На главную

Оглавление

    


 

 

Поэзия и проза Древнего Востока

 

Из «Девятнадцати древних стихотворений»

 

* * *

 

В пути и в пути,

все время в пути и в пути..,

И мы, господин,

расстались на целую жизнь.

 

Меж нами лежат

бессчетные тысячи ли,

И каждый из нас

у самого края небес.

 

Дорога твоя

опасна да и далека.

Увидеться вновь, кто знает,

придется ли нам?

 

Конь хуских степей[1]

за северным ветром бежит,

И птицы Юэ[2] гнездятся

на южных ветвях.

 

А вот от меня все далее ты,

что ни день.

Одежда висит

свободней на мне, что ни день.

 

Плывут облака,

все белое солнце закрыв.

И странник в дали

забыл, как вернуться домой.

 

Тоска по тебе

состарила сразу меня.

Вслед месяцам год

приходит внезапно к концу.

 

Но хватит уже,

не буду о том говорить...

Себя береги,

ешь вовремя в долгом пути!

 

 

* * *

 

Зелена‑зелена

на речном берегу трава.

Густо‑густо листвой

ветви ив покрыты в саду.

 

Хороша‑хороша

в доме женщина наверху —

Так мила и светла —

У распахнутого окна.

 

Нежен‑нежен и чист

легкий слой белил и румян.

И тонки и длинны

пальцы белых прелестных рук.

 

Та, что в юные дни

для веселых пела домов,

Обратилась теперь

в ту, что мужа из странствий ждет.

 

Из чужой стороны

он никак не вернется к ней,

И пустую постель

очень трудно хранить одной.

 

 

* * *

 

Вечно зелен, растет

кипарис на вершине горы.

Недвижимы, лежат

камни в горном ущелье в реке.

 

А живет человек

между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

он странник и в дальнем пути.

 

Только доу вина —

и веселье и радость у нас:

Важно вкус восхвалить,

малой мерою не пренебречь.

 

Я повозку погнал,—

свою клячу кнутом подстегнул

И поехал гулять

там, где Бань[3], на просторах, где Ло.

 

Стольный город Лоян,—

до чего он роскошен и горд.

«Шапки и пояса»[4]

в нем не смешиваются с толпой.

 

И сквозь улицы в нем

переулки с обеих сторон,

Там у ванов и хоу[5]

пожалованные дома.

 

Два огромных дворца

издалёка друг в друга глядят

Парой башен, взнесенных

на сто или более чи.

 

И повсюду пиры,

и в веселых утехах сердца!

А печаль, а печаль

как же так подступает сюда?

 

 

* * *

 

Проезжая рекою,

лотосов я нарвал.

В орхидеевой топи

много душистых трав.

 

Все, что здесь собираю,

в дар я пошлю кому?

К той,  о ком мои думы,

слишком далекий путь.

 

Я назад обернулся

глянуть на дом родной.

Но большая дорога

тянется в пустоте.

 

Два так любящих сердца

разделены навек.

Только горе и зная,

к старости мы придем.

 

 

* * *

 

У нас во дворе

чудесное дерево есть.

В зеленой листве

раскрылись на  нем  цветы.

 

Я ветку тяну,

срываю ее красу,

Чтоб эти цветы

любимому поднести.

 

Их запах уже

наполнил мои рукава.

А он далеко —

цветы не дойдут туда.

 

Простые цветы,

казалось бы, что дарить?

Они говорят,

как давно мы в разлуке с ним!

 

 

*  *  *

 

Я назад повернул

и погнал лошадей моих прямо,

Далеко‑далеко

их пустил по великой дороге.

 

Я куда ни взгляну —

беспредельны просторы,  бескрайни!

Всюду  ветер  восточный

колышет деревья и травы.

 

Я нигде не встречаю

того, что здесь ранее было,—

Как же можно хотеть,

чтоб движенье замедлила старость!

 

И цветенью и тлену

свое предназначено время.

Потому‑то успех

огорчает неранним приходом.

 

Ни один человек

не подобен металлу и камню,

И не в силах никто

больше срока продлить себе годы.

 

Так нежданно, так вдруг

превращенье[6] и нас постигает,

Только добрую славу

оставляя сокровищем вечным.

 

 

* * *

 

Все то, что ушло,

отчуждается с каждым днем,

И то, что приходит,

роднее нам с каждым днем...

 

Шагнув  за  ворота

предместья, гляжу вперед

И только и вижу

холмы и надгробья в ряд.

 

А древних могилы

распаханы под поля,

Кипарисы и сосны

порублены на дрова.

 

И листья осин

здесь печальным  ветром полны.

Шумит он, шумит,

убивая меня тоской.

 

Мне снова прийти бы

ко входу в родимый дом.

Я хочу возвратиться,

и нет предо мной дорог!

 

 

* * *

 

Человеческий век

не вмещает и ста годов.

Но содержит  всегда

он на тысячу лет забот.

 

Когда краток твой день

и досадно, что ночь длинна,

Почему бы тебе

со свечою не побродить?

 

Если радость пришла,

не теряй ее ни на миг:

Разве можешь ты знать,

что наступит будущий год!

 

Безрассудный глупец —

кто дрожит над своим добром.

Ожидает его

непочтительных внуков смех.

 

Как преданье гласит,

вечной жизни Цяо[7] достиг.

Очень мало притом

на бессмертье надежд у нас.

 

 

* * *

 

Ясный месяц на небе —

белый и яркий‑яркий —

Осветил в моей спальне

шелковый полог кровати.

 

И в тоске и печали

глаз я уже не смыкаю

И, накинув одежду,

не нахожу себе места...

 

У тебя на чужбине

хоть и бывает радость,

Ты бы все‑таки лучше

в дом наш скорей вернулся.

 

Выхожу из покоев,

долго одна блуждаю.

О тоске моей мысли

разве кому перескажешь?..

 

И, вглядевшись в дорогу,

снова к себе возвращаюсь.

Тихо падая, слезы

платье мое орошают.

 

 

Из «Девятнадцати древних стихотворений» ‑ так называется цикл, помещенный Сяо Туном (VI в.) в его «Вэньсюань» («Литературном изборнике»). Написаны они в разное время, но, по‑видимому, не ранее I в. Имена их авторов затеряны. Перевод выполнен по изданию: «Лю чэнь чжу вэньсюань» в серии «Сы бу цункань», Шанхай (без указания года), цзюань 29. (Примечания переводчика.)

 

 

 

 

На главную

Оглавление

 



[1] конь северных степей. Ху — общее название северных народностей; здесь, должно быть, имеются в виду сюнну

 

[2] птицы южных окраин страны, где живут южные народности

 

[3] нынешний Наньян в провинции Хэнань. Во времена поздней Хань(I—III вв.)—самый оживленный город («южная столица») после «восточной столицы» Лояна (столицы ханьского государства в I—III вв.)

 

[4] чиновная знать

 

[5] То есть у титулованной владетельной знати

 

[6] смерть

 

[7] (Ван‑цзы Цяо, царевич Цяо) — наследник правившего в VI в. до н. э. чжоуского Лин‑вана, который, по преданию, много лет учился у святого даоса и, приобрев бессмертие, улетел от людей на белом журавле

 







Rambler's Top100