Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

 

ЖЗЛ: Жизнь Замечательных Людей

ЗОЛЯ


 Биографическая библиотека Ф. Павленкова

 

 

Глава 5. Практика экспериментального романа

  

 

Подготовительные работы.— Договор с Локруа.— «Карьера Ругонов».— Запутанность отношений с издателем.— Договор с Шарпантъе.—- Черная работа писателя.—Настоящий успех.—Странствования «Бойни».—Обвинение в клевете на народ.— Золя под судом за «Домашний очаг».— Полемика,— «Земля».—Протест беллетристов.—Истинный, его смысл.—Мнение немца о «Разгроме».—Мопассан о реализме.— «Доктор Паскаль».—Золя как художник.— «Три города»

 

 

Подготовительные работы к серии задуманных романов потребовали восьми месяцев усидчивых занятий, со второй половины 1868 года до начала 1869. В течение этого времени Золя усердно посещал публичную библиотеку, делал необходимые выписки, изучал физиологию, наконец ознакомился с объемистым сочинением доктора Люка «Естественная наследственность». Мало-помалу материал накоплялся, определился общий план работы в виде родословной ее героев, одним словом, подготовительный период приближался к концу. Общий абрис первых томов был настолько уже установлен, что можно было подумать об обеспечении себя с материальной стороны, и Золя решил обратиться за этим все к тому же Локруа. Локруа достаточно знал уже своего сотрудника, а потому, несмотря на новость дела, согласился выдать Золя необходимую сумму. Заключенное ими условие было таково: Локруа выдавал ежемесячно пятьсот франков, а Золя обещался доставлять ежегодно два романа. Погашение авансов предполагалось из денег за помещение романов в журналах, но на первых порах этим расчетам не пришлось оправдаться.

Первый роман «Карьера Ругонов» мог начаться печатанием в середине 1869 года и был обещан редакции «Века», но затем начались недоразумения, и выход романа состоялся только в июне 1870 года. Благодаря войне, второй том «Добыча, брошенная собакам» запоздал точно так же, а между тем Золя все получал деньги от Локруа и был просто подавлен векселями. Положение ухудшалось еще тем, что сам издатель тоже находился в стесненных денежных условиях, и весьма вероятно, что дело кончилось бы плохо, если бы на счастье Золя серию «Ругонов» не перекупил у Локруа известный издатель Шарпантье. Таким образом, с финансовой стороны дело уладилось, и Золя оставалось работать.

Вероятно, никогда до сих пор романистам не приходилось в такой степени чувствовать себя рабочим, как это выпадало на долю Золя. Примеры долгих трудов и бессонных ночей в этой среде довольно многочисленны, не менее известны также рассказы о муках творчества то того, то другого писателя, но это все не то, что приходилось испытывать Золя по самому существу его работы. С каждым романом для него возникала делая вереница неизбежных мелочей, собирание справок, точный осмотр местности, где предполагалось действие романа, наконец знакомство с литературой для той же цели.

«Карьеру Ругонов» Золя написал сравнительно скоро, может быть потому, что ареной романа был хорошо знакомый ему Прованс, но для второго тома ему пришлось употребить все усилия ума, иначе грозили важные упущения, главным образом в описаниях. Золя никогда до этого времени не бывал, например, в роскошно обставленных домах, а между тем именно один из таких домов он предназначал для Саккара. Ему приходилось также подробно знакомиться с устройством оранжерей, наконец,— и это стоило самых больших хлопот,— надо было собрать сведения о прежнем Париже до громадных строительных работ.

«Брюхо Парижа» он писал, запасшись длинным рядом наблюдений над рынком; для «Проступка аббата Мурэ» изучал католические богослужебные книги; для «Нана» посещал будуары дам полусвета и знакомился с закулисной жизнью бульварных театров; одним словом, каждому роману предшествовала долгая черновая работа собирания справок. Много помогал ему, конечно, личный опыт, тем более что Ругонов он выводил из Прованса, наконец Париж с грязью его предместий, с толчеей бульваров, все это он достаточно изучил, прежде чем сделался автором «Ругонов». С теоретической точки зрения, это, пожалуй, слабое место экспериментального романа под пером Золя, потому что на сцену выступали в данном случае, в качестве документов, личные воспоминания, а это материал большей частью слишком субъективный, но в художественном отношении это не вредило. Вообще на практике Золя очень часто побивает свою теорию. Он так много говорил о беспристрастии и объективности романиста-экспериментатора, а между тем у него очень часто встречаются сатирические выходки, в которых нетрудно заметить, куда клонятся симпатии автора, а это, конечно, не может не кинуть тени на беспристрастие и главное — научность романа. В «Брюхе Парижа» от Золя достается, например, косвенным образом романтикам, в «Семейном очаге» он почти Юве-нал буржуазии, наконец в «Идеале» он рисует семью художников и самого себя в освещении, которое имеет очень мало общего с беспристрастием.

Настоящий успех Золя, как романиста-экспериментатора, начинается с «Бойни», и действительно это один из лучших его романов, Роман был начат в фельетоне демократической газеты «Общественное благо», говорят, потому, что редактор надеялся, что Золя продернет аристократов, но когда обнаружилась истинная суть произведения, тогда получилось впечатление настоящего скандала. Редактора обвиняли в клевете на народ, и подписка на издание не только не увеличивалась, но грозила даже уменьшиться, а это было уже слишком много, и роман прекратили. Таким образом, начатая в одном издании, «Бойня» должна была приютиться в другом, в «Литературной республике» Катула Мевдеса, где ее встретили с распростертыми объятиями. В отдельном издании роман расходился с ошеломляющей быстротой, как расходился впоследствии «Нана», и, что было особенно приятно, увлекал за собой в гору и прежде вышедшие то мы.

С цензурой, в виде прокурорских внушений, Золя имел дело в самом начале своей экспериментальной карьеры, именно из-за «Добычи», которую пришлось вовсе прекратить в газете, чтобы не навлечь секвестра на книгу > Но когда началось печатание «Домашнего очага», Золя формально притянули к суду, и вот по какому случаю, В число условий, которые поставил себе романист, приступая к «Ругонам», входила, между прочим, невыдуманность фамилий, а это повлекло за собою, само собой разумеется, появление в романах то того, то другого действительно существующего лица, конечно как обладателя заимствованной фамилии. Однако до «Домашнего очага» это сходило благополучно, да Золя вовсе и не думал о каких-нибудь затруднениях с этой стороны. Но как только в «Жиль-Блазе» началось печатание десятого тома «Ругон-Макка-ров», некто Дюверди, адвокат парижского апелляционного суда, оскорбился профанацией своей фамилии в «Домашнем очаге» и подал жалобу на Золя и редактора газеты, где печатался роман. Золя не хотел менять имя своего героя до решения суда, не зная, как еще отнесется правосудие к этому новому виду собственности. Оказалось, однако, что эта собственность действительно существует, по выражению прокурора, как право собственности человека на часы или пальто, которые он носит. По решению суда, фамилию Дюверди следовало поэтому изъять из романа и заменить другой, ни в чем на нее не походящей, не позже 6 февраля 1882 года, т. е, того же года, когда началось печатание «Домашнего очага», а за каждый день просрочки был назначен штраф в 100 франков. Золя заменил Дюверди Труазетуалем, что значит «три звездочки», но немного спустя принужден был переделать также и Вабра в Анонима, потому что иначе грозило новое дело с оскорбленным кавалером Почетного легиона Людовиком Вабром.

Подобно «Бойне», почти каждый роман Золя вызывал ожесточенные нападения литературных противников или людей, по разным причинам считавшим небесполезным осадить писателя, Когда появился «Разгром», автор заслужил укоры даже со стороны немецкого капитана, который нашел, что Золя недостаточно патриотично обрисовал современников события. Когда появилась «Земля», группа молодых беллетристов напечатала в «Фигаро» протест, имевший, впрочем, скорее значение манифеста писателей, веривших и верующих в атавизм добра.

Гораздо чувствительнее была для Золя критика, исходившая из лагеря недавних единомышленников, именно критика Мопассана. Таково было предисловие к роману последнего «Пьер и Жан»., По мнению Мопассана, даже становясь на точку зрения художников-реалистов, можно оспаривать их теорию, краткое содержание которой: «ничего кроме истины и полной истины». На самом деле им часто приходится исправлять истину в пользу правдоподобия, «потому что истина может быть иногда невероятной». «Реалист, если только он художник, писал Мопассан,— будет стремиться не к тому, чтобы представить нам пошлую фотографию жизни, но к тому, чтобы дать картину более полную, более захватывающую, более покоряющую, чем сама реальность»,. Наконец истина, реальность — это совокупность таких мелочей, перед изображением которых с ужасом отступит всякий художник, но в таком случае он уже разойдется с истиной. Творить правдиво, по мнению Мопассана,— значит давать полную иллюзию правды, и потому талантливых реалистов вернее бы называть иллюзионистами. «Каждый из нас,— говорит он в заключение,— создает себе иллюзию мира, иллюзию поэтическую, сентиментальную, веселую, меланхолическую, грязную или мрачную, смотря по своей натуре. У писателя нет другого назначения, как правдиво воспроизводить эту иллюзию всеми силами искусства, которому он научился и которым располагает».

Нелишне отметить, что на долю Золя выпало также удовольствие заслужить своему делу привет со стороны ученого. Это сделал Ломброзо по поводу «Человека-Зверя».

В 1893 году вышел последний, двадцатый том «Ругонов» — «Доктор Паскаль». Еще задолго до этого, именно в то время, когда была издана «Страница романа», Золя обещал в последнем томе представить необходимые объяснения во поводу генеалогического дерева, на которое опирается вся серия романов. Вместо Золя эту роль исполняет в романе доктор Паскаль. И надо сказать, являясь адвокатом теории писателя, он в ту же пору и ее прокурор. В самом деле, не подлежат ли спору выводы доктора? Достаточно ли прочно стоит на своем основании хотя бы та же теория наследственности, а если нет, то не подрывает ли это в значительной степени и все здание «Ругон-Маккаров»?

Но каковы бы ни были взгляды критики на теорию и практику экспериментального романа, один факт всегда останется неопровержимым, это — крупный художественный талант Эмиля Золя. Его описания исполнены такой силы, изображает ли он мертвую природу или людскую толпу, что кажется, если бы он не был художником слова, потребность натуры сделала бы его художником кисти, Один и тот же пейзаж он любит представлять при разных эффектах освещения, и каждый раз вы чувствуете, что перед вами совсем иная картина, и особенно замечательно, у него в высшей степени развито чувство перспективы, отводящее каждому предмету должную меру и свет. Как на один из примеров этого можно указать на первую главу романа «Земля», именно на первые строки, дающие картину посева. Своих героев ж героинь Золя изображает с большим искусством, но, как это ни странно покажется в применении к натуралисту, с меньшей правдивостью. Эти фигуры у него слишком определенны, слишком, если можно так выразиться, физически и химически чисты: каждая из них — носительница какого-нибудь одного темперамента, тогда как в действительности люди являются смешением различных темпераментов. Одним словом, у него слишком мало оттенков в этих фигурах: свет и тени, почти без полутонов. Впрочем, это отчасти объясняется целями экспериментального романа, который далеко не всегда бывает реальным, подобно тому как реактивы химического кабинета не то, что природные минералы.

Едва окончив серию «Ругонов», Золя сейчас же приступил к подготовительным работам для рада новых произведений «Три города» и главным образом для первого из них, для «Лурда».

Хотя в данном случае Золя являлся скорее романистом-психологом, чем экспериментатором, он все-таки не нарушил своего обыкновения и, как делал всегда, так и на этот раз отправился на место действия романа. В Лурде его встречали с почетом, хотя едва ли сомневались в конечных результатах его исследования. Но как было поступить иначе во франции со знаменитым писателем? Тем не менее, когда появился роман, против Золя открыли камланию прелат Рикар — с достоинством я некто Лзссер — с сомнительной непринужденностью полемики. В словах противников романиста, даже на поверхностный взгляд, заметны натяжки, именно во всем, что касается психического состояния Бернадетты, Они пытаются иредставить ее одновременно и простодушной, чтобы парировать упрек в изобретении ею чуда, и богато одаренной натурой, чтобы не дать возможности заподозрить состояние ее умственных способностей. Не лишена была также пикантности полемика их по поводу роли патера Адера в деле воспитания Бернадетты; одним словом, Золя не оправдал надежд, если только было основание для последних.

    

 «ЖЗЛ: Жизнь Замечательных Людей: Эмиль Золя»             Следующая страница >>>




Rambler's Top100