Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


Похищение

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 16. Похищение

 

 

     Во время обеда вокруг дома происходило нечто необыкновенное.

     С  наступлением сумерек новые опричники стали являться по  одному возле

садовой ограды, возле забора, окружавшего двор, и наконец на самом дворе.

     Люди Морозова не обратили на них внимания.

     Когда настала ночь, дом был со всех сторон окружен опричниками.

     Стремянный Вяземского вышел из застольной,  будто бы напоить коня.  Но,

не  дойдя до  конюшни,  он  оглянулся,  посмотрел на все стороны,  подошел к

воротам и просвистал как-то особенно. Кто-то к нему подкрался.

     - Все ли вы? - спросил стремянный.

     - Все, - отвечал тот.

     - Много ли вас?

     - Пятьдесят.

     - Добро, ожидайте знака.

     - А скоро ли? Ждать надоело.

     - Про то знает князь.  Да слышь ты,  Хомяк,  князь не велит ни жечь, ни

грабить дома!

     - Не велит! Да что, он мне господин, что ли?

     - Видно,  господин,  коли  Григорий Лукьяныч велел быть  тебе сегодня у

него в приказе.

     - Служить-то я ему послужу,  да только ему, а не Морозову. Помогу князю

увезти боярыню, а потом уж и мне никто не указывай!

     - Смотри, Хомяк, князь не шутит!

     - Да что ты,  с ума спятил?  -  сказал Хомяк, злобно усмехаясь. - Князь

князем, а я сам по себе. Коли мне хочется погулять, кому какое дело?

     В  то  самое время,  как  разговор этот  происходил у  ворот,  Морозов,

остановив Серебряного, вошел на половину Елены.

     Боярыня еще не  ложилась.  На голове ее уже не было кокошника.  Густая,

полураспущенная коса  упадала  на  ее  белые  плечи.  Летник  был  на  груди

расстегнут.  Елена  готовилась раздеться,  но  склонила голову  на  плечо  и

забылась.  Мысли ее блуждали в прошедшем. Она вспоминала первое знакомство с

Серебряным, свои надежды, отчаяние, предложение Морозова и данную клятву. Ей

живо представилось,  как  в  радуницу{142},  перед самой свадьбой,  она,  по

обычаю сирот,  пошла на могилу матери, поставила под крестом чашу с красными

яйцами,  мысленно христосовалась с матерью и просила благословения на любовь

и союз с Морозовым.

     Она верила в то время,  что переможет первую любовь свою,  верила,  что

будет  счастлива за  Морозовым;  а  теперь...  Елена вспомнила о  поцелуйном

обряде,  и ее обдало холодом. Боярин вошел, не примеченный ею, и остановился

на  пороге.  Лицо его  было сурово и  грустно.  Несколько времени смотрел он

молча на  Елену.  Она  была еще  так молода,  так неопытна,  так неискусна в

обмане, что Морозов почувствовал невольную жалость.

     - Елена! - сказал он, - отчего ты смутилась во время обряда?

     Елена вздрогнула и устремила на мужа глаза,  полные страха. Ей хотелось

пасть к его ногам и сказать всю правду, но она подумала, что, может быть, он

еще не подозревает Серебряного, и побоялась навлечь на него мщение мужа.

     - Отчего смутилась ты? - повторил Морозов.

     - Мне нездоровилось... - отвечала Елена шепотом.

     - Так. Тебе нездоровилось, но не телом, а душой. Болезнь твоя душевная.

Ты погубишь свою душу, Елена!

     Боярыня дрожала.

     - Когда сего  утра,  -  продолжал Морозов,  -  Вяземский с  опричниками

приехали в дом наш,  я читал священное писание.  Знаешь ли,  что говорится в

писании о неверных женах?

     - Боже мой! - произнесла Елена.

     - Я читал, - продолжал Морозов, - о наказании за прелюбодейство...

     - Господи! - умоляла боярыня, - будь милостив, Дружина Андреич, пожалей

меня, я не столько виновна, как ты думаешь... Я не изменила тебе...

     Морозов грозно сдвинул брови.

     - Не лги,  Елена.  Не мудрствуй. Не умножай греха своего лукавою речью.

Ты не изменила мне,  потому что для измены нужна хотя краткая верность, а ты

никогда не была мне верна...

     - Дружина Андреич, пожалей меня!

     - Ты  никогда не  была мне  верна!  Когда нас венчали,  когда ты  своею

великою неправдой целовала мне крест,  ты  любила другого...  Да,  ты любила

другого! - продолжал он, возвышая голос.

     - Боже мой, боже мой! - прошептала Елена, закрыв лицо руками.

     - Дмитриевна! А Дмитриевна! Зачем не сказала ты мне, что любишь его?

     Елена плакала и не отвечала ни слова.

     - Когда я  тебя увидел в церкви,  беззащитную сироту,  в тот день,  как

хотели  выдать  тебя  насильно за  Вяземского,  я  решился  спасти  тебя  от

постылого мужа, но хотел твоей клятвы, что не посрамишь ты седых волос моих.

Зачем ты  дала мне клятву?  Зачем не призналась во всем?  Словами ты была со

мною,  а сердцем и мыслию с другим!  Если бы знал я про любовь твою, разве я

взял бы тебя!  Я  бы схоронил тебя где-нибудь в  глухом поместье,  далеко от

Москвы,  или свез бы в монастырь;  но не женился бы на тебе,  видит бог,  не

женился бы!  Лучше было отойти от мира, чем достаться постылому. Зачем ты не

отошла от мира?  Зачем защитилась моим именем,  как стеной каменною, а потом

насмехалась мне с твоим полюбовником? Вы думали: Морозов стар, Морозов слаб,

нам легко его одурачить!

     - Нет,  господин мой!  -  взрыдала Елена и упала на колени, - я никогда

этого не думала!  Ни в уме, ни в помышлении того не было! Да он же в ту пору

был в Литве.

     При слове он  глаза Морозова засверкали" но  он овладел собою и  горько

усмехнулся.

     - Так.  Вы не в  ту пору спознались,  но позже,  когда он вернулся.  Вы

спознались ночью,  в  саду у  ограды,  в  тот самый вечер,  когда я принял и

обласкал его, как сына. Скажи, Елена, ужели в самом деле вы думали, что я не

угадаю вашего замысла, дам себя одурачить, не сумею наказать жену вероломную

и злодея моего, ее сводчика? Ужели чаял этот молокосос, что гнусное его дело

сойдет ему с рук? Аль не читал он, что в книгах Левит{144} написано: человек

аще  прелюбы  содеет  с   мужнею  женой,   смертию  да  умрут  прелюбодей  и

прелюбодейца!

     Елена  с  ужасом  взглянула  на  мужа.   В  глазах  его  была  холодная

решительность.

     - Дружина Андреич! - сказала она в испуге, - что ты хочешь сделать?

     Боярин вынул из-под опашня длинную пистолю.

     - Что ты делаешь? - вскричала боярыня и отступила назад.

     Морозов усмехнулся.

     - Не бойся за себя!  -  сказал он холодно,  -  тебя я  не убью.  Возьми

свечу, ступай передо мною!

     Он  осмотрел пистолю и  подошел к  двери.  Елена не двигалась с  места.

Морозов оглянулся.

     - Свети мне! - повторил он повелительно.

     В  эту  минуту  послышался на  дворе  шум.  Несколько голосов  говорили

вместе.  Слуги Морозова звали друг  друга.  Боярин стал прислушиваться.  Шум

усиливался.   Казалось,  множество  людей  врывалось  в  подклети.  Раздался

выстрел.

     Елене представилось,  что Серебряный убит по воле Морозова. Негодование

возвратило ей силы.

     - Боярин!  -  вскричала она,  и взор ее загорелся, - меня, меня убей! Я

одна виновна!

     Но Морозов не обратил внимания на слова ее.  Он слушал, наклоня голову,

и лицо его выражало удивление.

     - Убей меня!  -  просила в  отчаянии Елена,  -  я  не хочу,  я  не могу

пережить его! Убей меня! Я обманула тебя, я насмехалась тебе! Убей меня!

     Морозов посмотрел на Елену,  и  если бы кто увидел его в это мгновение,

тот не решил бы, жалость или негодование преобладали в его взоре.

     - Дружина Андреич!  -  раздался голос снизу.  -  Измена! Предательство!

Опричники врываются к жене твоей! Остерегись, Дружина Андреич!

     То  был  голос  Серебряного.  Узнав его,  Елена в  неизъяснимой радости

бросилась к двери. Морозов оттолкнул жену; задвинул запор и укрепил дверь на

железный крюк.

     Поспешные  шаги  послышались на  лестнице,  потом  стук  сабель,  потом

проклятия, борьба, громкий крик и падение.

     Дверь затрещала от ударов.

     - Боярин!  -  кричал Вяземский,  -  отопри,  не то весь дом раскидаю по

бревнам!

     - Не верю,  князь! - отвечал с достоинством Морозов. - Еще не видано на

Руси,  чтобы гость бесчестил хозяина, чтобы силой врывался в терем жены его.

Хмелен был мед мой; он вскружил тебе голову, князь, поди выспись, завтра все

забудем. Не забуду лишь я, что ты гость мой.

     - Отопри! - повторил князь, напирая дверь.

     - Афанасий Иваныч!  вспомни,  кто ты?  Вспомни, что ты не разбойник, но

князь и боярин!

     - Я опричник! слышишь, боярин, я опричник! Нет у меня чести! Полюбилась

мне жена твоя,  слышишь,  боярин! Не боюся студного дела; всю Москву пущу на

дым, а добуду Елену!

     Внезапно изба ярко осветилась.  Морозов увидел в окно,  что горят крыши

людских служб. В то же время дверь, потрясенная новыми ударами, повалилась с

треском,  и  Вяземский явился на пороге,  озаренный пожаром,  с переломанною

саблей в руке.

     Белая атласная одежда его была истерзана; по ней струилась кровь. Видно

было, что он не без боя достиг до светлицы.

     Морозов выстрелил в Вяземского почти в упор,  но рука изменила боярину;

пуля ударилась в косяк; князь бросился на Морозова.

     Не долго продолжалась между ними борьба.

     От  сильного удара  рукоятью сабли  Морозов  упал  навзничь.  Вяземский

подбежал к боярыне,  но,  лишь только кровавые руки его коснулись ее одежды,

она  отчаянно вскрикнула и  лишилась чувств.  Князь  схватил ее  на  руки  и

помчался вниз по лестнице, метя ступени ее распущенною косой.

     У ворот дожидались кони.  Вскочив в седло,  князь полетел с полумертвою

боярыней, а за ним, гремя оружием, полетели его холопи.

     Ужас был в  доме Морозова.  Пламя охватило все службы.  Дворня кричала,

падая под ударами хищников.  Сенные девушки бегали с  воплем взад и  вперед.

Товарищи Хомяка грабили дом,  выбегали на двор и бросали в одну кучу дорогую

утварь,  деньги и  богатые одежды.  На дворе,  над грудой серебра и  золота,

заглушая голосом шум, крики и треск огня, стоял Хомяк в красном кафтане.

     - Эх, весело! - говорил он, потирая руки. - Вот пир так пир!

     - Хомяк!  -  вскричал один опричник,  - дворня увезла Морозова по реке.

Догнать аль не надо?

     - Черт с  ним!  Не до него теперь!  Эй,  вы!  Все на двор,  не то скоро

задохнемся!

     - Хомяк! - сказал другой, - что велишь делать с Серебряным?

     - Не трогать его ни пальцем! Приставить к нему сторожевых, чтобы глаз с

него не сводили.  Отвезем его милость к  Слободе с почетом.  Ведь видели вы,

как он князь Афанасья Иваныча хватил? Как наших саблей крошил?

     - Видели, видели!

     - А будете в том крест целовать перед государем?

     - Будем, будем! Все будем крест целовать!

     - Ну ж,  смотрите! Теперь чтоб никто не смел его обидеть, а как приедем

домой, так уж Григорий Лукьяныч припомнит ему свою оплеуху, а я мои плети!

     Долго еще шумели и  грабили опричники,  и  когда поехали они,  навьючив

лошадей тяжелою добычей, то еще долго после их отъезда видно было зарево над

местом,  где недавно стоял дом Дружины Андреевича;  и Москва-река,  протекая

мимо, до самого утра играла огненными струями, как растопленным золотом.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>