Вся электронная библиотека >>>

 Андрей Сахаров >>

  

Русская история и культура

Андрей СахаровАндрей Дмитриевич Сахаров

Воспоминания


Разделы: Русская история и культура

Рефераты по истории

 

ГЛАВА 15. "Странный шар" (Солженицын о Сахарове)

 

В книге А. И. Солженицына "Бодался теленок с дубом" много говорится о

событиях 1973 года, обо мне и моей позиции, говорится (иногда в косвенной

форме) о Люсе, о чем-то умалчивается. Восемь лет я нес в себе груз

впечатления от этой книги, сейчас хочу высказаться. Начну с некоторых цитат:

 

"Таким чудом и было в советском государстве появление Андрея Дмитриевича

Сахарова - в сонмище подкупной, продажной, беспринципной технической

интеллигенции..."

 

"...допущенный в тот узкий круг, где не существует "нельзя" ни для какой

потребности, <...> почувствовал, <...> что все изобилие <...> есть прах, а

ищет душа правды..."

 

"Но с какого-то уровня уже слишком явно стало, что это - нападение, а в

ходе испытаний - губительство земной среды" (о термоядерном оружии).

 

Мне кажется совершенно неправильной, неадекватной преувеличенная оценка

моей личности. Слишком восторженно! Я - совсем не ангел, не политический

деятель и не пророк. И мои поступки, моя эволюция - не результат чуда, а -

влияние жизни, в том числе - влияние людей, бывших рядом со мной,

называемых "сонмище продажной интеллигенции", влияние идей, которые я

находил в книгах. Может, это особенность моего характера, но я никогда не

жил в изобилии, не знаю, что это такое. И - ох, как много нельзя было на

объекте! Из трех приведенных тезисов Солженицына самый важный - последний.

Но я воздерживаюсь от такой категоричности. Жизнь - штука сложная, я не

устаю это повторять. В эту большую бочку меда моей характеристики потом

вливается немало дегтя. По существу, Солженицын, формально отдавая должное

защите прав человека, на деле изображает ее как что-то второстепенное,

мешающее главному (чему именно - мне не совсем понятно). Мне была важна

высокая оценка "Памятной записки" и "Послесловия". Но Солженицын

прибавляет, что этот документ

 

"...прошел незаслуженно ниже своего истинного значения, вероятно из-за

частоты растраченной подписи автора".

 

Он косвенно намекает, в частности, на мое вмешательство в дело одного

еврея-отказника (успешное, к тому же). Из предыдущего ясно, что для меня

защита отдельных, конкретных людей имеет принципиальное значение; это

бесспорное, стабильное ядро моей позиции. Что же касается "программных"

документов, то я рассматриваю их как дискуссионные - кому надо, прочтет и

задумается, я и сам иногда кое-что в них пересматриваю и уточняю. Выше-ниже

своего значения - вопрос второстепенный. Настойчиво подчеркивает Солженицын

мою наивность, непрактичность, неумение понимать ситуацию и -

подверженность пагубным влияниям. Я не могу достать билеты и мечусь по

Батуми; отдаю рукопись печатать по кускам разным машинисткам, не понимая,

что они тут же сложат ее на столе "кума" и т. д.

 

Среди тех, кто оказывал на меня пагубное влияние, "прицепившись к

странному... шару, без мотора и бензина летящему в высоту", явно Солженицын

называет Роя Медведева и Валерия Чалидзе. Я уже писал о своих отношениях с

этими очень разными людьми и не буду к этому возвращаться. Но главное, хотя

и скрытое острие направлено против моей жены. Тут я должен четко

объясниться. Опять цитата:

 

"Хотя мы продолжали встречаться с Сахаровым <...>, но не возникли между

нами совместные проекты или действия. Во многом это было из-за того, что

теперь не оставлено было нам ни одной беседы наедине, и я опасался, что

сведения будут растекаться в разлохмаченном клубке вокруг "демократического

движения"."

 

Тут ясно, что "не оставлено" Люсей, ставшей моей женой. Но все неправда. Я

говорил в этот период с Александром Исаевичем наедине. Около часа однажды

мы гуляли по лесу недалеко от Жуковки (где дачи Ростроповича и моя), и он

предлагал мне примкнуть к сборнику "Из-под глыб", но я не решился на это по

смутным тогда соображениям независимости. Никаких совместных проектов у нас

не возникало и раньше - ни при первой нашей встрече в 1968 году, ни при

второй - в 1970-м. К "разлохмаченному же клубку" ни я, ни моя жена никогда

не имели никакого отношения (и к "диссидентским салонам" - выражение А. И.

в другом месте). Мы оба на самом деле никогда не стремились к большому и

шумному обществу, к визитам и постоянному общению с малознакомыми людьми;

выпивки, составляющие так часто основу подобного общения, и для Люси, и для

меня были всегда совершенно исключенными, не интересовали нас. Влияние моей

жены Солженицын видит в том, что она якобы толкает меня на эмиграцию, на

уход от общественного долга и прививает мне повышенное внимание к проблеме

эмиграции вообще в ущерб другим, более важным проблемам. Солженицын

называет совокупность событий 1973 г. "встречным боем". Он упрекает меня,

что "встречный бой" не дал тех результатов, которые почти были в руках,

из-за того, что я "заигрывал" с темой эмиграции - и для себя лично, и в

общем плане - под пагубным влиянием Люси. Я не считаю удачным сам термин

"встречный бой", он кажется мне неадекватным. И каких кардинальных,

прагматических результатов можно было ожидать тогда (и много после) от

наших выступлений? Солженицын ничего не пишет об этом, кроме вопроса о

поправке Милза (об этом ниже). Я думаю, что таких результатов и не могло

быть. Прошу извинить меня за нижеследующие длинные цитаты (все выделено

мной):

 

"В августовских боевых его интервью не замолкает разрушительный мотив

отъезда. Мы слышим, что "было бы приятно съездить в Принстон".<...>

 

Мелодия эмиграции неизбежна в стране, где общественность всегда проигрывала

все бои. За эту слабость нельзя упрекать никого, тем более не возьмусь и я,

в предыдущей главе описав и свои колебания. Но бывают лица частные - и

частны все их решения. Бывают лица, занявшие слишком явную и значительную

общественную позицию, - у этих лиц решения могут быть частными лишь в

"тихие" периоды, в период же напряженного общественного внимания они таких

прав лишены. Этот закон и нарушил Андрей Дмитриевич, со сбоем то выполнял

его, то нарушал, и обидней всего, что нарушал не по убеждениям своим (уйти

от ответственности, пренебречь русской судьбой - такого движения не было в

нем ни минуты!) - нарушал, уступая воле близких, уступая чужим замыслам.

 

Давние, многомесячные усилия Сахарова в поддержку эмиграции из СССР, именно

эмиграции, едва ль не предпочтительнее перед всеми остальными проблемами,

были навеяны в значительной мере тою же волей и тем же замыслом. (Это уже

что-то демоническое, почти протоколы сионских мудрецов! - А. С.) И такой же

вывих, мало замеченный наблюдателями боя, а по сути - сломивший наш бой,

лишивший нас главного успеха, А. Д. допустил в середине сентября - через

день-два после снятия глушения, когда мы почти по инерции катились вперед.

Группа около 90 евреев написала письмо американскому конгрессу с просьбой,

как всегда, о своем: чтоб конгресс не давал торгового благоприятствования

СССР, пока не разрешат еврейской эмиграции. Чужие этой стране (кого мне

напоминает эта терминология? - А. С.) и желающие только вырваться, эти

девяносто могли и не думать об остальном ходе дел. Но для придания веса

своему посланию они пришли к Сахарову и просили его от своего имени

подписать такой же текст отдельно <...> по традиции и по наклону к этой

проблеме, Сахаров подписал им - через 2-3 дня после поправки Вильбора

Милза! - не подумав, что он ломает фронт, сдает уже взятые позиции, сужает

поправку Милза до поправки Джексона, всеобщие права человека меняет на

свободу одной лишь эмиграции. <...> И конгресс возвратился к поправке

Джексона... Если мы просим только об эмиграции - почему же американскому

сенату надо заботиться о большем?..

 

<...> меня - обожгло. 16.9 из загорода я написал А. Д. об этом письмо..."

 

В любом случае никогда поправка Милза не обсуждалась столь серьезно, не

имела таких шансов на успех, как поправка Джексона, гораздо лучше

аргументированная юридически, более бесспорная политически. Писать в этих

условиях о поправке Милза - значило бы загубить и поправку Милза, и

поправку Джексона. А я, в отличие от Солженицына, считаю поправку Джексона

принципиально важной! (Почему мы все время обсуждаем, что я чего-то не

сделал; а А. И.? - выступил ли он в защиту поправки Милза, если он придает

ей такое значение?). Так что никакого фронта я не ломал. (Добавление 1989

г. По-видимому, вообще не существовало никакой поправки Милза, отдельной от

поправки Джексона. Поправка Милза-Ваника - это другое название поправки

Джексона1.)

 

А. И. дает, как мне кажется, одностороннее освещение событий осени 1973

года. Я уже писал о том, что он не сообщил о заявлении Люси о передаче

"Дневников" Кузнецова. Не упоминает он и о моем интервью Стенхольму,

которое положило начало всей цепи событий. О Принстоне я подробно писал

выше. О том, что мое заявление было опубликовано в урезанном виде,

Александр Исаевич знал, но ничего не пишет. В целом Принстонская история,

даже при накладке с заявлением, - мелкий эпизод. Зря А. И. поднимает ее до

такой принципиальной высоты. После моего заявления о поправке Джексона

Солженицын прислал, как он пишет, записку. В ней он писал о поправке Милза

(примерно то же, что в "Теленке") и просил зайти к его жене Наталье

Светловой (к Але, как он ее называет). Мы с Люсей выполнили его просьбу.

Разговор проходил без Александра Исаевича. Аля сказала: как я могу

поддерживать поправку Джексона и вообще придавать большое значение проблеме

эмиграции, когда эмиграция - это бегство из страны, уход от

ответственности, а в стране так много гораздо более важных, гораздо более

массовых проблем? Она говорила, в частности, о том, что миллионы

колхозников по существу являются крепостными, лишены права выйти из колхоза

и уехать жить и работать в другое место. По поводу нашей озабоченности Аля

сказала, что миллионы родителей в русском народе лишены возможности дать

своим детям вообще какое-либо образование. Возмущенная дидактическим тоном

обращенной ко мне "нотации" Натальи Светловой, Люся воскликнула:

 

- На...ть мне на русский народ! Вы ведь тоже манную кашу своим детям

варите, а не всему русскому народу.

 

Люсины слова о русском народе в этом доме, быть может, звучали

"кощунственно". Но по существу и эмоционально она имела на них право. Всей

своей жизнью Люся сама - "русский народ", и как-нибудь она с ним разберется.

 

В 1973 году мы еще раз были в доме Солженицыных - это была наша последняя

встреча с Александром Исаевичем перед его высылкой. Продолжаю цитаты:

 

"1 декабря Сахаровы пришли к нам, как всегда вдвоем. Жена - больна (у Люси

действительно был тогда пульс 120 из-за тиреотоксикоза - А. С.), измучена

допросами и общей нервностью: "Меня через две недели посадят, сын -

кандидат в Потьму, зятя через месяц вышлют как тунеядца, дочь без работы".

- "Но все-таки мы подумаем?" - возражает осторожно Сахаров. - "Нет, это

думай ты". <...> "Да я сразу бы и вернулся, мне б только их (детей жены)

отвезти... Я и не собираюсь уезжать..." - "Но вас не пустят назад, Андрей

Дмитриевич!". - "Как же могут меня не пустить, если я приеду прямо на

границу?.." (Искренно не понимает - как.)"1

 

В этом отрывке Люся - истерическая дамочка, у которой "нервы". Сильно на

нее не похоже. Я же - дрожащий перед ней "подкаблучник" и к тому же

абсолютный дурак. На самом деле ни она, ни я не говорили тех слов, которые

нам тут приписываются. Таня не была без работы (у нее за два месяца до

этого родился сын, и она была в декретном отпуске), зять тоже тогда работал

(его выгнали после суда над Сергеем Ковалевым в декабре 1975 года) и,

следовательно, не был "тунеядцем", а я не был столь наивен. Что касается

того, что Алеша - "кандидат в Потьму", то, очевидно, это искаженное

преломление Люсиного рассказа при этой или предыдущих встречах об Алешиной

реакции на нашу просьбу согласиться на поездку за рубеж - как я уже писал,

Алеша тогда ответил, что он психологически больше готов к Мордовии. Мне

кажется, что Александр Исаевич не мог не запомнить этого рассказа, но, к

сожалению, он написал нечто совсем иное. А как проходил разговор на самом

деле в целом? Действительно, во время этой встречи Александр Исаевич и Аля

упрекали нас во вредных разговорах об отъезде, говорили о реакции некоторых

людей на мое заявление якобы об эмиграции. Я же как раз тогда рассказал,

что заявление было искажено, и объяснил свою истинную позицию в этом

вопросе. Я, в частности, сказал, что поездка в Принстон была бы хорошим

выходом из ситуации с детьми и что я считаю очень маловероятным, что мне

дадут разрешение на подобную поездку, но совершенно исключенным - что лишат

гражданства (почему я так считаю - я не обсуждал). Мне обидно, что

Александр Исаевич, гонимый своей целью, своей сверхзадачей, так многого не

понял, или верней - не захотел понять, во мне и моей позиции в целом, не

только в вопросе об отъезде, но и в проблеме прав человека, и в Люсе, в ее

истинном образе и ее роли в моей жизни.

 

В конце 1974 года один немецкий корреспондент (к сожалению, я не помню его

фамилии) передал мне по поручению Александра Исаевича в подарок экземпляр

"Теленка" с теплой и очень лестной дарственной надписью. Еще до этого мне

удалось прочесть книгу, взяв у одного из друзей. Принимая подарок и

прочитав при корреспонденте дарственную надпись, я не удержался и сказал:

 

- В этой книге Александр Исаевич сильно меня обидел.

 

Корреспондент усмехнулся и ответил:

 

- Да, конечно. Но он этого не понимает.

 

К содержанию книги:  Воспоминания Андрея Сахарова