Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


алексей толстой. князь серебряный

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 25. Приготовление к битве

 

 

     В шайке началось такое движение,  беготня и крики,  что Максим не успел

сказать  и  спасибо  Серебряному.  Когда  наконец  станичники  выстроились и

двинулись  из  лесу,   Максим,  которому  возвратили  коня  и  дали  оружие,

поравнялся с князем.

     - Никита Романыч, - сказал он, - отплатил ты мне сегодня за медведя!

     - Что ж,  Максим Григорьич,  -  ответил Серебряный,  -  на  то на свете

живем, чтоб помогать друг другу!

     - Князь,  - подхватил Перстень, ехавший также верхом возле Серебряного,

- смотрел я  на  тебя и  думал:  эх,  жаль,  что  не  видит его один низовой

молодец,  которого оставил я на Волге!  Хоть он и худой человек, почитай мне

ровня,  а полюбил бы ты его,  князь,  и он тебя полюбил бы!  Не в обиду тебе

сказать,  а схожи вы нравом. Как заговорил ты про святую Русь, да загорелись

твои очи,  так я и вспомнил Ермака Тимофеича.  Любит он родину, крепко любит

ее,  нужды нет,  что станичник. Не раз говаривал мне, что совестно ему землю

даром бременить,  что хотелось бы сослужить службу родине.  Эх,  кабы теперь

его на татар!  Он один целой сотни стоит. Как крикнет: за мной, ребята! так,

кажется, сам станешь и выше, и сильнее, и ничто тебя уже не остановит, и все

вокруг тебя так и валится.  Похож ты на него, ей-богу похож, Никита Романыч,

не в укор тебе сказать!

     Перстень задумался.  Серебряный ехал осторожно,  взглядываясь в  темную

даль;  Максим молчал. Глухо раздавались по дороге шаги разбойников; звездная

ночь  безмолвно  раскинулась  над   спящею  землей.   Долго  шла   толпа  по

направлению,  указанному  татарином,  которого  вели  под  саблей  Хлопко  и

Поддубный.

     Вдруг принеслися издали какие-то странные, мерные звуки.

     То был не человеческий голос,  не рожок,  не гусли, а что-то похожее на

шум ветра в тростнике, если бы тростник мог звенеть, как стекло или струны.

     - Что это? - спросил Никита Романыч, останавливая коня.

     Перстень снял шапку и наклонил голову почти до самой луки.

     - Погоди, князь, дай порасслушать!

     Звуки  лились мерно и  заунывно,  то  звонкими серебряными струями,  то

подобные шуму  колеблемого леса,  -  вдруг  замолкли,  как  будто  в  порыве

степного ветра.

     - Кончил!  - сказал Перстень, смеясь. - Вишь, грудь-то какова! Я чай, с

полчаса дул себе, не переводя духа!

     - Да что это? - спросил князь.

     - Чебузга!  - отвечал Перстень. - Это у них почитай что у нас рожок или

жалейка.  Должно быть,  башкирцы{224}.  Ведь  тут  разный сброд с  ханом,  и

казанцы,   и  астраханцы,  и  всякая  ногайская  погань.  Слышь,  вот  опять

наигрывать стали.

     Вдали  начался  как  будто  новый  порыв  вихря,  обратился в  длинные,

грустно-приятные  переливы  и  через  несколько времени  кончился отрывисто,

подобно конскому фырканью.

     - Ага!  -  сказал Перстень,  -  это колено вышло покороче; должно быть,

надорвался, собачий сын!

     Но  тут  раздались новые звуки,  гораздо звончее.  Казалось,  множество

колокольцев звенели безостановочно.

     - А вот и горло!  -  сказал Перстень. - Ведь издали подумаешь и невесть

что; а они это горлом выделывают. Вишь их разобрало, вражьих детей!

     Грустные,  заунывные звуки сменялись веселыми,  но  то  была не русская

грусть и не русская удаль. Тут отражалось дикое величие кочующего племени, и

попрыски табунов, и богатырские набеги, и переходы народов из края в край, и

тоска по неизвестной, первобытной родине.

     - Князь,  - сказал Перстень, - должно быть, близко стан; я чаю, за этим

пригорком и огни будут видны.  Дозволь,  я пойду, повысмотрю, что и как; мне

это дело обычное, довольно я их за Волгой встречал; а ты бы пока ребятам дал

вздохнуть да осмотреться.

     - Ступай с богом, - сказал князь, и Перстень соскочил с коня и исчез во

мраке.

     Разбойники оправились,  осмотрели оружие и  сели на  землю,  не  изменя

боевого  порядка.  Глубокое  молчание  царствовало  в  шайке.  Все  понимали

важность начатого дела и  необходимость безусловного повиновения.  Между тем

звуки чебузги лилися по-прежнему,  месяц и  звезды освещали поле,  все  было

тихо и торжественно,  и лишь изредка легкое дуновение ветра волновало ковыль

серебристыми струями.

     Прошло около  часа;  Перстень не  возвращался.  Князь стал  уже  терять

терпение,  но вдруг, шагах в трех от него, поднялся из травы человек. Никита

Романович схватился за саблю.

     - Тише,  князь,  это я! - произнес Перстень, усмехаясь. - Вот так точно

подполз я  и  к татарам;  все высмотрел;  теперь знаю их стан не хуже своего

куреня.  Коли дозволишь,  князь,  я возьму десяток молодцов,  пугну табун да

переполошу татарву;  а  ты тем часом,  коли рассудишь,  ударь на них с  двух

сторон,  да  с  добрым криком;  так будь я  татарин,  коли мы их половины не

перережем!  Это я так говорю, только для почину; ночное дело мастера боится;

а взойдет солнышко, так уж тебе указывать, князь, а нам только слушаться!

     Серебряный  знал  находчивость  и   сметливость  Перстня  и   дал   ему

действовать по его мысли.

     - Ребятушки, - сказал Перстень разбойникам, - повздорили мы немного, да

кто  старое помянет,  тому  глаз  вон!  Есть  ли  промеж вас  человек десять

охотников со мной вместе к стану идти?

     - Выбирай кого знаешь, - отвечали разбойники, - мы все готовы.

     - Спасибо же вам,  ребятушки; а коли уж вы меня уважили, так я беру вот

каких:  ступай сюда, Поддубный, и ты, Хлопко, и ты, Дятел, и ты, Лесников, и

ты,  Решето,  и Степка,  и Мишка,  и Шестопер, и Наковальня, и Саранча! А ты

куда лезешь,  Митька?  Тебя я не звал;  оставайся с князем, ты к нашему делу

непригоден.  Сымайте,  ребята,  сабли,  с ними ползти неладно, будет с нас и

ножей. Только, ребята, чур, слушать моего слова, без меня ни на шаг! Пошли в

охотники,  так уж что укажу,  то и делать. Чуть кто-нибудь не так, я ему тут

же и карачун!

     - Добро,  добро!  -  отвечали выбранные Перстнем.  - Как скажешь, так и

сделаем. Уж пошли на святое дело, небось не повздорим.

     - Видишь,  князь,  этот косогор?  -  продолжал атаман. - Как дойдешь до

него, будут вам их костры видны. А мой совет - ждать вам у косогора, пока не

услышите моего визга. А как пугну табун да послышится визг и крик, так вам и

напускаться на нехристей;  а им деться некуды; коней-то уж не будет; с одной

стороны мы, с другой пришла речка с болотом.

     Князь обещался сделать все по распоряжению Перстня.

     Между тем  атаман с  десятью удальцами пошли на  звук чебузги и  вскоре

пропали в траве. Иной подумал бы, что они тут же и притаились; но зоркое око

могло  бы  заметить колебание травы,  не  зависимое от  ветра и  не  по  его

направлению.

     Через  полчаса Перстень и  его  товарищи были  уже  близко к  татарским

кибиткам.

     Лежа в ковыле, Перстень приподнял голову.

     Шагов  пятьдесят перед ним  горел костер и  озарял несколько башкирцев,

сидевших кружком с поджатыми под себя ногами.  Кто был в пестром халате, кто

в  бараньем тулупе,  а  кто в изодранном кафтане из верблюжины.  Воткнутые в

землю  копья торчали возле них  и  докидывали длинные тени  свои  до  самого

Перстня.  Табун  из  нескольких тысяч  лошадей,  вверенный страже башкирцев,

пасся неподалеку густою кучей.  Другие костры, шагах во сто подале, освещали

бесчисленные войлочные кибитки.

     Не  зорко смотрели башкирцы за  своим табуном.  Пришли они от  Волги до

самой Рязани,  не встретив нигде отпора; знали, что наши войска распущены, и

не  ожидали себе неприятеля;  а  от волков,  думали,  обережемся чебузгой да

горлом. И четверо из них, уперев в верхние зубы концы длинных репейных дудок

и набрав в широкие груди сколько могли ветру, дули, перебирая пальцами, пока

хватало духа.  Другие подтягивали им  горлом,  и  огонь освещал их скулистые

лица, побагровевшие от натуги.

     Несколько минут Перстень любовался этою картиной,  раздумывая про себя:

броситься ли  ему  тотчас с  ножом на  башкирцев и,  не  дав им  опомниться,

перерезать всех до одного?  Или сперва разогнать лошадей, а потом уже начать

резать?

     И то и другое его прельщало.  "Вишь,  какой табун,  - думал он, притаив

дыхание,  -  коли пугнуть его умеючи,  так он,  с  напуску,  все их  кибитки

переломает;  такого задаст переполоху,  что они своих не узнают.  А и эти-то

вражьи дети хорошо сидят, больно хорошо! Вишь, как наяривают; можно к ним на

два шага подползти!"

     И не захотелось атаману отказаться от кровавой потехи над башкирцами.

     - Решето,  - шепнул он притаившемуся возле него товарищу, - что, у тебя

в горле не першит? Сумеешь взвизгнуть?

     - А ты-то что ж? - ответил шепотом Решето.

     - Да как будто осип маненько.

     - Пожалуй, я взвизгну. Пора, что ли?

     - Постой,  рано. Заползи-ка вон оттоль как можно ближе к табуну; ползи,

пока  не  сметят тебя  кони;  а  лишь начнут ушми трясти,  ты  и  гикни,  да

пострашнее, да и гони их прямо на кибитки!

     Решето кивнул головой и исчез в ковыле.

     - Ну,  братцы, - шепнул Перстень остальным товарищам, - ползите за мной

под нехристей, только, чур, осторожно. Вишь, их всего-то человек двадцать, а

нас девятеро;  на каждого из вас будет по два, а я на себя четырех беру. Как

послышите, что Решето взвизгнул, так всем разом и загикать, да прямо на них!

Готовы, что ли?

     - Готовы! - отвечали шепотом разбойники.

     Атаман перевел дыхание,  оправился и начал потихоньку вытаскивать из-за

пояса длинный нож свой.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>