Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Очная ставка

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 29. Очная ставка

 

 

     С  неделю  после  поражения татар  царь  принимал в  своей  опочивальне

Басманова,  только что прибывшего из  Рязани.  Царь знал уже о  подробностях

битвы,  но Басманов думал,  что объявит о ней первый.  Он надеялся приписать

себе  одному всю  честь  победы и  рассчитывал на  действие своего рассказа,

чтобы войти у царя в прежнюю милость.

     Иван Васильевич слушал его со вниманием, перебирая четки и опустив взор

на алмазное кольцо,  которым был украшен указательный перст его;  но,  когда

Басманов, окончив рассказ и тряхнув кудрями, сказал с самодовольным видом:

     - Что ж, государь, мы, кажется, постарались для твоей милости!

     Иоанн поднял глаза и усмехнулся.

     - Не пожалели себя,  -  продолжал вкрадчиво Басманов,  -  так уж и  ты,

государь, не пожалей наградить слугу твоего!

     - А  чего  бы  тебе  хотелось,  Федя?  -  спросил  Иоанн,  принимая вид

добродушия.

     - Да пожалуй меня хоть окольничим, чтобы люди-то не корили.

     Иоанн посмотрел на него пристально.

     - А чем мне Серебряного пожаловать? - спросил он неожиданно.

     - Опальника-то  твоего?  -  сказал Басманов,  скрывая свое смущение под

свойственным ему бесстыдством,  - да чем же, коли не виселицей? Ведь он ушел

из  тюрьмы  да  с  своими  станичниками  чуть  дела  не  испортил.  Кабы  не

переполошил он татар, мы бы их всех, как перепелов, накрыли.

     - Полно, так ли? А я так думаю, что татары тебя в торока ввязали б, как

в тот раз, помнишь? Ведь тебе уж не впервой, дело знакомое!

     - Знакомое дело за тебя горе терпеть,  - продолжал Басманов дерзко, - а

вот это незнакомое, чтобы спасибо услышать. Небось тебе и Годунов, и Малюта,

и Вяземский не по-моему служат, а наград ты для них не жалеешь.

     - И подлинно, не по-твоему. Где им плясать супротив тебя!

     - Надежа-государь,  - ответил Басманов, теряя терпение, - коли не люб я

тебе, отпусти меня совсем!

     Басманов надеялся,  что Иоанн удержит его;  но  отсутствие из  Слободы,

вместо того чтобы оживить к  нему любовь Иоанна,  охладило ее еще более;  он

успел от него отвыкнуть,  а  другие любимцы,  особенно Малюта,  оскорбленный

высокомерием Басманова,  воспользовались этим  временем,  чтоб  отвратить от

него сердце Иоанна.

     Расчет Басманова оказался неверен.  Заметно было,  что царь забавляется

его досадой.

     - Так и быть,  -  сказал он с притворною горестью,  -  хоть и тошно мне

будет без тебя, сироте одинокому, и дела-то государские, пожалуй, замутятся,

да уж нечего делать,  промаюсь как-нибудь моим слабым разумом.  Ступай себе,

Федя, на все четыре стороны! Я тебя насильно держать не стану.

     Басманов  не  мог  долее  скрыть  своей  злобы.  Избалованный  прежними

отношениями к Иоанну, он дал ей полную волю.

     - Спасибо тебе,  государь,  -  сказал он,  - спасибо за твою хлеб-соль!

Спасибо,  что выгоняешь слугу своего, как негодного пса! Буду, - прибавил он

неосторожно, - буду хвалиться на Руси твоею ласкою! Пусть же другие послужат

тебе,  как  служила Федора!  Много грехов взял я  на  душу на  службе твоей,

одного греха не взял: колдовства не взял на душу!

     Иван Васильевич продолжал усмехаться, но при последних словах выражение

его изменилось.

     - Колдовства?  -  спросил он с удивлением, готовым обратиться в гнев, -

да кто ж здесь колдует?

     - А хоть бы твой Вяземский!  -  отвечал Басманов, не опуская очей перед

царским взором. - Да, - продолжал он, не смущаясь грозным выражением Иоанна,

- тебе,  видно,  одному неведомо, что когда он бывает на Москве, то по ночам

ездит в  лес,  на мельницу,  колдовать;  а зачем ему колдовать,  коли не для

того, чтоб извести твою царскую милость?

     - Да  тебе-то  отчего оно  ведомо?  -  спросил царь,  пронзая Басманова

испытующим оком.

     На этот раз Басманов несколько струсил.

     - Ведь я, государь, вчера только услышал от его же холопей, - сказал он

поспешно. - Кабы услышал прежде, так тогда и доложил бы твоей милости.

     Царь задумался.

     - Ступай,  - сказал он после краткого молчания, - я это дело разберу; а

из Слободы погоди уезжать до моего приказа.

     Басманов ушел,  довольный, что успел заронить во мнительном сердце царя

подозрение на одного из своих соперников,  но сильно озабоченный холодностью

государя.

     Вскоре царь вышел из  опочивальни в  приемную палату,  сел на кресло и,

окруженный опричниками, стал выслушивать поочередно земских бояр, приехавших

от  Москвы  и  от  других  городов с  докладами.  Отдав  каждому приказания,

поговорив  со  многими  обстоятельно о  нуждах  государства,  о  сношениях с

иностранными державами  и  о  мерах  к  предупреждению дальнейшего вторжения

татар, Иоанн спросил, нет ли еще кого просящего приема?

     - Боярин Дружина Андреевич Морозов,  -  отвечал один стольник,  -  бьет

челом твоей царской милости, просит, чтобы допустил ты его пред твои светлые

очи.

     - Морозов?  -  сказал Иоанн,  -  да разве он не сгорел на пожаре? Живуч

старый пес! Что ж? Я снял с него опалу, пусть войдет!

     Стольник  вышел;  вскоре  толпа  царедворцев  раздвинулась,  и  Дружина

Андреевич, поддерживаемый двумя знакомцами, подошел к царю и опустился перед

ним на колени.

     Внимание всех обратилось на старого боярина.

     Лицо его  было бледно,  дородства много поубавилось,  на  лбу виден был

шрам,  нанесенный саблей Вяземского, но впалые очи являли прежнюю силу воли;

а на сдвинутых бровях лежал по-прежнему отпечаток непреклонного упрямства.

     Вопреки обычаю двора, одежда его была смирная{250}.

     Иоанн смотрел на  Морозова,  не  говоря ни  слова.  Кто  умел  читать в

царском взоре,  тот прочел бы в  нем теперь скрытую ненависть и удовольствие

видеть  врага  своего  униженным;  но  поверхностному наблюдателю  выражение

Иоанна могло показаться благосклонным.

     - Дружина Андреевич,  -  сказал он важно,  но ласково,  - я снял с тебя

опалу; зачем ты в смирной одежде?

     - Государь,  -  отвечал Морозов,  продолжая стоять  на  коленях,  -  не

пригоже тому рядиться в  парчу,  у кого дом сожгли твои опричники и насильно

жену увезли.  Государь,  -  продолжал он твердым голосом, - бью тебе челом в

обиде моей на оружничего твоего, Афоньку Вяземского!

     - Встань,  -  сказал царь,  - и расскажи дело по ряду. Коли кто из моих

обидел тебя, не спущу я ему, будь он хотя самый близкий ко мне человек.

     - Государь,  -  продолжал Морозов,  не вставая, - вели позвать Афоньку.

Пусть при мне даст ответ твоей милости!

     - Что ж, - сказал царь, как бы немного подумав, - просьба твоя дельная.

Ответчик должен ведать,  что  говорит истец.  Позвать Вяземского.  А  вы,  -

продолжал он, обращаясь к знакомцам, отошедшим на почтительное расстояние, -

подымите своего боярина, посадите его на скамью; пусть подождет ответчика.

     Со  времени  нападения на  дом  Морозова  прошло  более  двух  месяцев.

Вяземский успел оправиться от  ран.  Он жил по-прежнему в  Слободе,  но,  не

ведая ничего об  участи Елены,  которую ни  один из  его  рассыльных не  мог

отыскать,  он  был  еще  пасмурнее,  чем  прежде,  редко  являлся ко  двору,

отговариваясь слабостью,  не участвовал в  пирах,  и многим казалось,  что в

приемах его есть признаки помешательства.  Иоанну не  нравилось удаление его

от общих молитв и общего веселья; но он, зная о неудачном похищении боярыни,

приписывал поведение Вяземского мучениям любви и  был к  нему снисходителен.

Лишь после разговора с  Басмановым поведение это стало казаться ему неясным.

Жалоба  Морозова представляла удобный  случай  выведать многое  через  очную

ставку, и вот почему он принял Морозова лучше, чем ожидали царедворцы.

     Вскоре явился Вяземский.  Наружность его  также значительно изменилась.

Он  как-будто  постарел несколькими годами,  черты  лица  сделались резче  и

жизнь, казалось, сосредоточилась в огненных и беспокойных глазах его.

     - Подойди сюда,  Афоня, - сказал царь. - Подойди и ты, Дружина. Говори,

в чем твое челобитье. Говори прямо, рассказывай все как было.

     Дружина Андреевич приблизился к  царю.  Стоя рядом с  Вяземским,  но не

удостоивая его взгляда, он подробно изложил все обстоятельства нападения.

     - Так ли было дело? - спросил царь, обращаясь к Вяземскому.

     - Так!  -  сказал Вяземский, удивленный вопросом Иоанна, которому давно

все было известно.

     Лицо Ивана Васильевича омрачилось.

     - Как отчаялся ты на это?  -  сказал он, устремив на Вяземского строгий

взор. - Разве я дозволяю разбойничать моим опричникам?

     - Ты знаешь, государь, - ответил Вяземский, еще более удивленный, - что

дом разграблен не по моему указу,  а  что я увез боярыню,  на то было у меня

твое дозволение!

     - Мое дозволение? - произнес царь, медленно выговаривая каждое слово. -

Когда я дозволял тебе?

     Тут  Вяземский заметил,  что  напрасно хотел  опереться на  намек Ивана

Васильевича,  сделанный ему иносказательно во время пира,  намек, вследствие

которого он почел себя вправе увезти Елену силою.  Не отгадывая еще цели,  с

какою царь отказывался от  своих поощрений,  он понял,  однако,  что надобно

изменить образ своей защиты. Не из трусости и не для сохранения своей жизни,

которая,  при  переменчивом нраве  царя,  могла быть  в  опасности,  решился

Вяземский оправдаться.  Он  не  потерял  еще  надежды добыть  Елену,  и  все

средства казались ему годными.

     - Государь,  -  сказал он,  - я виноват перед тобой, ты не дозволял мне

увезти боярыню.  Вот как было дело.  Послал ты  меня к  Москве снять опалу с

боярина Морозова,  а он, ты знаешь, издавна держит на меня вражду за то, что

еще до свадьбы спознался я  с  женою его.  Как прибыл я  к нему в дом,  он и

порешил вместе с Никитой Серебряным извести меня. После стола они с холопями

напали  на  нас  предательским обычаем;  мы  же  дали  отпор,  а  боярыня-то

Морозова,  ведая мужнину злобу,  побоялась остаться у него в доме и упросила

меня взять ее с  собою.  Уехала она от него вольною волею,  а когда я в лесу

обеспамятовал от ран,  так и досель не знаю, куда она девалась. Должно быть,

нашел ее боярин и держит где-нибудь взаперти,  а может быть, и со свету сжил

ее!  Не ему,  -  продолжал Вяземский, бросив ревнивый взор на Морозова, - не

ему искать на мне бесчестия.  Я  сам,  государь,  бью челом твоей милости на

Морозова, что напал он на меня в доме своем вместе с Никитой Серебряным!

     Царь не ожидал такого оборота.  Клевета Вяземского была очевидна,  но в

расчет Иоанна не вошло ее обнаружить. Морозов в первый раз взглянул на врага

своего.

     - Лжешь ты,  окаянный пес! - сказал он, окидывая его презрительно с ног

до головы.  - Каждое твое слово есть негодная ложь; а я в своей правде готов

крест целовать!  Государь!  Вели  ему,  окаянному,  выдать мне  жену мою,  с

которою повенчан я по закону христианскому!

     Иоанн посмотрел на Вяземского.

     - Что  скажешь  ты  на  это?   -  спросил  он,  сохраняя  хладнокровную

наружность судьи.

     - Я  уже говорил тебе,  государь,  что увез боярыню по ее же упросу,  а

когда я на дороге истек кровью,  холопи мои нашли меня в лесу без памяти. Не

было при  мне ни  коня моего,  ни  боярыни,  перенесли меня на  мельницу,  к

знахарю; он-то и зашептал кровь. Боле ничего не знаю.

     Вяземский не  думал,  что,  упоминая о  мельнице,  он  усилит в  Иоанне

зародившееся подозрение и  придаст вероятие наговору Басманова;  но Иоанн не

показал вида,  что обращает внимание на это обстоятельство, а только записал

его в  памяти,  чтобы воспользоваться им  при случае;  до поры же до времени

затаил свои мысли под личиною беспристрастия.

     - Ты слышал?  -  сказал он Вяземскому,  -  боярин Дружина готов в своих

речах крест целовать! Как очистишься перед ним?

     - Боярин волен говорить,  -  отвечал Вяземский, решившийся во что бы ни

стало вести свою защиту до конца, - он волен клепать на меня, а я ищу на нем

моего увечья и сам буду в правде моей крест целовать.

     По  собранию  пробежал  ропот.  Все  опричники знали,  как  совершилось

нападение,  и  сколь ни  закоренели они в  злодействе,  но  не всякий из них

решился бы присягнуть ложно.

     Сам Иоанн изумился дерзости Вяземского;  но в тот же миг он понял,  что

может  через  нее  погубить  ненавистного Морозова  и  сохранить притом  вид

строгого правосудия.

     - Братия!  -  сказал он, обращаясь к собранию, - свидетельствуюсь вами,

что я хотел узнать истину.  Не в обычае моем судить,  не услышав оправдания.

Но  в  одном и  том  же  деле две стороны не  могут крест целовать.  Один из

противников солживит свою присягу.  Я же, яко добрый пастырь, боронящий овцы

моя,  никого не хочу допустить до погубления души. Пусть Морозов и Вяземский

судятся судом божиим.  От сего числа через десять ден назначаю им поле{254},

здесь, в Слободе, на Красной площади. Пусть явятся с своими стряпчими{262} и

поручниками{262}.  Кому бог даст одоление,  тот будет чист и передо мною,  а

кто не вынесет боя,  тот, хотя бы и жив остался, тут же приимет казнь от рук

палача!

     Решение  Иоанна  произвело в  собрании сильное впечатление.  Во  мнении

многих оно  равнялось для Морозова смертному приговору.  Нельзя было думать,

чтобы престарелый боярин устоял против молодого и  сильного Вяземского.  Все

ожидали,  что  он  откажется  от  поединка  или  по  крайней  мере  попросит

позволения поставить вместо себя наемного бойца.  Но Морозов поклонился царю

и сказал спокойным голосом:

     - Государь,  пусть будет по-твоему!  Я  стар и  хвор,  давно не надевал

служилой брони;  но в  божьем суде не сила берет,  а правое дело!  Уповаю на

помощь господа,  что не  оставит он  меня в  правом деле моем,  покажет пред

твоею милостью и пред всеми людьми неправду врага моего!

     Услыша царский приговор,  Вяземский было обрадовался,  и  очи  его  уже

запылали надеждой; но уверенность Морозова немного смутила его. Он вспомнил,

что, по общепринятому понятию, в судном поединке бог неминуемо дарует победу

правой стороне, и невольно усумнился в своем успехе.

     Однако, подавив минутное смущение, он также поклонился царю и произнес:

     - Да будет по-твоему, государь!

     - Ступайте,  -  сказал Иоанн,  -  ищите себе поручников, а через десять

ден,  с восходом солнца,  будьте оба на Красной площади, и горе тому, кто не

выдержит боя!

     Бросив на  обоих глубокий необъяснимый взор,  царь встал и  удалился во

внутренние  покои,   а  Морозов  вышел  из  палаты,  полный  достоинства,  в

сопровождении своих знакомцев, не глядя на окружающих его опричников.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>