Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


толстой. князь серебряный

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 9. Суд

 

 

     Не  смыл Хомяк крови с  лица,  замарал ею нарочно и  повязку и  одежду:

пусть-де увидит царь,  как избили слугу его! Подойдя к Иоанну, он упал ниц и

ожидал на коленях позволения говорить.

     Все любопытно смотрели на Хомяка. Царь первый прервал молчание.

     - На кого ты просишь,  -  спросил он,  -  как было дело? Рассказывай по

ряду!

     - На кого прошу, и сам не ведаю, надежа православный царь! Не сказал он

мне,  собака,  своего роду-племени. А бью челом твоей царской милости, в бою

моем и в увечье, что бил меня своим великим огурством{83} незнаемый человек!

     Общее внимание удвоилось. Все притаили дыхание. Хомяк продолжал:

     - Приехали мы,  государь, объездом в деревню Медведевку, как вдруг они,

окаянные,  откуда ни возьмись, напустились на нас напуском, грянули как снег

на голову, перекололи, перерубили человек с десятеро, достальных перевязали;

а  боярин-то  их,   разбойник,  хотел  было  нас  всех  перевешать,  а  двух

станичников,  что мы было объездом захватили,  велел свободить и  пустить на

волю!

     Замолчал  Хомяк   и   поправил  на   голове  своей   кровавую  повязку.

Недоверчивый ропот пробежал между опричниками.  Рассказ казался невероятным.

Царь усомнился.

     - Полно,  правду ли ты говоришь, детинушка, - сказал он, пронзая Хомяка

насквозь орлиным оком,  -  не закачено ль у тебя в голове?  Не у браги ль ты

добыл увечья?

     - Готов на своей правде крест целовать,  государь; кладу голову порукой

в речах моих!

     - А скажи, зачем не повесил тебя неведомый боярин?

     - Должно быть, раздумал; никого не повесил; велел лишь всех нас плетьми

избить!

     Ропот опять пробежал по собранию.

     - А много ль вас было в объезде?

     - Пятьдесят человек, я пятьдесят первый.

     - А много ль ихних было?

     - Нечего греха таить,  ихних было помене, примерно человек двадцать или

тридцать.

     - И вы дали себя перевязать и пересечь, как бабы! Что за оторопь на вас

напала?  Руки у вас отсохли аль душа ушла в пяты?  Право,  смеху достойно! И

что это за  боярин средь бела дня напал на  опричников?  Быть того не может.

Пожалуй, и хотели б они извести опричнину, да жжется! И меня, пожалуй, съели

б,  да зуб неймет!  Слушай,  коли хочешь, чтоб я взял тебе веру, назови того

боярина,  не  то  повинися во  лжи своей.  А  не  назовешь и  не повинишься,

несдобровать тебе, детинушка!

     - Надежа-государь!  -  отвечал стремянный с твердостию,  - видит бог, я

говорю правду.  А казнить меня твоя воля; не боюся я смерти, боюся кривды; и

в том шлюсь на целую рать твою!

     Тут  он  окинул глазами опричников,  как бы  призывая их  в  свидетели.

Внезапно взор его встретился со взором Серебряного.

     Трудно описать,  что  произошло в  душе Хомяка.  Удивление,  сомнение и

наконец злобная радость изобразились на чертах его.

     - Государь,  -  сказал он,  вставая, - коли хочешь ведать, кто напал на

нас, порубил товарищей и велел избить нас плетьми, прикажи вон этому боярину

назваться по имени, по изотчеству!

     Все  глаза обратились на  Серебряного.  Царь сдвинул безволосые брови и

пристально в  него вглядывался,  но  не  говорил ни слова.  Никита Романович

стоял неподвижно, спокойный, но бледный.

     - Никита!  -  сказал наконец царь, медленно выговаривая каждое слово, -

подойди сюда. Становись к ответу. Знаешь ты этого человека?

     - Знаю, государь.

     - Нападал ты на него с товарищи?

     - Государь, человек этот с товарищи сам напал на деревню...

     Хомяк прервал князя.  Чтобы погубить врага, он решился не щадить самого

себя.

     - Государь, - сказал он, - не слушай боярина. То он на меня сором лает,

затем что я  малый человек,  и  в том промеж нас правды не будет;  а прикажи

снять допрос с товарищей или,  пожалуй, прикажи пытать нас обоих накрепко, и

в том будет промеж нас правда.

     Серебряный презрительно взглянул на Хомяка.

     - Государь,  -  сказал он,  -  я не запираюсь в своем деле.  Я напал на

этого человека, велел его с товарищи бить плетьми, затем велел бить...

     - Довольно!  -  сказал строго Иван Васильевич. - Отвечай на допрос мой.

Ведал ли ты, когда напал на них, что они мои опричники?

     - Не ведал, государь.

     - А когда хотел повесить их, сказались они тебе?

     - Сказались, государь.

     - Зачем же ты раздумал их вешать?

     - Затем, государь, чтобы твои судьи сперва допросили их.

     - Отчего ж ты с самого почину не отослал их к моим судьям?

     Серебряный не нашелся отвечать.

     Царь вперил в  него испытующий взор и старался проникнуть в самую глубь

души его.

     - Не  затем,  -  сказал он,  -  не  затем раздумал ты вешать их,  чтобы

передать их судьям, а затем, что сказались они тебе людьми царскими. И ты, -

продолжал царь с возрастающим гневом,  -  ты, ведая, что они мои люди, велел

бить их плетьми?

     - Государь...

     - Довольно! - загремел Иоанн. - Допрос окончен. Братия, - продолжал он,

обращаясь к  своим любимцам,  -  говорите,  что  заслужил себе  боярин князь

Никита? Говорите, как мыслите, хочу знать, что думает каждый!

     Голос Иоанна был умерен, но взор его говорил, что он в сердце своем уже

решил участь князя и что беда ожидает того,  чей приговор окажется мягче его

собственного.

     - Говорите ж,  люди, - повторял он, возвышая голос, - что заслужил себе

Никита?

     - Смерть! - отвечал царевич.

     - Смерть! - повторили Скуратов, Грязной, отец Левкий и оба Басмановы.

     - Так пусть же приимет он смерть! - сказал Иоанн хладнокровно. - Писано

бо: приемшие нож, ножем погибнут. Человеки, возьмите его!

     Серебряный молча  поклонился Иоанну.  Несколько человек тотчас окружили

его и вывели из палаты.

     Многие последовали за ними посмотреть на казнь; другие остались. Глухой

говор  раздавался в  палате.  Царь  обратился  к  опричникам.  Вид  его  был

торжествен.

     - Братия! - сказал он, - прав ли суд мой?

     - Прав, прав! - раздалось между ближними опричниками.

     - Прав, прав! - повторили отдаленные.

     - Неправ! - сказал один голос.

     Опричники взволновались.

     - Кто это сказал?  Кто вымолвил это слово?  Кто говорит, что неправ суд

государев? - послышалось отовсюду.

     На   всех   лицах   изобразилось  удивление,   все   глаза   засверкали

негодованием.  Лишь один,  самый свирепый,  не  показывал гнева.  Малюта был

бледен как смерть.

     - Кто говорит,  что неправ суд мой?  -  спросил Иоанн, стараясь придать

чертам своим самое спокойное выражение.  - Пусть, кто говорил, выступит пред

лицо мое!

     - Государь,  -  произнес Малюта в  сильном волнении,  -  между  добрыми

слугами твоими теперь много пьяных,  много таких,  которые говорят не помня,

не спрошаючи разума!  Не вели искать этого бражника, государь! Протрезвится,

сам не поверит, какую речь пьяным делом держал!

     Царь недоверчиво взглянул на Малюту.

     - Отец параклисиарх!  -  сказал он,  усмехаясь,  - давно ль ты умилился

сердцем?

     - Государь! - продолжал Малюта, - не вели...

     Но уже было поздно.

     Сын  Малюты выступил вперед и  стоял почтительно перед Иоанном.  Максим

Скуратов был тот самый опричник, который спас Серебряного от медведя.

     - Так  это  ты,   Максимушка,   охаиваешь  суд  мой,  -  сказал  Иоанн,

посматривая с  недоброю улыбкой то  на  отца,  то  на сына.  -  Ну,  говори,

Максимушка, почему суд мой тебе не по сердцу?

     - Потому,  государь,  что  не  выслушал  ты  Серебряного,  не  дал  ему

очиститься перед тобою и  не  спросил его  даже,  за  что он  хотел повесить

Хомяка?

     - Не слушай его,  государь,  -  умолял Малюта, - он пьян, ты видишь, он

пьян!  Не слушай его!  Пошел, бражник, вишь как нарезался! Пошел, уноси свою

голову!

     - Максим не пил ни вина,  ни меду,  -  заметил злобно царевич.  - Я все

время на него смотрел, он и усов не омочил!

     Малюта взглянул на  царевича таким взглядом,  от которого всякий другой

задрожал бы.  Но царевич считал себя недоступным Малютиной мести. Второй сын

Грозного,  наследник престола,  вмещал в себе почти все пороки отца,  а злые

примеры все  более и  более заглушали то,  что  было в  нем  доброго.  Иоанн

Иоаннович уже не знал жалости.

     - Да,  - прибавил он, усмехаясь, - Максим не ел и не пил за обедом. Ему

не по сердцу наше житье. Он гнушается батюшкиной опричниной!

     В  продолжение этого разговора Борис Годунов не спускал глаз с  Иоанна.

Он,  казалось,  изучал выражение лица его и тихо, никем не замеченный, вышел

из столовой.

     Малюта повалился государю в ноги.

     - Батюшка,  государь Иван Васильевич! - проговорил он, хватаясь за полы

царской одежды,  -  сего  утра  я,  дурак глупый,  деревенщина необтесанный,

просил тебя пожаловать мне боярство.  Где был разум мой?  Куда девался смысл

человеческий?  Мне  ли,  смрадному  рабу,  носить  шапку  боярскую?  Забудь,

государь,  дурацкие слова мои,  вели снять с меня кафтан золоченый,  одень в

рогожу,  только отпусти Максиму вину  его!  Молод  он,  государь,  глуп,  не

смыслит,  что говорит!  А  уж если казнить кого,  так вели меня казнить,  не

давай я, дурак, напиваться сыну допьяна! Дозволь, государь, я снесу на плаху

глупую голову! Прикажи, тотчас сам на себя руки наложу!

     Жалко было видеть,  как исказилось лицо Малюты, как отчаяние написалось

на чертах, никогда не отражавших ничего, кроме зверства.

     Царь засмеялся.

     - Не за что казнить ни тебя,  ни сына твоего!  -  сказал он.  -  Максим

прав!

     - Что ты, государь! - вскричал Малюта. - Как Максим прав? - И радостное

удивление его выразилось было глупою улыбкой, но она тотчас исчезла, ибо ему

представилось, что царь над ним издевается.

     Эти быстрые перемены на  лице Малюты были так необыкновенны,  что царь,

глядя на него, опять принялся смеяться.

     - Максим прав,  -  повторил он наконец, принимая свой прежний степенный

вид,  -  я исторопился.  Того быть не может,  чтобы Серебряный вольною волей

что-либо учинил на меня.  Помню я  Никиту еще до литовской войны.  Я  всегда

любил его.  Он был мне добрый слуга.  Это вы,  окаянные,  -  продолжал царь,

обращаясь к Грязному и к Басмановым,  -  это вы всегда подбиваете меня кровь

проливать!  Мало еще  было вам смертного убойства?  Нужно было извести моего

доброго боярина?  Что стоите, звери! Бегите, остановите казнь! Только нет, и

не ходите!  Поздно! Я чаю, уж слетела с него голова! Вы все заплатите мне за

кровь его!

     - Не поздно,  государь,  -  сказал Годунов,  возвращаясь в палату.  - Я

велел подождать казнить Серебряного. На милость образца нет, государь; а мне

ведомо,  что ты милостив,  что иной раз и присудишь,  и простишь виноватого.

Только уже Серебряный положил голову на плаху;  палач,  снем кафтан,  засуча

рукава, ждет твоего царского веления!

     Лицо Иоанна прояснилось.

     - Борис,  - сказал он, - подойди сюда, добрый слуга мой. Ты один знаешь

мое сердце.  Ты один ведаешь,  что я  кровь проливаю не ради потехи,  а чтоб

измену вывести.  Ты меня не считаешь за сыроядца.  Подойди сюда,  Федорыч, я

обниму тебя.

     Годунов наклонился. Царь поцеловал его в голову.

     - Подойди и ты,  Максим, я тебя к руке пожалую. Хлеб-соль ешь, а правду

режь! Так и напредки чини. Выдать ему три сорока соболей на шубу!

     Максим поклонился в землю и поцеловал царскую руку.

     - Какое идет тебе жалованье? - спросил Иоанн.

     - Против рядовых людей обычное, государь.

     - Я  сравняю тебя с  начальными людьми.  Будет тебе идти корм и  всякий

обиход противу начальных людей. Да у тебя, я вижу, что-то на языке мотается,

говори без зазору, проси чего хочешь!

     - Государь!  не  заслужил  я  твоей  великой  милости,  недостоин одежи

богатой,  есть постарше меня. Об одном прошу, государь. Пошли меня воевать с

Литвой,  пошли в  Ливонскую землю.  Или,  государь,  на Рязань пошли,  татар

колотить!

     Что-то вроде подозрения выразилось в глазах Иоанна.

     - Что  тебе  так  воевать  захотелось,   молодец?   Аль  постыла  жизнь

слободская?

     - Постыла, государь.

     - Что так? - спросил Иоанн, глядя пристально на Максима.

     Малюта не дал отвечать сыну.

     - Государь,  -  сказал он,  -  хотелось бы,  вишь,  ему послужить твоей

милости.  Хотелось бы  и  гривну на  золотой цепочке получить из царских рук

твоих. Горяча в нем кровь, государь. Затем и просится на татар да немцев.

     - Не за тем он просится,  -  подхватил царевич,  -  а за тем,  чтобы на

своем поставить:  не хочу-де быть опричником, так и не буду! Пусть-де выйдет

по-моему, а не по-цареву!

     - Вот  как!  -  сказал Иоанн насмешливо.  -  Так ты,  Максимушка,  меня

осилить хочешь?  Вишь, какой богатырь! Ну, где мне, убогому, на тебя! Что ж,

не хочешь быть опричником, я, пожалуй, велю тебя в зорники{90} вписать!

     - Эх, государь! - поспешил сказать Малюта, - куда твоя милость ни велит

вписать Максима,  везде готов он  служить по  указу твоему!  Да  поди домой,

Максим,  поздно;  скажи матери,  чтобы не ждала меня;  у  нас дело в тюрьме:

Колычевых пытаем. Поди, Максим, поди!

     Максим удалился. Царь велел позвать Серебряного.

     Опричники ввели его  с  связанными руками,  без  кафтана,  ворот рубахи

отстегнут.  За  князем  вошел  главный  палач,  Терешка,  засуча  рукава,  с

блестящим топором в  руках.  Терешка вошел,  потому что не знал,  прощает ли

царь Серебряного или хочет только изменить род его казни.

     - Подойди сюда,  князь! - сказал Иоанн. - Мои молодцы исторопились было

над тобой.  Не прогневайся.  У них уж таков обычай, не посмотря в святцы, да

бух в  колокол!  Того не  разочтут,  что казнить человека всегда успеешь,  а

слетит голова,  не приставишь.  Спасибо Борису. Без него отправили б тебя на

тот свет;  не у  кого было б  и про Хомяка спросить.  Поведай-ка,  за что ты

напал на него?

     - За то,  государь,  что сам он напал на безвинных людей среди деревни.

Не знал я  тогда,  что он слуга твой.  И  не слыхивал до того про опричнину.

Ехал я от Литвы к Москве обратным путем, когда Хомяк с товарищи нагрянули на

деревню и стали людей резать!

     - А кабы знал ты, что они мои слуги, побил бы ты их тогда?

     Царь пристально посмотрел на Серебряного. Князь на минуту задумался.

     - И тогда побил бы,  государь, - сказал он простодушно, - не поверил бы

я, что они по твоему указу душегубствуют!

     Иоанн  вперил в  князя  мрачный взор  и  долго не  отвечал.  Наконец он

прервал молчание.

     - Добрый твой ответ,  Никита! - сказал он, одобрительно кивнув головой.

- Не для того поставил я  на Руси опричнину,  чтобы слуги мои побивали людей

безвинных.  Поставлены они, аки добрые псы, боронить от пыхающих волков овцы

моя,  дабы мог сказать я на Страшном суде божием по пророческому словеси: се

аз и дети,  яже дал ми бог{91}!  Добрый твой ответ. Скажу на весь мир: ты да

Борис,   вы  одни  познали  меня.   Другие  не  так  мыслят;  называют  меня

кровопийцею,  а не ведают того,  что,  проливая кровь,  я заливаюсь слезами!

Кровь видят все;  она красна,  всякому бросается в глаза; а сердечного плача

моего никто не  зрит;  слезы бесцветно падают мне на  душу,  но словно смола

горячая проедают,  прожигают ее насквозь по вся дни! (И царь при этих словах

поднял взор свой кверху с  видом глубокой горести.) Яко же древле Рахиль,  -

продолжал он (и глаза его закатились под самый лоб), - яко же древле Рахиль,

плачуще о  детях  своих,  так  я,  многогрешный,  плачу о  моих  озорниках и

злодеях.  Добрый твой ответ,  Никита. Отпускаю тебе вину твою. Развяжите ему

руки! "Убирайся, Терешка, ты нам не надобен... Или нет, погоди маленько!

     Иоанн обратился к Хомяку.

     - Отвечай,  -  сказал он  грозно,  -  что вы  неистовым своим обычаем в

Медведевке чинили?

     Хомяк взглянул искоса на Терешку,  потом на Серебряного,  потом почесал

затылок.

     - Потравились маленько с мужиками!  - отвечал он полухитро, полудерзко,

- нечего греха таить;  в том виноваты,  государь, что с твоими с опальниками

потравились. Ведь деревня-то, государь, боярина Морозова!

     Грозное выражение Иоанна смягчилось. Он усмехнулся.

     - Что ж,  -  сказал он, - удоволен ты княжескими шелепугами{92}? Я чай,

будет с  тебя?  Пожалуй,  так уж и быть,  и тебя прощу.  Убирайся,  Терешка,

видно, уж день такой выпал!

     При  милостивом  обращении  Иоанна  к  Серебряному  шепот  удовольствия

пробежал между земскими боярами.  Чуткое ухо  царя  услышало этот  шепот,  а

подозрительный ум  объяснил его  по-своему.  Когда Хомяк и  Терешка вышли из

палаты, Иоанн устремил свой проницательный взор на земских бояр.

     - Вы!  -  сказал он строго,  -  не думайте, глядя на суд мой, что я вам

начал мирволить!  - И в то же время в беспокойной душе его зародилась мысль,

что, пожалуй, и Серебряный припишет его милосердие послаблению. В эту минуту

он пожалел,  что простил его,  и захотел поправить свою ошибку.  - Слушай, -

произнес он,  глядя на князя,  -  я помиловал тебя сегодня за твое правдивое

слово и прощения моего назад не возьму. Только знай, что, если будет на тебе

какая новая вина,  я взыщу с тебя и старую. Ты же тогда, ведая за собою свою

неправду,  не захоти уходить в Литву или к хану,  как иные чинят,  а дай мне

теперь же клятву,  что, где бы ты ни был, ты везде будешь ожидать наказания,

какое захочу положить на тебя.

     - Государь,  -  сказал Серебряный, - жизнь моя в руке твоей. Хорониться

от тебя не в моем обычае. Обещаю тебе, если будет на мне какая вина, ожидать

твоего суда и от воли твоей не уходить!

     - Целуй же  мне  на  том крест!  -  сказал важно Иоанн,  и,  приподымая

висевший у  него  на  груди  узорный крест,  он  подал  его  Серебряному,  с

косвенным взглядом на земских бояр.

     Среди  общего молчания слышно было  бряцание золотой цепи,  когда Иоанн

выпустил  из  рук  изображение  спасителя,   к  которому,   перекрестившись,

приложился Серебряный.

     - Теперь ступай! - сказал Иоанн, - и молись премилостивой троице и всем

святым угодникам,  чтобы сохранили тебя от новой,  хотя бы и легкой вины! Вы

же,  -  прибавил он,  глядя на земских бояр,  - вы, слышавшие наш уговор, не

ждите нового прощения Никите и не помыслите печаловаться мне о нем,  если он

в другой раз заслужит гнев мой!

     Облекши таким  образом возможность будущего произвола над  Серебряным в

подобие нравственного права, Иоанн выразил на лице своем удовлетворение.

     - Ступайте все,  -  сказал он,  -  каждый к своему делу! Земским ведать

приказы по-прежнему, а опричникам, избранным слугам и полчанам моим, помнить

свое крестное целование и  не смущаться тем,  что я  сегодня простил Никиту:

несть бо в сердце моем лицеприятия ни к ближним, ни к дальним!

     Стали расходиться.  Каждый побрел домой,  унося с собою кто страх,  кто

печаль,  кто злобу,  кто разные надежды,  кто просто хмель в голове. Слобода

покрылась мраком,  месяц зарождался за лесом. Страшен казался темный дворец,

с  своими главами,  теремками и  гребнями.  Он  издали походил на  чудовище,

свернувшееся клубом и  готовое вспрянуть.  Одно  незакрытое окно  светилось,

словно око чудовища. То была царская опочивальня. Там усердно молился царь.

     Молился он о тишине на святой Руси, молился о том, чтоб дал ему господь

побороть измену и непокорство,  чтобы благословил его окончить дело великого

поту,  сравнять сильных со  слабыми,  чтобы  не  было  на  Руси  одного выше

другого,  чтобы все были в равенстве, а он бы стоял один надо всеми, аки дуб

во чистом поле!

     Молится царь и  кладет земные поклоны.  Смотрят на  него звезды в  окно

косящатое,  смотрят светлые,  притуманившись, - притуманившись, будто думая:

ах  ты гой еси,  царь Иван Васильевич!  Ты затеял дело не в  добрый час,  ты

затеял,  нас не  спрошаючи:  не расти двум колосьям в  уровень,  не сравнять

крутых гор со пригорками, не бывать на земле безбоярщине!

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>