Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Последнее свидание

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 39. Последнее свидание

 

 

     Несколько дней шел Серебряный с своим отрядом. На одном ночлеге, откуда

был  поворот к  девичьему монастырю,  он  оставил людей своих и  поехал один

навстречу Михеичу, обещавшему привезти ему ответ от боярыни.

     Всю  ночь  он  ехал  безостановочно.  На  заре,  приближаясь  к  одному

перекрестку,  увидел он догорающий костер и сидящего близ него Михеича.  Обе

его лошади паслись неподалеку оседланные.

     Услышав конский топ, Михеич вскочил на ноги.

     - Батюшка,  князь Никита Романыч!  -  вскричал он,  узнавая князя, - не

езди дале, батюшка! Вернись назад, нечего там тебе делать!

     - Что случилось? - спросил Серебряный, и сердце его замерло.

     - Все кончено, батюшка! Не судил нам господь счастия.

     Серебряный спрянул на землю.

     - Говори, - сказал он, - что случилось с боярыней?

     Старик молчал.

     - Что случилось с Еленой Дмитриевной? - повторил в испуге Серебряный.

     - Нет боле Елены Дмитриевны,  батюшка!  -  сказал мрачно Михеич. - Есть

только сестра Евдокия!

     Серебряный зашатался и прислонился к дереву.

     Михеич смотрел на него горестно.

     - Что ж  делать,  Никита Романыч!  Видно,  на то была божья воля.  Не в

счастливый мы, видно, век родились!

     - Рассказывай все!  -  сказал Серебряный, оправившись. - Не жалей меня.

Когда постриглась боярыня?

     - Когда  узнала о  казни  Дружины Андреича,  батюшка;  когда получила в

монастыре синодик от царя с именами всех казненных и с указом молиться за их

упокой; накануне того самого дня, как я к ней приехал.

     - Видел ты ее?

     - Видел, батюшка.

     Серебряный хотел что-то сказать и не мог.

     - На самый краткий миг видел,  -  прибавил Михеич, - не хотела она меня

допустить сперва.

     - Что она велела сказать мне? - проговорил с трудом Серебряный.

     - Чтобы ты за нее молился, батюшка.

     - И боле ничего?

     - Ничего, батюшка.

     - Михеич!  -  произнес князь после краткого молчания,  - проводи меня в

монастырь; я хочу проститься с ней...

     Старик покачал головой.

     - Зачем тебе к ней,  батюшка?  Не смущай ее боле;  она теперь все равно

что святая. Вернемся лучше к отряду и пойдем прямо к Жиздре!

     - Не могу! - сказал Серебряный.

     Михеич опять покачал головою и подвел к нему одного из своих коней.

     - Садись же на этого, - сказал он, вздыхая, - твой больно заморился!

     Они молча поехали к монастырю.

     Дорога шла все время лесом.  Вскоре послышалось журчание воды, и ручей,

пробиравшийся меж камышами, сверкнул сквозь густую зелень.

     - Узнаешь ты это место, князь? - спросил грустно Михеич.

     Серебряный поднял голову и  увидел свежее пожарище.  Кой-где земля была

недавно изрыта,  а  остатки строения и  сломанное водяное колесо показывали,

что тут была мельница.

     - Это когда они колдуна схватили,  -  заметил Михеич,  - то и жилье его

разорили; думали, тут клад найти, тетка их подкурятина!

     Серебряный бросил рассеянный взгляд на  пожарище,  и  они молча поехали

далее.

     Через несколько часов лес начал редеть. Меж деревьями забелела каменная

ограда,  и на расчищенной поляне показался монастырь.  Он не стоял,  подобно

иным обителям,  на возвышенном месте. Из узких решетчатых окон не видно было

обширных монастырских угодий,  и  взор везде упирался лишь в  голые стволы и

мрачную зелень  сосен,  опоясывавших тесным кругом ограду.  Окрестность была

глуха и печальна; монастырь, казалось, принадлежал к числу бедных.

     Всадники сошли с коней и постучались в калитку.

     Прошло несколько минут; послышалось бряцание ключей.

     - Слава господу Иисусу Христу! - сказал тихо Михеич.

     - Во веки веков,  аминь! - отвечала сестра-вратница, отворяя калитку. -

Кого вам надобно, государи?

     - Сестру Евдокию,  -  произнес вполголоса Михеич,  боясь этим названием

растравить душевную рану своего господина.  -  Ты  меня знаешь,  матушка;  я

недавно был здесь.

     - Нет,  государь, не знаю; я только сегодня ко вратам приставлена, а до

меня была сестра Агния...

     И монахиня посмотрела опасливо на приезжих.

     - Нужды нет, матушка, - продолжал Михеич, - пусти нас. Доложи игуменье,

что князь Никита Романыч Серебряный приехал.

     Вратница  окинула  боязливым взглядом  Серебряного,  отступила назад  и

захлопнула за собою калитку.

     Слышно было,  как она поспешно удалилась, приговаривая: "Господи Иисусе

Христе, помилуй нас!"

     "Что бы это значило?  -  подумал стремянный,  -  зачем она боится моего

боярина?"

     Он  посмотрел на  князя  и  понял,  что  его  пыльные доспехи,  одежда,

изорванная колючим кустарником, и встревоженное выражение испугали вратницу.

В  самом деле,  черты Никиты Романовича так  изменились,  что  сам Михеич не

узнал бы его, если бы не приехал с ним вместе.

     Через несколько времени послышались опять шаги вратницы.

     - Не взыщите, государи, - сказала она неверным языком сквозь калитку, -

теперь игуменье нельзя принять вас; приходите лучше завтра, после заутрени!

     - Я не могу ждать!  - вскричал Серебряный и, ударив ногою в калитку, он

вышиб запоры и вошел в ограду.

     Перед ним стояла игуменья, почти столь же бледная, как и он сам.

     - Во  имя  Христа  спасителя,   -   сказала  она  дрожащим  голосом,  -

остановись!  Я  знаю,  зачем ты пришел...  но господь карает душегубство,  и

безвинная кровь падет на главу твою!

     - Честная мать!  - отвечал Серебряный, не понимая ее испуга, но слишком

встревоженный,  чтобы  удивляться,  -  честная мать,  пусти  меня  к  сестре

Евдокии! Дай на один миг увидеть ее! Дай мне только проститься с ней!

     - Проститься?  -  повторила игуменья,  -  ты в самом деле хочешь только

проститься?

     - Дай мне с ней проститься, честная мать, и я все мое имущество на твой

монастырь отдам!

     Игуменья взглянула на него недоверчиво.

     - Ты вломился насильно,  -  сказала она, - ты называешься князем, а бог

весть кто  ты  таков,  бог  весть зачем приехал...  Знаю,  что  теперь ездят

опричники  по  святым  монастырям  и   предают  смерти  жен  и  дочерей  тех

праведников,  которых недавно на Москве казнили!.. Сестра Евдокия была женою

казненного боярина...

     - Я не опричник!  - вскричал Серебряный, - я сам отдал бы всю кровь мою

за боярина Морозова! Пусти меня к боярыне, честная мать, пусти меня к ней!

     Должно  быть,  правда и  искренность написались на  чертах Серебряного.

Игуменья успокоилась и посмотрела на него с участием.

     - Погрешила же я  перед тобою!  -  сказала она.  -  Но,  слава Христу и

пречистой  его  матери,   вижу  теперь,   что  ошиблась.  Слава  же  Христу,

пресущественной троице и всем святым угодникам, что ты не опричник! Напугала

меня вратница;  я уже думала,  как бы только время выиграть,  сестру Евдокию

схоронить!  Трудные у  нас  годы  настали,  государь!  И  в  божьих обителях

опальным укрыться нельзя. Слава же господу, что я ошиблась! Если ты друг или

родственник Морозовых,  я  поведу тебя к  Евдокии.  Ступай за мною,  боярин,

сюда, мимо усыпальницы; ее келья в самом саду.

     Игуменья повела князя  через  сад  к  одинокой келье,  густо обсаженной

шиповником и жимолостью. Там, на скамье, перед входом, сидела Елена в черной

одежде и  в  покрывале.  Косые лучи заходящего солнца ударяли на  нее сквозь

густые клены и позлащали над нею их увядающие ветви. Лето приходило к концу;

последние цветы  шиповника облетали;  черная  одежда инокини была  усеяна их

алыми лепестками. Грустно следила Елена за медленным и однообразным падением

желтых  кленовых листьев,  и  только шорох  приближающихся шагов  прервал ее

размышления.  Она подняла голову,  узнала игуменью и встала, чтоб идти к ней

навстречу, но, увидев внезапно Серебряного, вскрикнула, схватилась за сердце

и в изнеможении опустилась на скамью.

     - Не пугайся,  дитятко!  -  сказала ей ласково игуменья. - Это знакомый

тебе боярин, друг твоего покойного мужа, приехал нарочно проститься с тобой!

     Елена не могла отвечать.  Она только дрожала и  будто в испуге смотрела

на князя. Долго оба молчали.

     - Вот,  -  проговорил  наконец  Серебряный,  -  вот  как  нам  пришлось

свидеться!

     - Нам нельзя было свидеться иначе!.. - сказала едва внятно Елена.

     - Зачем не подождала ты меня, Елена Дмитриевна? - сказал Серебряный.

     - Если б  я подождала тебя,  -  прошептала она,  -  у меня недостало бы

силы...  ты  не  пустил бы  меня...  довольно и  так  греха на  мне,  Никита

Романыч...

     Настало опять молчание. Сердце Серебряного сильно билось.

     - Елена Дмитриевна!  - сказал он прерывающимся от волнения голосом, - я

навсегда прощаюсь с  тобой,  навсегда,  Елена Дмитриевна...  Дай  же  мне  в

последний  раз  взглянуть  на  тебя...  дай  на  твои  очи  в  последний раз

посмотреть... откинь свое покрывало, Елена!

     Елена  исхудалою рукой подняла черную ткань,  закрывавшую верхнюю часть

ее лица, и князь увидел ее тихие глаза, красные от слез, и встретил знакомый

кроткий взор, отуманенный бессонными ночами и душевным страданием.

     - Прости,  Елена!  -  вскричал он,  падая ниц и  кланяясь ей в ноги,  -

прости навсегда! Дай господь забыть мне, что могли мы быть счастливы!

     - Нет,  Никита Романыч,  - сказала грустно Елена, - счастья нам не было

написано.  Кровь Дружины Андреича была бы между счастьем и нами.  За меня он

пошел под опалу,  я же погрешила против него,  я виновница его смерти!  Нет,

Никита Романыч, мы не могли быть счастливы. Да и кто теперь счастлив?

     - Да, - повторил Серебряный, - кто теперь счастлив! Не милостив господь

ко  святой Руси;  а  все же не думал я,  что нам заживо придется разлучиться

навеки!

     - Не навеки,  Никита Романыч,  -  улыбнулась грустно Елена,  - а только

здесь,  в этой жизни.  Так должно было быть. Не личила бы нам одним радость,

когда вся земля терпит горе и скорбь великую!

     - Зачем,  -  сказал с  мрачным видом Серебряный,  -  зачем не  сложил я

голову на татарскую саблю!  Зачем не казнил меня царь,  когда я ему повинную

принес! Что мне теперь осталось на свете?

     - Неси крест свой,  Никита Романыч,  как  я  мой крест несу.  Твоя доля

легче моей.  Ты можешь отстаивать родину,  а мне остается только молиться за

тебя и оплакивать грех мой!

     - Какая родина!  Где наша родина!  - вскричал Серебряный. - От кого нам

ее отстаивать?  Не татары,  а царь губит родину! Мысли мои помешались, Елена

Дмитриевна...  Ты  одна еще  поддерживала мой разум;  теперь все передо мной

потемнело;  не вижу боле,  где ложь, где правда. Все доброе гибнет, все злое

одолевает!  Часто,  Елена Дмитриевна,  приходил мне Курбский на память,  и я

гнал от себя эти грешные мысли, пока еще была цель для моей жизни, пока была

во мне сила;  но нет у меня боле цели, а сила дошла до конца... рассудок мой

путается...

     - Просвети тебя боже,  Никита Романыч!  Ужели оттого,  что твое счастье

погибло,  ты  сделаешься врагом государевым,  пойдешь наперекор всей  земле,

которая держит пред ним  поклонную голову?  Вспомни,  что  бог  посылает нам

испытание,  чтобы мы могли свидеться на том свете!  Вспомни всю жизнь свою и

не солги против самого себя, Никита Романыч!

     Серебряный опустил голову.  Вскипевшее в нем негодование уступило место

строгим понятиям долга,  в  которых он  был воспитан и  которое доселе свято

хранил в своем сердце, хотя и не всегда был в силах им покоряться.

     - Неси крест свой,  Никита Романыч!  -  повторила Елена.  -  Иди,  куда

посылает тебя царь. Ты отказался вступить в опричнину, и совесть твоя чиста.

Иди же на врагов земли русской;  а  я  не перестану молиться за нас обоих до

последнего моего часа!

     - Прости  же,  Елена,  прости,  сестра  моя!  -  воскликнул Серебряный,

бросаясь к ней.

     Она  встретила спокойным взглядом его  сокрушенный взгляд,  обняла его,

как брата,  и поцеловала три раза,  без страха и замешательства,  ибо в этом

прощальном лобзании уже  не  было того чувства,  которое за  два  месяца,  у

ограды   морозовского  сада,   кинуло  ее   в   объятия  князя   невольно  и

бессознательно.

     - Прости!  -  повторила она и,  опустив покрывало, поспешно удалилась в

свою келью.

     Стали звонить к  вечерне.  Серебряный долго глядел вослед Елене.  Он не

слыхал,  что говорила ему игуменья,  не  почувствовал,  как она взяла его за

руку и  проводила к  ограде.  Молча сел он на коня;  молча поехал с Михеичем

обратным путем  по  сосновому лесу.  Звон  монастырского колокола вызвал его

наконец из оцепенения.  Он только теперь понял всю тяжесть своего несчастия.

Сердце его разрывалось от  этого звона,  но он стал прислушиваться к  нему с

любовью,  как будто в нем звучало последнее прощание Елены,  и, когда мерные

удары,  сливаясь в  дальний  гул,  замерли наконец в  вечернем воздухе,  ему

показалось, что все родное оторвалось от его жизни и со всех сторон охватило

его холодное, безнадежное одиночество...

     На другой день отряд Никиты Романовича продолжал свой путь,  углубляясь

все далее в  темные леса,  которые,  с  небольшими прогулами,  соединялись с

Брянским дремучим лесом. Князь ехал впереди отряда, а Михеич следовал за ним

издали, не смея прерывать его молчание.

     Ехал Серебряный понуря голову,  и  среди его  мрачных дум,  среди самой

безнадежности светило ему,  как дальняя заря,  одно утешительное чувство. То

было сознание,  что он в  жизни исполнил долг свой,  насколько позволило ему

умение,  что он шел прямою дорогой и  ни разу не уклонился от нее умышленно.

Драгоценное чувство, которое среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище,

живет в  сердце честного человека и  пред которым все блага мира,  все,  что

составляет цель людских стремлений, - есть прах и ничто!

     Одно  это  сознание давало Серебряному возможность переносить жизнь,  и

он,  проходя  все  обстоятельства своего  прощания с  Еленой,  повторяя себе

каждое ее слово,  находил грустную отраду в мысли,  что в самом деле было бы

совестно радоваться в теперешнее время и что он не отчуждает себя от братии,

но несет вместе с ними свою долю общего бедствия.

     Слова Годунова также пришли ему  на  память,  и  он  горько усмехнулся,

вспомнив,  с какой уверенностью Годунов говорил о своем знании человеческого

сердца.  "Видно,  -  подумал он,  -  не  все  умеет угадывать Борис Федорыч!

Государственное дело  и  сердце  Ивана  Васильевича  ему  ведомы;  он  знает

наперед,  что  скажет Малюта,  что сделает тот или другой опричник;  но  как

чувствуют те, которые не ищут своих выгод, это для него потемки!"

     И невольно вспомнил Серебряный о Максиме и подумал,  что не так посудил

бы  названый брат его.  Он  не  сказал бы  ему:  она  не  по  любви вышла за

Морозова,  она будет ждать тебя!  Он сказал бы: спеши, брат мой! Не теряй ни

мгновения; замори коня и останови ее, пока еще время!

     И  при мысли о  Максиме одиночество Никиты Романовича представилось ему

еще безотраднее,  ибо он ведал,  что никто уже не сойдется с ним так близко,

никто не пополнит своею душою его души, не поможет ему выяснить себе многое,

что в честном сердце своем он сознавал смутно,  но чего,  в тревоге событий,

он не успел облечь в ясные очертания...

     И  будет его жизнь идти своим чередом,  не спрашивая,  укладываются или

нет его лучшие стремления в ее тяжелые требования,  и долго, может быть, она

будет плести свой пестрый узор,  где каждая подробность, взятая отдельно, не

имеет понятного смысла,  но  где  все явления держатся меж собою неразрывною

цепью, истекая одно из другого со строгою последовательностью.

     Понурил Серебряный голову,  и  бросил поводья,  и  ехал шагом в  глухом

бору,  столь же мрачном,  как и его думы.  Мерные шаги разбойников прерывали

тишину пустыни.  Дикие жители ее,  белки и  верхолазы,  не привыкшие в  этом

безлюдном месте бояться человека,  не прятались при виде ратников,  а только

взбирались на  верхние  сучья  и  любопытно глядели оттуда  на  проходивших.

Пестрые  дятлы  продолжали цепляться  за  мшистую  кору  древесных  стволов,

повертывали свои красные головы на пришельцев и  опять принимались стучать в

сухое дерево.

     Один  из  ратников,   возбужденный  торжественностью  природы,  затянул

вполголоса протяжную песню;  другие  стали  ему  подтягивать,  и  вскоре все

голоса слились в один хор, который звучными переливами далеко раздавался под

дремучим навесом дерев...

     Здесь можно бы кончить эту грустную повесть,  но остается сказать,  что

было с другими лицами,  которые,  быть может, разделяли с Серебряным участие

читателя.  О  самом  Никите Романовиче услышим мы  еще  раз  в  конце нашего

рассказа; но для этого надобно откинуть семнадцать тяжелых лет и перенестись

в Москву, в славный год завоевания Сибири

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>