Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Веселые люди

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 20. Веселые люди

 

 

     В глубокой и темной тюрьме, которой мокрые стены были покрыты плесенью,

сидел князь Никита Романович,  скованный по  рукам и  ногам,  и  ожидал себе

смерти. Не знал он наверно, сколько прошло дней с тех пор, как его схватили,

ибо свет ниоткуда не проникал в  подземелье;  но время от времени доходил до

слуха  его  отдаленный благовест,  и,  соображаясь с  этим  глухим и  слабым

звоном, он рассчитал, что сидит в тюрьме более трех дней. Брошенный ему хлеб

был уже давно съеден,  оставленный ковш с водою давно выпит, и голод и жажда

начинали его мучить,  как непривычный шум привлек его внимание.  Над головой

его отпирали замок.  Заскрипела первая наружная дверь темницы.  Шум раздался

ближе.  Загремел другой замок,  и  вторая дверь заскрипела.  Наконец отперли

третью дверь,  и  послышались шаги,  спускающиеся в подземелье.  Сквозь щели

последней двери блеснул огонь,  ключ с визгом повернулся,  несколько засовов

отодвинулось,  ржавые петли застонали,  и  яркий,  нестерпимый свет  ослепил

Серебряного.

     Когда он опустил руки, которыми невольно закрыл глаза, перед ним стояли

Малюта Скуратов и  Борис Годунов.  Сопровождавший их палач держал высоко над

ними смоляной светоч.

     Малюта,  скрестив руки,  глядел, улыбаясь, в лицо Серебряному, и зрачки

его, казалось, сжимались и расширялись.

     - Здравствуй,  батюшка князь!  -  проговорил он таким голосом, которого

никогда  еще  не  слыхивал Никита  Романович,  голосом протяжно-вкрадчивым и

зловеще-мягким,  напоминающим кровожадное мяуканье кошки, когда она подходит

к мышеловке, в которой сидит пойманная мышь.

     Серебряный невольно содрогнулся,  но  вид Годунова подействовал на него

благотворно.

     - Борис Федорович,  -  сказал он,  отворачиваясь от Малюты,  -  спасибо

тебе, что ты посетил меня. Теперь и умереть будет легче!

     И  он протянул к нему скованную руку.  Но Годунов отступил назад,  и на

холодном лице его ни одна черта не выразила участия к князю.

     Рука Серебряного, гремя цепью, опять упала к нему на колени.

     - Не  думал я,  Борис Федорович,  -  сказал он  с  упреком,  -  что  ты

отступишься от меня. Или ты только пришел на мою казнь посмотреть?

     - Я пришел,  - ответил спокойно Годунов, - быть у допроса твоего вместе

с Григорием Лукьяновичем.  Отступаться мне не от чего; я никогда не мыслил к

тебе и только,  ведая государево милосердие, остановил в ту пору заслуженную

тобою казнь!

     Сердце Серебряного болезненно сжалось, и перемена в Годунове показалась

ему тяжелее самой смерти.

     - Время  милосердия прошло,  -  продолжал Годунов  хладнокровно,  -  ты

помнишь клятву, что дал государю? Покорись же теперь его святой воле, и если

признаешься нам во всем без утайки,  то минуешь пытку и будешь казнен скорою

смертию... Начнем допрос, Григорий Лукьянович!

     - Погоди,  погоди маленько!  - отвечал Малюта, улыбаясь. - У меня с его

милостью особые счеты!.. Укороти его цепи, Фомка, - сказал он палачу.

     И палач,  воткнув светоч в железное кольцо, вделанное в стену, подтянул

руки Серебряного к самой стене, так что он не мог ими двинуть.

     Тогда Малюта подступил к нему ближе и долго смотрел на него, не изменяя

своей улыбки.

     - Батюшка,  князь Никита Романыч!  -  заговорил он наконец, - не откажи

мне в милости великой!

     Он стал на колени и поклонился в землю Серебряному.

     - Мы,  батюшка князь,  -  продолжал он с насмешливою покорностью,  - мы

перед твоею милостью малые люди;  таких больших бояр,  как  ты,  никогда еще

своими руками не казнили,  не пытывали!  И  к  допросу-то приступить робость

берет! Кровь-то вишь, говорят, не одна у нас в жилах течет...

     И  Малюта  остановился,  и  улыбка  его  сделалась  ядовитее,  и  глаза

расширились более, и зрачки запрыгали чаще.

     - Дозволь,  батюшка  князь,  -  продолжал он,  придавая  своему  голосу

умоляющее выражение,  -  дозволь перед допросом,  для смелости-то,  на  твою

боярскую кровь посмотреть!

     И он вынул из-за пояса нож и подполз на коленях к Серебряному.

     Никита Романович рванулся назад и взглянул на Годунова.

     Лицо Бориса Федоровича было неподвижно.

     - А потом...  - продолжал, возвышая голос, Малюта, - потом дозволь мне,

худородному,  из княжеской спины твоей ремней выкроить! Дозволь мне, холопу,

боярскую кожу  твою на  конский чепрак снять!  Дозволь мне,  смрадному рабу,

вельможным мясом твоим собак моих накормить!

     Голос Малюты,  обыкновенно грубый, теперь походил на визг шакала, нечто

между плачем и хохотом.

     Волосы Серебряного стали дыбом.  Когда в первый раз Иоанн осудил его на

смерть,  он  твердо шел на плаху,  но здесь,  в  темнице,  скованный цепями,

изнуренный голодом, он не в силах был вынести этого голоса и взгляда. Малюта

несколько времени наслаждался произведенным им действием.

     - Батюшка князь,  -  взвизгнул он вдруг, бросая нож свой и подымаясь на

ноги, - дозволь мне прежде всего тебе честно долг заплатить!

     И, стиснув зубы, он поднял ладонь и замахнулся на Никиту Романовича.

     Кровь Серебряного отхлынула к сердцу, и к негодованию его присоединился

тот  ужас  омерзения,  какой  производит на  нас  близость  нечистой  твари,

грозящей своим прикосновением.

     Он устремил отчаянный взор свой на Годунова.

     В  эту минуту поднятая рука Малюты остановилась на воздухе,  схваченная

Борисом Федоровичем.

     - Григорий Лукьянович, - сказал Годунов, не теряя своего спокойствия, -

если ты его ударишь,  он расшибет себе голову об стену,  и  некого будет нам

допрашивать. Я знаю этого Серебряного.

     - Прочь!  - заревел Малюта, - не мешай мне над ним потешиться! Не мешай

отплатить ему за Поганую Лужу!

     - Опомнись, Григорий Лукьянович! Мы отвечаем за него государю!

     И Годунов схватил Малюту за обе руки.

     Но  как дикий зверь,  почуявший кровь,  Малюта ничего уже не помнил.  С

криком и проклятиями вцепился он в Годунова и старался опрокинуть его, чтобы

броситься на свою жертву.  Началась между ними борьба; светоч, задетый одним

из них, упал на землю и погас под ногою Годунова.

     Малюта пришел в себя.

     - Я скажу государю,  -  прохрипел он, задыхаясь, - что ты стоишь за его

изменника!

     - А я,  -  ответил Годунов,  -  скажу государю,  что ты хотел убить его

изменника без допроса, потому что боишься его показаний!

     Нечто  вроде  рычания  вырвалось из  груди  Малюты,  и  он  бросился из

темницы, позвав с собою палача.

     Между  тем   как   они  ощупью  взбирались  по   лестнице,   Серебряный

почувствовал, что ему отпускают цепи и что он опять может двигаться.

     - Не отчаивайся,  князь! - шепнул ему на ухо Годунов, крепко сжимая его

руку. - Главное, выиграть время.

     И он поспешил вслед за Малютой, заперев предварительно за собой дверь и

тщательно задвинув засовы.

     - Григорий Лукьянович,  -  сказал он Скуратову,  догнав его у  выхода и

подавая ему ключи в присутствии стражи, - ты не запер тюрьмы. Этак делать не

годится; неравно подумают, ты заодно с Серебряным!

     В  то самое время,  как описанное происходило в  тюрьме,  Иоанн сидел в

своем тереме,  мрачный и недовольный.  Незнакомое ему чувство мало-помалу им

овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые

поступки возмущали его самодержавное сердце,  а  между тем не  подходили под

собственные  его  понятия  об  измене.   Доселе  Иоанн  встречал  или  явное

своеволие,  как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства,

или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как

во всех окружавших его в настоящее время.  Но Серебряный не принадлежал ни к

одному из  этих разрядов.  Он разделял убеждения своего века в  божественной

неприкосновенности прав Иоанна;  он умственно подчинялся этим убеждениям,  и

более привыкший действовать,  чем мыслить,  никогда не выходил преднамеренно

из  повиновения царю,  которого считал представителем божией воли на  земле.

Но,   несмотря  на   это,   каждый  раз,   когда  он  сталкивался  с   явною

несправедливостью,  душа  его  вскипала негодованием,  и  врожденная прямота

брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление

и  почти  бессознательно,  действовал наперекор этим  правилам,  и  на  деле

выходило  совсем  не   то,   что  они  ему  предписывали.   Эта  благородная

непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о  людях и приводила

в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного,

его  неподкупное прямодушие и  неспособность преследовать личные выгоды были

очевидны для самого Иоанна.  Он понимал,  что Серебряный его не обманет, что

можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и

ему приходило желание приблизить его к  себе и  сделать из него свое орудие;

но вместе с тем он чувствовал,  что орудие это, само по себе надежное, может

неожиданно ускользнуть из  рук его,  и  при одной мысли о  такой возможности

расположение его  к  Серебряному  обращалось  в  ненависть.  Хотя  подвижная

впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел

своих и  предаваться раскаянию,  но  то были исключения;  в  обыкновенное же

время  он  был  проникнут сознанием своей  непогрешимости,  верил  твердо  в

божественное начало  своей  власти  и  ревниво  охранял  ее  от  посторонних

посягательств;  а  посягательством  казалось  ему  всякое,  даже  молчаливое

осуждение.  Так случилось и  теперь.  Мысль простить Серебряного мелькнула в

душе  его,  но  тотчас же  уступила место  убеждению,  что  Никита Романович

принадлежит к числу людей, которых не должно терпеть в государстве.

     "Аще,  -  подумал он,  -  целому стаду, идущу одесную{174}, единая овца

идет ошую{174},  пастырь ту овцу изъемлет из стада и  закланию предает!" Так

подумал Иоанн  и  решил в  сердце своем участь Серебряного.  Казнь ему  была

назначена на следующий день; но он велел снять с него цепи и послал ему вина

и пищи от своего стола.

     Между тем,  чтобы разогнать впечатления,  возбужденные в нем внутреннею

борьбою,  впечатления непривычные,  от которых ему было неловко,  он вздумал

проехаться в чистом поле и приказал большую птичью охоту.

     Утро было прекрасное. Сокольничий, подсокольничий, начальные люди и все

чины сокольничья пути выехали верхами,  в  блестящем убранстве,  с соколами,

кречетами и челигами на рукавицах, и ожидали государя в поле.

     Недаром искони говорилось, что полевая потеха утешает сердца печальные,

а  кречетья добыча  веселит весельем радостным старого и  малого.  Сколь  ни

пасмурен был царь, когда выехал из Слободы с своими опричниками, но при виде

всей блестящей толпы сокольников лицо его  прояснилось.  Местом сборища были

заповедные луга  и  перелески,  верстах в  двух от  Слободы по  Владимирской

дороге.

     Сокольничий,  в  красном бархатном кафтане с золотою нашивкой и золотою

перевязью, в парчовой шапке, в желтых сапогах и в нарядных рукавицах, слез с

коня и подошел к Иоанну,  сопровождаемый подсокольничим, который нес на руке

белого кречета, в клобучке и в колокольцах.

     Поклонившись до земли, сокольничий спросил:

     - Время ли, государь, веселью быть?

     - Время, - отвечал Иоанн, - начинай веселье!

     Тогда сокольничий подал царю богатую рукавицу, всю испещренную золотыми

притчами,  и,  приняв кречета от  подсокольничего,  посадил его  государю на

руку.

     - Честные и доброхвальные охотники!  -  сказал сокольничий, обращаясь к

толпе опричников,  -  забавляйтеся и утешайтеся славною, красною и премудрою

охотой, да исчезнут всякие печали и да возрадуются сердца ваши!

     Потом, обратясь к сокольникам:

     - Добрые и прилежные сокольники! - сказал он, - напускайте и добывайте!

     Тогда вся пестрая толпа сокольников рассеялась по полю.  Иные с  криком

бросились в  перелески,  другие поскакали к небольшим озерам,  разбросанным,

как зеркальные осколки, между кустами.

     Вскоре стаи уток поднялись из камышей и потянулись по воздуху.

     Охотники пустили соколов.  Утки бросились было обратно к озерам, но там

встретили их другие соколы,  и они в испуге разметались, как стрелы, по всем

направлениям.

     Соколы,  дермлиги{175} и  разные челиги,  ободряемые криками поддатней,

нападали на  уток,  кто вдогонку,  кто наперехват,  кто прямым боем,  сверху

вниз, падая, как камень, на спину добычи.

     Отличилися в  этот день и  Бедряй и  Смеляй,  сибирские челиги{175},  и

Арбаси Анпрас,  соколы-дикомыты{175},  и Хорьяк,  и Худяк, и Малец, и Палец.

Досталось от них и уткам, и тетеревам, которых рядовые сокольники выпугивали

бичами из зарослей. Чуден и красносмотрителен был лет разнопородных соколов.

Тетерева беспрестанно падали,  кувыркаясь в  воздухе.  Несколько раз  утки в

отчаянье бросались лошадям под  ноги и  были схвачены охотниками живьем.  Не

обошлось и  без  наклада.  Молодик Гамаюн,  бросившись с  высоты на  старого

косача, летевшего очень низко, ударился грудью оземь и убился на месте.

     Астрец  и  Сородум,   два  казанские  розмытя{175},   улетели  из  виду

охотников,  несмотря ни на свист поддатней, ни на голубиные крылья, которыми

они махали.

     Но  всех  славнее  и  удивительнее выказал  себя  царский  кречет{175},

честник,  по прозванию Адраган.  Два раза напускал его царь,  и  два раза он

долго  оставался в  воздухе,  бил  без  промаху всякую птицу и,  натешившись

вдоволь,  спускался опять на  золотую рукавицу царя.  В  третий раз  Адраган

пришел в  такую ярость,  что начал бить не только полевую птицу,  но и самих

соколов,  которые неосторожно пролетали мимо него.  Сокол Смышляй и  соколий

челиг  Кружок упали на  землю с  подрезанными крыльями.  Тщетно царь  и  все

бывшие при  нем  сокольники манили Адрагана на  красное сукно  и  на  птичьи

крылья.  Белый  кречет  чертил в  небе  широкие круги,  подымался на  высоту

невидимую и  подобно  молнии  стремился на  добычу;  но,  вместо  того  чтоб

опускаться за нею на землю,  Адраган после каждой новой победы опять взмывал

кверху и улетал далеко.

     Сокольничий,  потеряв  надежду достать Адрагана,  поспешил подать  царю

другого кречета.  Но  царь любил Адрагана и  припечалился,  что  пропала его

лучшая птица.  Он  спросил у  сокольничего,  кому из рядовых указано держать

Адрагана. Сокольничий отвечал, что указано рядовому Тришке.

     Иоанн велел позвать Тришку. Тришка, чуя беду, явился бледный.

     - Человече,  -  сказал ему царь, - так ли ты блюдешь честника? На что у

тебе вабило{176}, коли ты не умеешь наманить честника? Слушай, Тришка, отдаю

в твои руки долю твою: коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому

из  вас  такого  времени  не  будет;  а  коли  пропадет  честник,  велю,  не

прогневайся,  голову с  тебя снять,  -  и то будет всем за страх;  а я давно

замечаю, что нет меж сокольников доброго настроения и гибнет птичья потеха!

     При последних словах Иоанн покосился на самого сокольничего, который, в

свою очередь, побледнел, ибо знал, что царь ни на кого не косится даром.

     Тришка,  не теряя времени,  вскочил на конь и поскакал искать Адрагана,

молясь  своему  заступнику,  святому угоднику Трифону,  чтоб  указал он  ему

потерянного кречета.

     Охота меж тем шла своим чередом. Уже не по один час тешился государь, и

уже  много  всякой добычи было  ввязано в  торока{177},  как  новое  зрелище

обратило на себя внимание Иоанна.

     По Владимирской дороге тащились двое слепых,  один средних лет,  другой

старик,  с  седою кудрявою головой и  длинною бородой.  На  них  были белые,

изношенные рубахи,  а на полотенцах,  перекинутых через плечи крест-накрест,

висели с одной стороны мешок для сбирания милостыни, а с другой - изодранный

кафтан, скинутый по случаю жары. Остальные пожитки, как-то: гусли, балалайки

и  торбу с хлебом,  -  они взвалили на дюжего молодого парня,  служившего им

вожатым.  Сначала тот из  слепых,  который был помоложе,  держался за  плечо

вожатого,  а  сам  тащил  за  собою старика.  Только молодой парень,  видно,

зазевался на охоту и забыл про товарищей. Слепые отстали от зрячего. Держась

один  за  другого,  они  щупали землю высокими палками и  часто спотыкались.

Глядя на них,  Иван Васильевич не мог удержаться от смеха. Он подъехал к ним

ближе. В это время передний слепой оступился, упал в лужу и потянул за собою

товарища.  Оба  встали,  покрытые  грязью,  отплевываясь и  браня  вожатого,

который смотрел разиня рот на блестящих опричников. Царь громко смеялся.

     - Кто вы, молодцы? - спросил он. - Откуда и куда идете?

     - Проваливай! - отвечал младший слепой, не снимая шапки, - много будешь

знать, скоро состаришься.

     - Дурень! - закричал один опричник, - аль не видишь, кто перед тобой!

     - Сам ты дурень!  -  отвечал слепой, выкатив на опричника белки свои. -

Где мне видеть,  коли глаз нетути.  Вот ты -  дело другое;  у  тебя без двух

четыре, так видишь ты и дале и шире; скажи, кто передо мной, так буду знать!

     Царь приказал молчать опричнику и ласково повторил вопрос свой.

     - Мы люди веселые, - отвечал слепой, - исходили деревни и села, идем из

Мурома  в  Слободу,  бить  баклуши,  добрых людей  тешить,  кого  на  лошадь

подсадить, кого спешить.

     - Вот как!  -  сказал царь, которому нравились ответы слепого, - так вы

муромцы, калашники, вертячие бобы! А есть еще у вас богатыри в Муроме?

     - Как  не  быть!  -  отвечал слепой,  не  запинаясь.  -  Этот  товар не

переводится;  есть у  нас дядя Михей:  сам себя за волосы на вершок от земли

подымает; есть тетка Ульяна: одна ходит на таракана.

     Все опричники засмеялись. Царю давно уже не было так весело.

     "Вот и вправду веселые люди,  -  подумал он,  -  видно, что не здешние.

Надоели мне уже мои сказочники. Все одно и то же наладили. Да уж и скоморохи

мне наскучили.  С тех пор как пошутил я с одним неосторожно,  стали все меня

опасаться;  смешного слова не добьешься;  точно будто моя вина,  что у  того

дурака душа не крепко в теле сидела!"

     - Слушай, молодец: что, сказки сказывать умеешь?

     - Какова сказка,  - отвечал слепой, - и кому сказывать. Вот мы ономнясь

рассказали старицкому воеводе сказку про  козу  косматую,  да  на  свою шею:

коза-то,  вишь,  вышла сама воеводша,  так он нас со двора и  велел согнать,

накостылявши затылок. Вперед не расскажем.

     Трудно  описать хохот,  который раздался между  опричниками.  Старицкий

воевода был в  немилости у царя.  Насмешка слепого пришлась как нельзя более

кстати.

     - Слушайте,  человеки,  -  сказал царь,  - ступайте в Слободу, прямо во

дворец,  там ждите моего приезда, царь-де вас прислал. Да чтоб вас накормили

и напоили, а приеду домой, послушаю ваших сказок!

     При слове "царь" слепые оробели.

     - Батюшка государь!  -  сказали они, упав на колени. - Не взыщи за нашу

грубую, мужицкую речь! Не вели нам головы сечь, по неведенью согрешили!

     Царь усмехнулся испугу слепых и поехал опять в поле продолжать охоту, а

слепые с вожатым побрели по направлению Слободы.

     Пока толпа опричников могла их видеть,  они держались один за другого и

беспрестанно спотыкались,  но,  лишь только поворот дороги скрыл их из виду,

младший слепой остановился, оглянулся во все стороны и сказал товарищу:

     - А  что,  дядя  Коршун,  устал небось спотыкаться?  Ведь  пока дело-то

недурно идет;  что-то будет дале?  Да чего ты так брови-то понасупил,  дядя?

Аль жаль тебе, что дело затеяли?

     - Не  то,  -  отвечал  старый  разбойник,  -  уж  взялся  идти,  небось

оглядываться не стану;  да только вот сам не знаю,  что со мной сталось; так

тяжело на сердце,  как отродясь еще не бывало, и о чем ни задумаю, все опять

то же да то же на ум лезет!

     - А что тебе лезет на ум?

     - Слушай,  атаман.  Вот уж двадцать лет минуло с той поры, как тоска ко

мне прикачнулась, привалилася, а никто, ни на Волге, ни на Москве, про то не

знает; никому я ни слова не вымолвил; схоронил тоску в душе своей, да и ношу

двадцать лет,  словно жернов на шее. Пытался было раз говеть в великий пост,

хотел попу все на духу рассказать,  да молиться не смог - и говеть бросил. А

вот теперь опять оно меня и душит и давит;  кажется,  вот как вымолвлю,  так

будет легче.  Тебе-то сказать и не так тяжело, как попу: ты ведь и сам такой

же, как я.

     Глубокая грусть изображалась на лице Коршуна. Перстень слушал и молчал.

Оба разбойника сели на краю дороги.

     - Митька,  -  сказал Перстень вожатому,  - садись-ка поодаль да гляди в

оба; коли кого дозришь, махни нам; да смотри не забудь: ты глух и нем; слова

не вырони!

     - Добро, - сказал Митька, - нябось ня выроню!

     - Типун тебе на  язык,  дурень этакий,  нишкни!  И  с  нами не  говори.

Привыкай молчать;  не то как раз при ком-нибудь языком брякнешь, тогда и нас

и тебя поминай как звали!

     Митька отошел шагов на  сто и  лег на брюхо,  уперев локти в  землю,  а

подбородок в руки.

     - Ведь добрый парень,  -  сказал Перстень,  глядя ему вслед,  - а глуп,

хоть кол  на  голове теши.  Пусти его  только,  разом проврется!  Да  нечего

делать,  лучше его нет;  он, по крайней мере, не выдаст; постоит и за себя и

за нас, коли, не дай бог, нам круто придется. Ну что, дядя, теперь никто нас

не услышит: говори, какая у тебя кручина? Эх, не вовремя она тебя навестила!

     Старый  разбойник опустил  кудрявую голову  и  провел  ладонью по  лбу.

Хотелось ему говорить, да начать было трудно.

     - Вишь,  атаман,  -  сказал он,  -  довольно я людей перегубил на своем

веку,  что и говорить!  Смолоду полюбилась красная рубашка! Бывало, купец ли

заартачится,  баба ли запищит,  хвачу ножом в бок -  и конец. Даже и теперь,

коли б  случилось кого отправить -  рука не  дрогнет!  Да  что тут!  не тебя

уверять стать;  я  чай,  и  ты  довольно народу на тот свет спровадил;  не в

диковинку тебе, так ли?

     - Ну, что ж с того? - отвечал Перстень с приметным неудовольствием.

     - Да то,  что ни ты,  ни я,  мы не бабы, не красные девицы; много у нас

крови на душе;  а ты мне вот что скажи, атаман: приходилось ли тебе так, что

как вспомнишь о  каком-нибудь своем деле,  так тебя словно клещами за сердце

схватит,  и холодом и жаром обдаст с ног до головы,  а потом гложет, гложет,

так что хоть бы на свет не родиться?

     - Полно, дядя, о чем спрашивать вздумал, не такое теперь время.

     - Вот,  - продолжал Коршун, - я много уж и позабыл дел своих, одного не

могу забыть.  Тому будет полсорока годов{180},  жили мы на Волге,  ходили на

девяти стругах;  атаманом был у нас Данило Кот; о тебе еще и помину не было,

меня уже знали в  шайке и  тогда уже величали Коршуном.  Разбивали мы и суда

богатые,  и  пристани грабили,  а что,  бывало,  добудем,  то всегда поровну

делим,  и никакого спору Данило Кот не терпел. Кажется, чего бы лучше? Житье

привольное, всегда сыты, одеты. Бывало, как нарядимся в цветные кафтаны, как

заломим шапки,  да  ударим в  весла,  да  затянем удалую,  так в  деревнях и

городах народ на  берег и  валит,  на молодцов посмотреть,  на соколов ясных

полюбоваться! А мы себе гребем да поем, во всю глотку заливаемся, из пищалей

на ветер постреливаем, красным девкам подмигиваем. А иной раз, как посядем с

копьями да с рогатинами,  так струги наши словно лесом поросли!  Хорошо было

житье,  да подбил меня бес проклятый.  Думаю себе раз:  что ж? я ведь больше

других работаю, а корысть идет мне со всеми ровная. И положил себе на мысль:

пойти одному на промысел,  зашибить добычи, да не отдавать в артель, а взять

на  себя одного.  Оделся нищим,  почитай как  теперь повесил на  шею  торбу,

всунул засапожник за онучу,  да и побрел себе по дороге к посаду, не проедет

ли кто?  Жду себе, жду: ни обозу, ни купца, никого не видать. Разобрала меня

досада.  Добро ж,  говорю,  не дает бог корысти, так теперь кто б ни прошел,

будь он хоть отец родной, дочиста оберу! Только лишь подумал, идет по дороге

баба убогая,  несет что-то в лукошке,  лукошко холстом обернуто. Лишь только

поравнялась она со мной,  я выскочил из-за куста.  Стой, говорю, баба! Давай

лукошко!  Она мне в ноги:  что хошь бери,  а лукошко не тронь! Эге, думаю я,

так у тебя,  видно,  казна там спрятана,  да и ухватился рукой за лукошко. А

баба голосить, ругать меня, кусать за руку. Я уж был больно сердит, что день

даром пропал,  а тут осерчал еще пуще.  Бес толкнул меня под бок,  я вытащил

засапожник,  да и всадил бабе в горло.  Как только свалилась она, страх меня

взял. Ударился было бежать, да одумался и воротился за лукошком. Думаю себе:

уж  убил бабу,  так пусть же  не  даром!  Взял лукошко,  не раскрывая,  да и

пустился лесом. Отошел не более как на песий брех, ноги стали подкашиваться,

думаю себе:  сяду,  отдохну да  посмотрю,  много ли  казны добыл?  Развернул

лукошко,  гляжу: ан там лежит малый ребенок, чуть живой и еле дышит. "Ах ты,

бесенок!  -  подумал я. - Так вот зачем баба не хотела лукошко отдавать! Так

из-за тебя, проклятого, я грех на душу взял!"

     Коршун хотел было продолжать, да замолчал и задумался.

     - Что ж ты с ребенком сделал? - спросил Перстень.

     - Что ж его было, нянчить, что ли? Что сделал? Вестимо что!

     Старик опять замолчал.

     - Атаман,  -  сказал он  вдруг,  -  как подумаю об  этом,  так сердце и

защемит.  Вот  особливо  сегодня,  как  нарядился нищим,  то  так  живо  все

припоминаю,  как будто вчера было.  Да не только то время, а не знаю, с чего

стало мне вдруг памятно и такое,  о чем я давно уж не думал. Говорят, оно не

к  добру,  когда ни с того ни с другого станешь вдруг вспоминать,  что уж из

памяти вышиб!..

     Старик тяжело вздохнул.

     Оба  разбойника молчали.  Вдруг свистнули над ними крылья,  -  и  бурый

коршун упал кувырком к  ногам старика.  В  то же время кречет Адраган плавно

нырнул в воздухе и пронесся мимо, не удостоив спуститься на свою жертву.

     Митька махнул рукою. Вдали показались сокольники.

     - Дядя! - сказал поспешно Перстень, - забудь прошлое; мы ведь теперь не

разбойники,  а  слепые  сказочники.  Вон  скачут царские люди,  тотчас будут

здесь. Живо, дядя, приосанься, закидай их прибаутками.

     Старый разбойник покачал головою.

     - Несдобровать мне,  -  сказал он,  показывая на убитого коршуна. - Это

меня срезал белый кречет. Вишь, и нет уж его. Убил, да и пропал!

     Перстень пристально посмотрел на него и с досадою почесал затылок.

     - Слушай,  дядя,  -  сказал он,  -  кто тебя знает, что с тобою сегодня

сталось!  Только я тебя неволить не буду.  Говорят,  сердце вещун.  Пожалуй,

твое сердце и недаром чует беду. Оставайся, я один пойду в Слободу.

     - Нет,  -  отвечал Коршун,  -  я не к тому вел речь.  Уж если такая моя

доля, чтобы в Слободе голову положить, так нечего оставаться. Видно, мне так

на роду написано.  А вот к чему я речь вел. Знаешь ли, атаман, на Волге село

Богородицкое?

     - Как не знать, знаю.

     - А около того села, верстах в пяти, место, что зовут Попов Круг?

     - И Попов Круг знаю.

     - А на Поповом Кругу дуб старый помнишь?

     - И дуб помню; только нет уже того дуба, срубили его.

     - Дуб-то срубили, да пень оставили.

     - Так что ж с того?

     - А вот что.  Я-то уж никогда Волги-матушки не увижу, а ты еще, статься

может, вернешься на родимую сторонушку. Так когда будешь на Волге, ступай на

Попов Круг. Отыщи пень старого дуба. Как отыщешь пень, сосчитай полдевяносто

ступеней на  закат солнечный.  Сосчитаешь ступни,  начинай рыть землю на том

месте.  Там,  -  продолжал Коршун,  понизив голос, - я в былое время закопал

казну богатую.  Довольно там  лежит корабленников золотых,  и  червонцев,  и

рублев серебряных. Откроешь клад, все будет твое. Не взять мне с собою казны

на тот свет.  А как иной раз подумаешь, что будешь там ответ держать за все,

что здесь делал, так в ночное время индо мороз по коже дерет! Ты бы, атаман,

как не будет меня,  велел по мне панихиду отслужить.  Оно все вернее.  Да не

жалей  денег  на  панихиду.  Заплати  хорошенько попу;  пусть  отслужит  как

следует,  ничего не пропустит.  А зовут меня,  ты знаешь, Амельяном. Это так

только люди Коршуном прозвали; а крестили ведь меня Амельяном; так пусть поп

отслужит панихиду по Амельяне;  а  ты уж заплати ему хорошенько,  не пожалей

денег, атаман; я тебе казну оставляю богатую, на всю жизнь твою станет!

     Коршуна прервали подскакавшие сокольники.

     - Эй вы,  убогие!  -  закричал один из них,  -  говорите,  куда полетел

кречет?

     - И рад бы сказать,  родимые,  -  отвечал Перстень,  - да вот уже сорок

годов глаза запорошило!

     - Как так?

     - Да пошел раз в горы,  с камней лыки драть, вижу - дуб растет, в дупле

жареные цыплята пищат.  Я влез в дупло,  съел цыплят,  потолстел, вылезти не

могу!  Как тут быть?  Сбегал домой за топором,  обтесал дупло,  да и  вылез;

только тесамши-то,  видно,  щепками глаза засорил; с тех пор ничего не вижу:

иной раз щи хлебаю, ложку в ухо сую; чешется нос, а я скребу спину!

     - Так это вы,  -  сказал,  смеясь,  сокольник, - те слепые, что с царем

говорили!  Бояре еще и  теперь вам смеются.  Ну,  ребята,  мы  днем потешали

батюшку  государя,   а  вам  придется  ночью  тешить  его  царскую  милость.

Сказывают, хочет государь ваших сказок послушать.

     - Дай бог здоровья его царской милости,  -  подхватил Коршун,  внезапно

переменив приемы,  -  почему не  послушать!  Коли до ночи не свихнем языков,

можем скрозь до утра рассказывать!

     - Добро, добро, - сказали сокольники, - в другой раз побалякаем с вами.

Теперь едем кречета искать,  товарища выручать.  Не  найдет Трифон Адрагана,

быть ему без головы; батюшка царь не шутит!

     Сокольники поскакали в поле.

     Перстень и  Коршун  опять  уцепились за  Митьку и  побрели по  дороге в

Слободу.

     Не дошли они до первого подворья,  как увидели двух песенников, которые

бренчали на балалайках и пели во все горло:

 

                Как у нашего соседа

                Весела была беседа!

 

     Когда разбойники с ними поравнялись,  один из песенников, рыжий детина,

с павлиньим пером на шапке, нагнулся к Перстню.

     - Уж  дней пять твой князь в  тюрьме!  -  сказал он шепотом,  продолжая

перебирать лады.  -  Я все разузнал.  Завтра ему карачун. Сидит он в большой

тюрьме, против Малютина дома. С которого конца петуха пускать?

     - Вон с того!  -  отвечал Перстень,  мигнув на сторону, противоположную

тюрьме.

     Рыжий   песенник  щелкнул  всеми   пальцами  по   животу  балалайки  и,

отвернувшись от Перстня, будто и не с ним говорил, продолжал тонким голосом:

 

                Как у нашего соседа

                Весела была беседа!

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>