее сходство крупномасштабного бизнеса с демократическим государством служит одним из сильнейших аргументов социалистов против вероятной потери эффективности при замене частной собственности общественной. Но следует подчеркнуть, что сходство это сильно преувеличивается, причем обеими сторонами полемики, хотя, конечно, по разным мотивам. Апелляция к факту большого числа держателей акций некоторых крупных корпораций является определенно дезориентирующей. Большинство акционеров не считают себя собственниками предприятия и не считаются таковыми. Они собстиснники лишь по форме, а по существу всего лишь кредиторы, и этот факт признается как ими самими, так и функционерами корпорации. Реально же большими компаниями владеют и управляют небольшие группы людей, обычно достаточно хорошо осведомленных о личных качествах, побудительных мотивах и линиях поведения друг друга. Отсюда прежде всего следует, что положение директора на жалованье при социалистическом режиме, независимо от того, назначен он политическим руководством или тем или иным путем избран демократическим электоратом, очень сильно отличалось бы от положения президента или менеджера современной корпорации. Невозможно представить себе, что он был бы так же непосредственно подотчетен главному предпринимателю - обществу, как сейчас, когда в роли главного предпринимателя выступает маленькая группа "инсайдеров", которые и являются подлинными собственниками предприятия.

Еще большие изменения внесла бы замена небольшой группы собственников всем обществом. Основное различие здесь обусловлено неминуемыми сопутствующими эффектами, связанными с самим размером группы. Непреодолимая трудность, сопряженная с кооперативным производством, состоит в том, чтобы заставить индивида почувствовать, что результаты зависят от его собственной деятельности. Индивид ощущает себя затерянным в массе, беспомощным и ничтожным. Безусловно, с таким же затруднением сталкивается и политическая демократия. Пожалуй, можно поверить в то, что ей удалось достигнуть определенного прогресса; в этой сфере решения гораздо менее важны в том смысле, что альтернативные варианты, между которыми приходится выбирать, касаются менее насущных вопросов. Если такой прогресс действительно имеет место, то вполне возможно, что еще несколько поколений политической демократии привьют индивиду чувство личной ответственности, и тогда станет достижимой и индустриальная демократия.

Но все это в лучшем случае - поверхностный взгляд на проблему. По сути же весь вопрос в том, как воспринимать крупного собственника, равно как и массы, которых обслуживает промышленность. Сегодня этот собственник выполняет реальную социальную функцию. Но частная собственность является общественным институтом, и неоспоримое право общества- в любой момент изменить или отменить ее; общество будет сохранять этот институт лишь до тех пор, пока собственники служат его интересам лучше, чем это обещает какой-либо иной вариант общественного устройства. Конечно, произносится много напыщенных фраз о естественных правах, священных институтах, унаследованных от прошлого, и т.д.; такая риторика обладает известной силой, сдерживающей социальные изменения. Но в конце концов, причем не в столь уж отдаленном времени, вопрос будет решен более или менее без эмоций, на основании мнений большинства людей по этому поводу. Если система концентрированного права частной собственности эффективнее той, которую мы имели бы посредством какого-либо демократического механизма, то объясняется это тем, что люди строят свои планы лучше тогда, когда они ощущают себя не в ролл чиновников, делающих нечто для других людей, а тружениками, работающими ради самих себя и отождествляющими эту работу с собственной личностью.

И это при том, что те же люди "в глубине души" (на уровне сознания или подсознания) ощущают себя агентами демократии, в конечном счете ответственными перед ней за доверие, им оказанное. Ведь ясно, что "личные интересы", во имя которых столь упорно трудятся наши богатые и могущественные бизнесмены, вовсе не являются таковыми в традиционном экономическом понимании этих интересов как желания потреблять товары. Бизнесмены, скорее, потребляют для того, чтобы производить, чем производят для того, чтобы потреблять, поскольку они занимаются и тем, и другим. Их подлинный стимул - желание превзойти других, одержать победу в самой крупной и захватывающей из всех игр, которые до сих пор изобрело человечество, не исключая даже такие игры, как управление государством и война.

Неизбежно приходит мысль, что та же глубинная мотивация в принципе могла бы стать столь же эффективной опорой и для демократического экономического порядка. Для этого необходимо развить политический механизм и политический разум самой демократии до такой степени, чтобы люди, занимающие ответственные посты, реально ощущали, что их положение устойчиво и зависит только от того, насколько успешно они справляются со своими служебными обязанностями. Дело здесь не сводится преимущественно к вопросу о жалованье, хотя, несомненно, положение таких людей должно быть престижным и в экономическом аспекте, как того и ожидают функционеры нашей политической демократии, сколь бы они ни были проникнуты духом патриотизма и гражданственности. Главная проблема в том, чтобы мудро отбирать таких ответственных должностных лиц, продвигать их по службе, основываясь исключительно на проявленных ими деловых качествах, и предоставлять им "свободу действий" -делать или губить собственную карьеру. Этот урок необходимо усвоить, прежде чем демократизация промышленности станет практически осуществимой. Если же мы заменим конкуренцию в сфере бизнеса, кик бы порочна она ни была, традиционной игрой в политическую демагогию, где основные принципы - поочередное пребывание в должности и "трофеи принадлежат победителям", то последствия могут быть только катастрофическими.

Прежде чем завершить эту тему, следует отметить еще одно любопытное недоразумение в связи с фигурой государственного служащего. Общепринято и естественно полагать, что наемный менеджер, имея дело с ресурсами, при надлежащим и другим людям, будет использовать их небрежнее, чем собственник. Такой взгляд демонстрирует плохое знание человеческой натуры и не подтверждается наблюдаемыми фактами. Подлинная беда бюрократии не в том, что она неосторожна, а как раз наоборот. Если она не разъедена мошенничеством и коррупцией, то всегда стремится "действовать наверняка" и становится безнадежно консервативной.  

Этот момент естественно подводит нас к вопросу, многократно обсуждавшемуся при анализе риска и прибыли: а не питает ли частный бизнесмен отвращение к риску и неопределенности? Не склонен ли и он "действовать наверняка"? У этого вопроса есть и другие аспекты, тесно связанные с данным, хотя эту связь не всегда удается распознать; они имеют отношение к социальным издержкам принятия риска и стремлению прибыли к минимуму.

Конечно, принято считать, что принятие риска - дело малоприятное и тягостное и прибыль- награда тому, кто взвалил на себя это "бремя". Именно так видит ситуацию сам бизнесмен', и то же мнение часто разделяют и ученые, занимающиеся данной проблемой. Так, Уиллет утверждает, что за жертвы, сопряженные с принятием риска, общество платит повышением цен на товары, в производстве которых присутствует этот фактор, поскольку нежелание принимать риск удерживает людей от участия в такого рода деятельности, и соответственно предложение таких товаров сокращается2. Росс также полагает, что риск отталкивает и выводит отсюда те же заключения 3; еще больший акцент на влиянии риска как фактора, тормозящего производство, делает Хейнс4, подкрепляя свою позицию цитатой из Эндрюса5. Другие авторы либо не склонны к обобщениям и проводят различия в линиях поведения, либо категорически отвергают изложенную выше точку зрения. Так, фон Мангольдт отмечает как общеизвестный факт, что в большинстве видов спекулятивной деятельности теряется больше денег, чем приобретается, и с уверенностью утверждает, что то же самое верно и применительно к предпринимательской деятельности в благополучном сообществе, в котором есть излишки, достаточные для того, чтобы браться за рискованные предприятияь. И профессор Ф.М.Тэйлор анализирует проблему с известной осторожностью, настаивая на том, что прибыли предпринимателей могут как превышать уровень, необходимый для формирования страхового фонда с целью покрытия фактических убытков, так и быть меньше этого уровня7. По его мнению, вполне вероятно, что прибыли будут превышать размер необходимого страхового фонда при малом риске и быть намного ниже его при большом, но в конце концов он приходит к заключению, что общество должно платить более высокую цену за конкретный товар или вид услуг, нежели в случае устранения риска.

Рассуждая на эту тему, следует избегать нескольких видов путаницы. Прежде всего неточен сам тезис, что прибыль является вознаграждением за принятие риска или приманкой, побуждающей рисковать. Ведь по сути дела в момент принятия решений эта прибыль существует лишь как нечто сомнительное в отношении того, что может произойти в будущем; поэтому "волю людей движет" (Тэйлор) перспектива или оценка вероятности извлечения прибыли1. Следовательно, мы не можем утверждать, что связь между фактической прибылью и тяготами несения риска существует в отдельно взятом случае. А с точки зрения совокупной прибыли во всем обществе вопрос заключается в том, существует такая часть дохода или нет. извлекают предприниматели как класс прибыль или же терпят убытки (речь идет, безусловно, о чистой прибыли -той, что остается после вычета вознаграждений всех производственных услуг).

Для полной ясности вспомним еще раз, каково истинное положение бизнесмена, занятого изысканием прибыли. Он заранее заключает контракты на производственные услуги исходя из того, что по его ожиданиям можно будет сделать с их помощью. Подобно покупателю любого товара, он как отдельный индивид обнаруживает, что цены фиксированы, и делает покупки по более или менее установившимся ценам, тогда как на агрегированном уровне конкуренция между всеми покупателями корректирует эти цены до тех пор, пока они не станут такими, что все имеющееся предложение будет распродано. Мы увидим, что в условиях совершенной конкуренции цены производственных услуг, т.е. издержки производства, которые несет предприниматель, отражают ожидаемую предпринимателями ценность их продуктов в момент продажи, а доходы предпринимателей - разницу между изначальными ожиданиями и позднейшей фактической ситуацией. Следовательно, предприниматели как группа извлекают положительную прибыль в том случае, когда они, имея склонность к рискованным предприятиям, недооценивают перспективы своего бизнеса. Если же, напротив, они переоценивают свои перспективы (с учетом степени убежденности - этой необходимой движущей силы их воли), они, как единое целое, несут убытки, а при правильных в целом оценках не произойдет ни того, ни другого. Коль скоро оценки носят чисто случайный характер, может сложиться впечатление, что отклонения в обе стороны уравновесят друг друга, т.е. правильной окажется средняя оценка, и общий уровень прибыли будет нулевым.

Многие авторы, особенно Хоули1, полагают, что всегда наличествует именно такое распределение ошибок, но за неимением адекватной теории прибыли не делают окончательных выводов2.

Возможно возражение, что нереалистична ситуация, когда предпринимательство в целом терпит чистые убытки, но если немного подумать, то такое возражение окажется несостоятельным. Общество организовано таким образом, что предприниматель почти всегда собственник; он непременно должен владеть производительной силой той или иной формы. А значит, вполне возможно, что предприниматели теряют больше, чем приобретают, и эта разница покрывается выручкой, причитающейся им за деятельность, отличную от собственно предпринимательской. Таким образом, вопрос фактически в том, получают ли предприниматели как класс в среднем больше или меньше нормальной отдачи от производственных услуг, которые они поставляют бизнесу либо в собственном лице, либо в виде своего имущества.

Получить какой-либо ответ на этот вопрос индуктивными методами не удается. Имеющиеся статистические данные подводят к заключению, что конечный результат - это убытки, но сами эти данные не позволяют делать окончательные выводы3. Пожалуй, лучшее, что можно здесь сделать, - это, ос-

новываясь на априорных доводах, попытаться сформировать какое-то мнение по поводу вероятного положения дел, не более того. Лично я придерживаюсь мнения, что бизнес в целом несет убытки. Основные факты, связанные с психологическим аспектом ситуации, хорошо известны, а некоторые из них уже приведены выше. Наиболее ярким примером служит поведение людей в лотереях и азартных играх. Адам Смит отмечал склонность человеческой натуры преувеличивать ценность малых шансов большого выигрыша. По мысли Сенио-ра!, в воображении людей получают сильно завышенную оценку как шансы в пользу выигрыша, так и вероятность проигрыша. Кэннан2 полагает, что для больших групп людей особенно привлекательны как весьма рискованные, так и абсолютно надежные инвестиции, поэтому отдача от тех и других очень мала, тогда как умеренно рискованные малопопулярны и тем самым приносят больший доход. Профессор Карвер выдвигает гипотезу, согласно которой при деловых рисках шансы, как правило, почти равны, но возможные убытки превосходят вероятный выигрыш, такие риски не возбуждают инстинкт азарта, прибыль же положительна3. Но если принять во внимание возможность капитализации всего будущего дохода рискованного предприятия в сегодняшнее богатство, то такой взгляд на природу деловых рисков представляется весьма сомнительным. Мы подчеркиваем, что эти "риски" имеют отношение не к объективным, внешним вероятностям, а к ценности суждения и организаторским способностям лица, идущего на риск. Безусловно, как это отмечали и Смит, и фон Мангольдт, для большинства людей характерна иррациональная вера в собственную удачу, и эта вера удваивается, когда они принимают в расчет свои личные достоинства, делают ставку на собственные силы. Более того, нет сомнения, что именно бизнесмены образуют категорию людей, применительно к которой это особенно верно; они - отнюдь не сомневающиеся нерешительные индивиды; им присущи бурная энергия, бодрый оптимизм и глубокая вера во все вокруг и в первую очередь-в себя.

К этим соображениям следует добавить стимул, который создает ситуация конкуренции, постоянно побуждающая "перебить цену" у соперников, как на аукционе, где вещи зачастую продаются по иенам, превышающим ценность, которую они представляют в глазах любого из участников. Другим важным фактором является упорство - черта характера, ярко проявляющаяся в буржуазной психологии. Приступая к новым рискованным предприятиям, человек может быть робким, его могут одолевать сомнения, но бесспорно, что, раз взявшись за дело, он, как правило, будет стойко держаться до конца, и большая часть участников торгов по поводу производственных услуг - собственники уже основанных предприятий. Следует учесть еще и престижность предпринимательской деятельности, равно как и чувство удовлетворения человека от того, что он - сам себе хозяин. Поэтому разумнее всего предположить, что цены на производственные услуги фиксируются на более высоком уровне, чем того требует ре-ильная ситуация, а не наоборот, и, как уже отмечалось, к таким же заключениям приводят и имеющиеся статистические данные.

Во г и все, что можно сказать о чистой прибыли предпринимателей. Мы уже отмечали тот факт, что прибыль и вмененный доход никогда нельзя точно разместить по разные стороны разделительной черты. Не существует дохода, являющегося исключительно чистой прибылью, как нет и такого дохода, в котором полностью отсутствует элемент прибыли. Пожалуй наиболее яркой или, по крайней мере, наиболее известной иллюстрацией этого тезиса служит процентный доход. Общепризнано, что невозможно выделить "нетто-процент" и что обычный процент включает "вознаграждение за риск". Точно так же верно, что заработная плата содержит переменный элемент, который объясняется неопределенностью выручки. Хорошо известный пример - заработки людей свободной профессии. Притягательной силой таких видов деятельности служит пусть малый, но шанс добиться выдающегося успеха вместо положения, обеспечиваемого заурядной работой. Адам Смит был убежден, что род занятий, которому сопутствует небольшая вероятность достижения высокого статуса и извлечения большого дохода, в среднем менее прибылен, чем тот, где заработки более единообразны, и это его

 мнение по-прежнему подтверждается наблюдениями общего характера. То есть в таких случаях вознаграждение за принятие риска также "имеет знак минус".

В большинстве видов труда элемент случайности, судя по всему, играет относительно небольшую роль, и в любом случае его, пожалуй, лучше трактовать как отдачу от инвестиций в специализированные знания и умения, а не от непосредственных усилий. Так или иначе, если признать доводы Смита убедительными, то оказывается, что принятие риска отнюдь не тягостно, и люди охотнее работают или прилагают усилия для обретения трудовых навыков за меньшее, в среднем неопределенное вознаграждение, нежели за большую, но фиксированную плату. Землевладелец фактически ничем не рискует, отдавая землю в аренду, и обычно обусловленная контрактом арендная плата поступает бесперебойно или почти бесперебойно. При ссуживании капитала имеет место риск потери как основной суммы, так и процентов, поэтому при установлении ставки процента элементу риска уделяется большое внимание. Ставка нетто-процеита - понятие, которому настолько трудно придать какой-либо определенный смысл, что, похоже, бесполезно рассуждать по поводу того, каким должно быть превышение процента, предусмотренного контрактом, над этим уровнем, чтобы создать страховой фонд покрытия убытков. Вопрос, как и прежде, состоит в том, образуют ли в среднем фактические поступления процентного дохода по контракту и выплаты основной суммы величину ббльшую, равную или меньшую, чем нетто-процент плюс первоначальная сумма долга. Лично я не могу сформировать определенной точки зрения на этот счет.

В аспекте социальной политики возникают два вопроса. С одной точки зрения "общество" подобно фермеру или выступает как "wirtschaftender Mensch"*; оно заинтересовано в том, чтобы работа была выполнена как можно лучше и экономнее. Из предыдущих рассуждений, похоже, вытекает, что если встать на такую точку зрения, т.е. руководствоваться исключительно соображениями продуктивности и измерять все факторы в конкурентных денежных единицах, то целесообразно позволять индивиду брать на себя риск. Представляется вероятным, что при том. как устроены общество и человеческая натура, индивид в среднем не только не взимает никакой платы за эту услугу, но еще и платит за привилегию ее оказывать. Но нельзя забывать, что если речь идет об имуществе, то на самом деле он никакого риска на себя не берет, и это вопрос

- сделать так, чтобы он почувствовал, что берет на себя риск, поскольку "реально" имущество всегда было и остается общественным (social), а право собственности - общественной функцией (social function). Совсем не очевидно, что иллюзия права собственности, чреватая потенциальным и фактическим расточительством, является для общества одним из дешевых способов вознаграждения за управление его материальным богатством. Однако, как и по всем вопросам, связанным с человеческой мотивацией, до тех пор, пока у нас не появятся хоть какие-то познания о реальных потребностях людей как индивидов и общества как их совокупности, мы можем высказывать на эту тему только утверждения негативного характера. Разумеется, следует принимать во внимание и качество обеспечиваемого таким путем управления, и издержки, с ним сопряженные, но мы уже высказали по этому поводу все, что, по нашему мнению, заслуживает упоминания в контексте данной книги.

И второй вопрос: хорошо ли на самом деле для индивида, а значит, и для общества как совокупного индивида, чтобы первый брал на себя деловой риск, пусть даже он готов к этому в ущерб самому себе? Некоторый свет на правильный ответ проливает наше отношение к лотереям и вообще азартным играм. Ясно, что условия, на которых членам общества можно позволить рисковать, имеют определенные границы, особенно в ситуации, когда от этих самостоятельных людей зависят другие члены общества, ь которых последнее особенно заинтересовано. В настоящее время достигнут большой прогресс в разработке запретительных мер, не позволяющих рабочему неразумно заключать контракты, сопряженные с опасностью для него, и невозможно привести никаких теоретических возражений против распространения этого принципа на риск потери собственности, если на карту ставятся самые основы достойного существования и самоуважения.

Охрана минимально достойного уровня жизни является лишь одной из многих проблем, связанных с интересами людей, затрагиваемыми распределением риска и контроля, но мы не можем здесь не только вдаваться в эти проблемы, но даже пытаться классифицировать или просто перечислить их. Завершая обсуждение данной темы, лишь еще раз подчеркнем ограниченность чисто экономического подхода к социальной организации как к механизму удовлетворения человеческих потребностей в каком бы то ни было статическом, а значит, поддающемся научному описанию смысле этого термина. В конечном счете главный интерес людей заключается в том, чтобы сама жизнь была им интересна, а это нечто совсем

иное, нежели просто потреблять как можно больше богатства. Следует придавать большое значение изменениям, новизне и неожиданностям как самоценностям, а поскольку в лучшем случае большинство из нас, несомненно, должно тратить больше времени на производство богатства, чем на его потребление, следует учитывать динамический и личностный факторы производственного аспекта целенаправленного экономического поведения, соизмеряя их с элементом эффективности. Одно из того, в чем мы несомненно испытываем потребность, - это общение с другими людьми на основе взаимной симпатии, уважения и привязанности, независимо от неизбежного при любом серьезном размышлении о проблемах человеческого бытия вопроса о том, обладает ли личность той или иной ценностью для мира. Следовательно, каждому индивиду должна быть предоставлена инициатива, свобода выбора, более широкие возможности самовыражения, чем те, которыми он располагает в системе организации, где функция управления является чрезвычайно специализированной и концентрированной. Можно ли это осуществить, и если да, то каким образом, - великая проблема, стоящая перед сторонниками индустриальной демократии.

В заключение нашего исследования следует остановиться на некоторых долгосрочных аспектах проблемы неопределенности и контроля. Различение "статического" и "динамического" риска является моментом весьма сложным, но фундаментальным для наших целей. В данной книге мы делали акцент на том обстоятельстве, что неопределенность зависит от изменений, причем в значительной мере от прогрессивных изменений. Соответственно проблема управления, или контроля, будучи тесно связанной с неопределенностью или ее следствиями, во многом является проблемой прогресса. В непрогрессирующем обществе знание будущего может достичь высокого совершенства благодаря прогнозам и управлению либо же посредством группировки случаев и применения вероятностных методов. При таких условиях задача управления весьма упрощается, так как деятельность в основном следует сложившейся рутине и необходимость принимать значимые решения возникает редко. Фактически существующая форма экономического контроля, т.е. добровольный контракт и особенно частная собственность на материальные блага, тесно связана с наиболее острым вариантом проблемы управления, возникающим в связи с весьма "динамичным" характером того общества, в котором мы живем, и крайней степенью неопределенности, связанной с изменениями. Как известно, до начала индустриальной эпохи экономическая жизнь Европы

не прогрессировала, и организация управления носила коллективистский характер. Становление индивидуализма стало результатом стремления к совершенствованию, хотя было бы ошибкой утверждать, что это произошло благодаря убежденности общества в превосходстве индивидуализма над коллективизмом в данном аспекте.

Таким образом, основу социальной теории частной собственности составляет не столько предпосылка о более эффективном использовании производственных ресурсов при создании потребительских благ, сколько убежденность в том, что лучший способ стимулировать прогресс - побуждать людей идти на риск, предпринимая действия, увеличивающие предложение самих производственных ресурсов, причем как материальных предметов, так и технических знаний и умений. В ходе рассмотрения процентного дохода мы продемонстрировали ошибочность той точки зрения, что накоплению и жертвам ради будущего можно дать объяснение на основе временных предпочтений в потреблении. Принесение текущего потребления в жертву будущему, как правило, не приводит к увеличению суммарного потребления индивида, идущего на такой шаг, а кроме того, сама по себе отсрочка потребления не дает существенного чистого роста материальной оснащенности общества. "Воздержание" должно носить перманентный характер, а не просто сводиться к временной отсрочке. Отсюда следует, что исходная предпосылка для подтверждения правомерности частной собственности заключается в том, что само желание быть собственником служит более мощным побудительным мотивом к принесению жертв и осуществлению эффективного управления в данной сфере, нежели стремление потребить побольше благ. Если социальная политика, поддерживающая частную собственность, вообще состоятельна, то лишь потому, что жажда богатства заставляет людей жертвовать потреблением и ради увеличения своей собственности рисковать полной ее потерей1. Мы сейчас не будем обсуждать, истинна эта предпосылка или ложна, но представляется целесообразным выделить некоторые обстоятельства в связи с ее следствиями.

Как указывалось, практически все формы социального прогресса представляют собой различные способы увеличения производительной силы общества посредством принесения в

жертву, или "инвестирования", текущего потребления. Эти разные способы являются доступными альтернативными вариантами, соперничающими друг с другом и, вообще говоря, количественно сопоставимыми. Человек может инвестировать имеющиеся у него блага в создание новых капитальных благ (традиционный вариант, служащий образцом для остальных), поиск и разработку новых природных ресурсов, развитие своих личных способностей (или даже в известной мере - способностей других людей), изобретательскую деятельность, совершенствование организации бизнеса, формирование новых общественных вкусов и потребностей. Первые два вида инвестиций порождают новую собственность, которую общество обычно передает в безусловное владение успешному инвестору и в вечное- его наследникам и правопреемникам.

Аналогичным образом инвестиции в собственную личность порождаю']' неоспоримое обладание новыми видами компетенции, но эти права не вечны и исчезают с прекращением активной жизни самого индивида. Было бы интересно, если это вообще возможно, сопоставить указанные две формы инвестиций по их привлекательности, поскольку эффективность контроля, простирающегося за пределы жизни контролирующего субъекта, рассматриваемая в качестве стимула инвестирования, является одной из главных проблем теории предпринимательства. Чуть ниже мы вернемся к этому вопросу.

Вариант инвестиций в изобретения отличается от обоих предыдущих. Из-за низких издержек неограниченного распространения идеи обычно трудно капитализировать выгоды, связанные с ростом производительной силы. Как правило, общество позволяет изобретателю или его правопреемникам хранить идею в секрете, пока это возможно, или охранять ее любым другим способом. Но чаще всего это настолько непрактично, а общественная ценность новых изобретений столь очевидна, что широкое распространение получила патентная система, когда законом устанавливается и защищается временное, причем довольно-таки кратковременное право собственности на усовершенствование. Очевидно, что это исключительно грубый способ вознаграждения за изобретение. То, что платят потребители продукта, вне сомнения, справедливо; но при этом страдают многие другие, лишенные возможности пользоваться данным товаром из-за искусственно завышенной цены. А когда дело сделано, подлинный изобретатель лишь в очень редких, исключительных случаях получает справедливое вознаграждение. Если кто и выигрывает, так это какой-нибудь покупатель изобретения или в лучшем случае изобретатель,  который добавляет деталь или вносит последний штрих, после чего идея становится практически реализуемой, тогда как реальная изыскательская и исследовательская работа проделана другими. По-видимому, требуется политический разум и административная компетентность, чтобы заменить эту искусственную монополию каким-то способом непосредственного стимулирования и вознаграждения за научно-исследовательскую работу.

Еще меньше шансов на обеспечение устойчивого дохода дает совершенствование организации бизнеса и методов его ведения, поскольку здесь результаты, как правило, не подлежат патентованию и их невозможно хранить в тайне. И все же такая форма прогресса также представляет собой инвестирование имеющегося богатства, которое можно было бы поместить таким образом, чтобы приобрести бессрочные права собственности. Между тем нет никаких свидетельств, что люди не желают тратиться на такую форму совершенствования, и этот факт наталкивает на интересный вопрос о том, какие же реальные мотивы побуждают людей приносить сегодня жертвы, призванные способствовать прогрессу. Целью затрат на формирование новых потребностей может быть обеспечение более долговременных преимуществ путем использования особых марок изделий и правовой защиты товарных знаков и наименований фирмы. Безусловно, некоторые из этих марок, знаков и наименовании становятся элементами имущества, представляющими большую ценность и пользующимися большим спросом.

Итак, остается последний вопрос - об относительной значимости стимулов к сбережению и инвестированию, т.е. о правах собственности и их передаче другим индивидам или о распространении контроля за пределы собственной жизни. Мы не можем здесь пространно обсуждать проблему наследования, которое, не будучи существенной частью права собственности в точном смысле, еще меньше, чем последнее, опирается на какую-либо осмысленную теорию, а просто имеет место быть. В системе, где существует институт семьи, наследственный характер более или менее органически присущ личной собственности, а по мере увеличения значимости благ производственного назначения наследование распространяется и на них, при том, что институт собственности на эти блага также чрезвычайно укрепляется и все меньше связан с частными родственными чувствами. Одним из позднейших явлений, представляющих собой в известном смысле противоположную тенденцию, стал добровольный завещательный отказ от недвижимости за пределы семьи

"Теоретически" считается само собой разумеющимся, что права передачи и завещания собственности образуют важный элемент мотивации сохранения и накопления богатства. Лично я весьма скептически отношусь к состоятельности такой точки зрения, но, по некоторым соображениям, следует воздерживаться от какой-либо опрометчивой пропаганды фундаментальных изменений существующего положения дел. Главная трудность здесь опять же заключается в том, чтобы предложить осуществимую альтернативу. Если конфисковать богатство умершего собственника в пользу государства, то возникает вопрос: что делать с этим богатством? Пожалуй, возможным решением для сомневающихся в том, что государственное ведомство в состоянии эффективно осуществлять непосредственное управление производственным предприятием, была бы система арендования или продажа с аукциона в обмен на право на доход в форме долговых обязательств или чего-нибудь в том же роде. Эти варианты очень похожи на некоторые предложения, выдвигавшиеся социалистами сен-симонистского толка1. Но даже при таком решении вопроса распределение полученного указанным способом дохода между людьми или его использование государством порождают опасения.

В чем-то схожие проблемы возникают в связи с личными способностями индивида, которые, как мы видели, упорно не хотят отличаться, в экономическом контексте, от материальных благ. Врожденные способности, если они вообще существуют, обязательно имеют наследственный характер, и с этим ничего нельзя поделать, кроме как модифицировать саму концепцию прав собственности индивида на его личностный потенциал. Но и культура в самом тонком, трудно уловимом смысле, и такие ее более грубые формы, как общее образование и профессиональная подготовка, тоже в той или иной мере передаются из поколения в поколение и могут быть предметом добровольного завещания, и никоим образом нельзя упускать из виду этот фактор личного влияния или пробивной способности. Значение контроля над всем этим очень велико, а в обществе, где упразднено право собственности, вероятно, скорее усилилось бы, нежели ослабло. Похоже, трудно представить себе реальное равенство возможностей, т.е. подлинно м ер иго крат ич ее кую систему, и уж никак нельзя ожидать, что к достижению такой цели может приблизиться общество, где институт семьи носит частный характер. Этот факт, безусловно, осознавал Платон, но большинство современных последователей Платона склонны закрывать на него глаза.

При любом произвольном, искусственном, нравственном или рациональном переустройстве общества главные затруднения концентрируются вокруг проблемы социальной преемственности в мире, где индивиды рождаются нагими, неимущими, беспомощными, невежественными, необученными и должны потратить треть своей жизни на то, чтобы приобрести необходимые навыки для существования в системе, основанной на свободе контракта. Распределение контроля, личных способностей, социального положения, благоприятных возможностей, бремени труда и неопределенности, произведенной материальной продукции невозможно изменить радикально, какой бы идеальной мы ни находили подобную перестройку. Для общества как функционирующего предприятия фундаментальное значение имеет тот факт, что оно состоит из индивидов, которые рождаются и умирают, уступая место другим, а для современной цивилизации - что она зависит от использования трех великих фондов накопления, унаследованных от прошлого: материальных благ и устройств для их производства, знаний и умений, нравственных принципов. Вновь родившимся индивидам, идущим на смену уходящим .старшим поколениям, тем или иным способом надо передать не только факел самой жизни, но и материальное богатство мира, технологическую систему во всей ее огромной и нарастающей сложности, накыки. делающие людей приспособленными к жизни общества, - словом, все то, чего они не имеют в момент рождения. Существующий порядок с такими институтами, как частная семья, частная собственность как на самого себя, так и на блага, наследование, право завещания и ответственность родителей, представляет собой один из вариантов более или менее приемлемого решения этой проблемы. Это отнюдь не идеальное решение, его нельзя даже назвать хорошим; но беспристрастное рассмотрение затруднений, сопряженных с его радикальным пересмотром, особенно если учесть, что мы сами не знаем, чего хотим, и расходимся во мнениях по этому поводу, указывает на необходимость обдумывать предложения по переустройству общества с подобающей осторожностью и смирением.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Риск, неопределенность и прибыль»

 

Смотрите также:

 

Азбука экономики   Словарь экономических терминов   Экономика и бизнес   Введение в бизнес    Управление персоналом   Как добиться успеха 

 Менеджмент    Риск-менеджмент   Основы менеджмента 

 

 Управление финансовыми рисками   Внутренняя торговля   Индивидуальная предпринимательская деятельность   Методы продажи   Новые собственники    Основы оптовой торговли

 

Вводный курс по экономической теории

Курс предпринимательства
 

 

Организация предпринимательской деятельности

 

Составление бизнес-плана

Экономика для менеджеров