Вся библиотека >>>

Оглавление книги >>>

 


Закат боярской республики в Новгороде

«К Москве хотим»

Юрий Георгиевич Алексеев


 

Глава 5: Колокол в Москве

 

 

Наступил 1476 год. В апреле началось строительство нового Успенского собора в Кремле — Аристотель Фиораванти применял новейшую европейскую технологию на глазах у внимательных и любознательных москвичей. В мае в муромском заточении умер один из новгородских «нятцев» — Федор Борецкий, успевший перед смертью постричься в монахи. А в конце того же месяца к великому князю на Москву явились тверские бояре и дети боярские во главе с Григорием и Иваном Бороздиными. Они сложили с себя вассальную присягу своему сюзерену, великому князю Михаилу Борисовичу, и перешли на службу к государю всея Руси, Прапрадед этого Михаила Борисовича пытался соперничать с Дмитрием Донским. Отец, Борис Александрович, извлекал свою пользу из охватившей Московскую землю феодальной смуты — оставшееся в стороне от усобицы Тверское княжество процветало. А от самого Михаила Борисовича в мирное время отъезжали в Москву вассалы. Тверские бояре, как и ростовские и ярославские, понимали, что время самостоятельности их княжеств кончилось, что только под властью великого князя всея Руси могут они сохранить свои привилегии, свои земли, свои социальные перспективы. Почти без сопротивления таяли и распадались сильные некогда княжества, исчезали княжения, восходившие к сыновьям и внукам Всеволода Большое Гнездо. Бывшие князья и их бывшие бояре и дети боярские становились служилыми   людьми   Русского   государства.   А   новгородские бояре еще надеялись сохранить свою «старину»...

Разгорался конфликт во Пскове между князем-наместником Ярославом Оболенским и вечевыми властями. Шаг за шагом наступал наместник на псковскую «старину», усиливал свою власть и власть своих людей, менял псковскую «пошлину». Не раз и не два псковские послы жаловались великому князю на его наместника. Псковичи    просили другого   наместника — полюбившегося им князя Ивана Александровича Звенигородского, когда-то хорошо умевшего с ними ладить. Но князя Ивана уже не было на свете— 12 апреля он умер во Владимире, приняв перед кончиной иноческий чин.

А прямолинейная и жесткая политика князя Ярослава Оболенского вызвала в сентябре восстание псковичей. Дело дошло до кровопролития на псковском торгу. Князь заперся в своем замке. Псковское вече объявило о его низложении. Но Ярослав не уехал из города. Еще бы. Он ведь был не избранным псковским князем, а наместником, назначенным из Москвы. И псковичи это хорошо понимали. Каким бы ни был князь Ярослав, каковы бы ни были их претензии к нему, он как-никак представлял в своем лице высшую государственную власть Русской земли. Снова отправилась псковская делегация в Москву, снова пошли жалобы на наместника («мы с ним не можем быти»), снова потянулись переговоры с великим князем о новом наместнике.

Каждая сторона была права по-своему. Псковичи справедливо усматривали в действиях наместника покушение на их «старину». «Вольные мужи» хотели жить по своим законам. А законы эти предусматривали, в частности, полную зависимость «пригородов» от главного города земли. И когда осенью жители Опоч-ки, поймав конокрада, учинили над ним казнь, Господин Псков оштрафовал их на сто рублей. На эти деньги можно было купить целый табун породистых коней или большую (по масштабам Пскова) боярскую вотчину. Но дело было в принципе. Ни Опочка, ни Остров, ни Гдов, ни один из двенадцати псковских пригородов не могли судить уголовного суда без ведома вечевых властей Господина Пскова. Отпочковавшийся когда-то от «старейшего брата», Господин Псков вовсе не хотел, чтобы таким же образом от него самого отпочковались его пригороды. Власть над пригородами и волостями, над городскими общинами и смердьими погостами была для Господина Пскова не менее важна, чем для Господина Великого Новгорода. Но время городских республик кончалось. Летом 1471 года новгородские пригороды с оружием в руках выступили против своей метрополии. Те же самые процессы, только в другой форме, шли и в землях Господина Пскова... И находили сочувствие и поддержку у великого князя.

Князь Ярослав Оболенский был, видимо, плохим дипломатом. Он не умел маневрировать, не умел отступать перед прыжком вперед. Псковичи были им недовольны. Но ведь он проводил не свою политику. Необходимость пересмотра псковской «пошлины» ясно осознавалась в Москве. Власть главного города над пригородами, привилегии горожан, бесправие смердов, безоговорочно подчиненных городской общине,— все это было анахронизмом. Борясь против этого, князь Ярослав следовал, несомненно, инструкциям, шедшим из Москвы. Псковская земля в конечном итоге должна была полностью слиться с другими русскими землями. Бояре и рядовые горожане, жители пригородов и смерды в своих погостах должны были не подчиняться друг другу, а знать только одну государственную власть. Сложная феодальная иерархия с ее пестрой мозаикой социальных отношений, наследие старых времен, должна была смениться подданством Русскому государству. Разница в правах между городом и пригородом, между горожанином и смердом должна была исчезнуть. На смену старому сословному делению шло новое. В перспективе бояре должны были превратиться в служилых людей великого князя, рядовые горожане — в посадских, смерды — в крестьян.

Торопиться с этим, конечно, не следовало, но эту перспективу необходимо было иметь в виду. Псковские бояре, как и горожане, были лояльны. Они никогда не выступали против Русского государства. Это надо было ценить... Тем более что рядом был Новгород с его мятежным, во всяком случае очень ненадежным, боярством. Князь Ярослав Оболенский получил распоряжение «ехати на Москву и с княгинею и 'с всем своим двором». Мечта псковичей исполнилась — конфликтовавший с ними князь был отозван. «А во Пскове ему не оставити никого»,— было предписано в Москве. Время для решительного наступления на псковскую «пошлину» еще не пришло. Князь Ярослав был слишком скор, слишком прямолинеен... «Не бывал... во Пскове ни за много времен толь князь злосерд»,— оценивает его псковский летописец. И пророчески добавляет: «...то ведает Бог, как се еще будеть».

Но даже и этот «злосердый» князь, вызвавший широкую антипатию псковичей, не смог поколебать их в главном — в осознании причастности к Русской земле, нерасторжимости связей с Москвой.

Назревала большая война с Ордой. Хан Ахмат достиг крупных успехов. Он победил своих врагов на Северном Кавказе и в Средней Азии. Ему удалось даже завладеть Крымом, изгнав Менгли Гирея, на союз с которым надеялись в Москве. Хан вел успешные переговоры с королем Казимиром, обменивался посланиями с Мохаммедом II, султаном Османской империи, могущественным победителем Византии, и с врагом Мохаммеда, венецианским сенатом. Под властью Ах-мата старая империя Чингизидов переживала свой поздний расцвет. Победа над Русью, непокорной частью Батыева улуса, восстановление «старины» безропотного подчинения русских князей — ближайшая и важнейшая задача политики этого хана, энергичного л осторожного, честолюбивого и дипломатичного. Национальное возрождение Руси совпадало по времени с возрождением  имперских  амбиций  Чингизидов.

В Москве, несомненно, понимали это. Понимали, что близится   неотвратимая   развязка,   от   которой   зависит все  будущее  Русской  земли.   Все  успехи  предыдущих десятилетий, победы над казанским ханом и над новгородским боярством, укрепление государственной власти на Руси, подчинение    ^сдельных князей и Пскова, подъем  материальных сил  страны  и выход  на  международную  арену — все это  могло  быть  потеряно  в  результате одной неудачи, одного неосторожного движения.   Поражение  в  войне  с  Ахматом     перечеркивало всё — все политические, экономические,  моральные достижения целых поколений. Подготовка к войне с Ахматом, к решающей схватке с вековым, беспощадным врагом — вот  лейтмотив   московской     политики   конца 70-х годов XV века.

Войну необходимо отсрочить. Необходимо укрепить тылы, накопить силы, найти надежных союзников. Как бы то ни было, время работает на пользу молодого Русского государства, а не дряхлеющей кочевой империи...

Русская дипломатия активна. Великий князь посылает послов к Ахмату и Менгли-Гирею, ведет переговоры с королем Казимиром и молдавским господарем Стефаном, с римским папой и итальянскими городами. Ахматовых послов встречают в Москве с великой честью, держат неделями и месяцами. Правда, великий князь не едет в Орду, как делали все его предки. Правда, он уже несколько лет не выплачивает «выхода» — дани. Но полного разрыва он стремится избежать. И инцидент  с  послом  Дмитрием  Лазаревым,     которому осенью 1475 года пришлось бежать из Орды, удалось замять. Переговоры продолжались. В Москву приехал новый ханский посол Бочюка — он-то и привез Ивану Васильевичу многозначительное приглашение «ко царю в Орду». Речь шла ни больше ни меньше как о формальном, этикетном подтверждении зависимости Руси от хана. Вассал должен время от времени приезжать к своему сеньору, и это далеко не акт простой феодальной «вежливости». Почти два месяца прожил в Москве Бочюка. 6 сентября 1476 года жители русской столицы последний раз видели ханского посла. По улицам Москвы, по будущей Ордынке или Большой Татарской, последний раз проехал посол «царя» со своей пышной свитой. Бочюка возвращался в сопровождении русского посла Матвея Бестужева. Великий князь остался в Москве. «Приглашение» Ахмата было отклонено. В Москве и в Сарае не могли не понимать, что это значит. «Осень суха была и студена». Реки стали рано, а потом начались дожди. Ударили морозы, но снегу за всю зиму не выпало и на пядь. Надо было спешить. Надо было укрепить государственную власть в Новгороде до того, как произойдет решающий, неотвратимый разрыв с Ахматом.

Суд на Городище в ноябре 1475 года положил конец политической монополии господы в Великом Новгороде. Горожане и смерды Новгородской земли впервые увидели, в чьих руках реальная власть на Руси. Они впервые убедились, что и на посадников и бояр можно найти суд и управу. С ноября 1475 года великий князь всея Руси 'впервые стал реальным правителем и судьей в Новгороде. Но это был только первый шаг. Последовал и второй.

23 февраля 1477 года «прииде из Новогорода к великому князю посадник Захариа Овинов за приставом великого князя со многими новогородци, иным отвечи-вати, коих обидел, а на иных искати».

«Ни на Низу ноугородца не судити...» — гарантировал еще такой недавний Яжелбицкий договор. Он только повторял одну из самых старых статей новгородско-княжеских докончаний, одну из самых коренных основ новгородской боярской конституции. «А и. [в] Суждальской ти земле Новагорода не рядити...» — требовали новгородцы еще двести лет назад у тогдашнего великого князя Ярослава Ярославича Тверского, брата Александра Невского. И с тех пор эта статья о судебной независимости    Великого    Новгорода    воспроизводилась неизменно во всех докончаниях, даже в Коростынском договоре значилось, как и прежде: «...ни на Низу ново-городца не судити...» Еще в  1475 году суд и управу в Новгородской земле великий князь    чинил  только  на Городище — сакральная  формула     судебной особности сохраняла   силу.   Теперь   всему   этому   пришел   конец. Дело,  разумеется,  не только в  том,  что  не может великий князь, государь всея Руси, каждый год ездить в Новгород и проводить там по два месяца, разбирая взаимные  претензии  своих подданных.   Чем,  собственно,   новгородцы  отличаются  от  ярославцев,   ростовцев, нижегородцев, костромичей? Разве Новгородская земля не такая же часть Русского государства,  как Галич и Суздаль,  Дмитров  и  Можайск?   Почему  бы  новгородским истцам и ответчикам не приехать на Москву, на суд государя всея Руси, наравне со всеми другими его подданными?

Непримиримый   конфликт   между  «стариной»   великокняжеской   и   «стариной»   боярской,   между   государственными интересами Русской земли и вековыми традициями  вечевого  города  достиг  наибольшего  накала. «Того не бывало от начала, как и земля их стала, я как великыи князи учали быти от Рюрика на Киеве и на    Володимере    и   до   сего   великого    князя    Ивана Васильевича...» — с полным основанием отмечает московский летописец.  Новгородская    «пошлина»,   новгородская     «старина»,     автономия     Великого     Новгорода превратились в пустой звук. Что толку с того, что продолжал    звонить    вечевой    колокол,    что    сохранялись посадники и тысяцкие... Любой из них был подсуден и подвластен великому князю и в любое время мог быть «за приставы» привезен на Москву. Споры между посадниками  и уличанами,  между кончанскими общинами, между горожанами и смердами решались теперь на вече... И потянулись на Москву «иные посадници», Василий Микифоров и Иван Кузьмин, и «инии мнози посадници»,   потянулись  и  «житии  новогородци»,   пошли и «поселяне» — смерды, и черницы, и вдовы... И все о том же — «о обидах и искати, и отвечивати». «Вси преобажеиии, многое их множество», отправились на суд государя всея Руси, великого князя Ивана Васильевича. Он ведь обещал «обиденым управа дати». Все долгое великопостное говение   (в  1477 году оно началось 17 февраля)   ехали и шли в столицу    Русской земли «обиденые» и обидчики, правые и виноватые, кто добровольно и охотно, кто под стражей «за приставы», кто с надеждой, кто с отчаянием. Господину Великому Новгороду, как вечевой республике, как самостоятельному политическому организму, как особной части Русской земли, приходил конец... Понимали ли это жалобники и ответчики, тянувшиеся в Москву по зимним обледенелым дорогам?

Холодная, бесснежная зима, когда «реки и болота вымерзли, рыбы и гады изомроша», близилась к концу. Наступил март 1477 года. Новгородцы предпринимают новое посольство в Москву. Неожиданно обращение их к великому князю.

«Архиепископ новгородский Феофил и весь Великы Новгород прислали к великым князем, Ивану Васильс-вичю и сыну его Ивану, послов своих, Назара подвой-ского да Захариа, дьяка вечного (вечевого.—10. А.), бити челом и называти себе их государи,— сообщил московский летописец и прокомментировал: — А напред того, как и земля их стала, того не бывало. Никоторого великого князя государем не зывали, но господином».

Именно так оно и было. Во времена феодальной раздробленности титулы «господин» и «государь» имели разное политическое значение. «Господин» — это титул сюзерена по отношению к вассалу. Он — глава политической власти, но и вассал пользуется известными политическими правами. Главное же — их отношения основаны на договоре (хотя и не равноправном), носят характер взаимных обязательств, обусловленных определенным соглашением. Именно таким договором, определившим положение великого князя как «господина» по отношению к Новгороду, и было Коростынское докончание 11 августа 1471 года.

«Государь» — феодальный властитель. Он имеет дело не с вассалами, а с подданными. Власть его над ними основана не на договоре, не на учете взаимных нрав и обязанностей, а на признании его безусловного авторитета и безусловном ему подчинении. Термин «господин» соответствовал порядкам иерархической феодальной федерации, какой была Русская земля на протяжении трех веков. Вступая между собой в сложные договорные отношения, княжества и города в каждом случае определяли, кто является для них «господином». Термин «государь» соответствовал уже новому времени, времени создания единого государства с единым центром, единой властью, единой политикой. Разница   была   большая.   Тонкие,   политичные   псковичи хорошо понимали эту разницу. Обращаясь к великому князю,   они   называли   его   одновременно   и   «господином»,    и    «государем».    «Господину   государю   великому   князю»,— писали  они.  Двойственность     обращения подчеркивала двойственность юридического положения Пскова:  это «отчина» великого  князя и вместе с тем «добровольные  люди».   Безусловность  подчинения   «отчины» ее «государю» сочетается с правами «добровольных людей» по отношению к их «господину». Господин Псков берег свою «старину» и не хотел с ней расставаться. Но он-понимал неотвратимость подчинения великому  князю.  «Господину     государю» — это  попытка соединить новое со старым, попытка балансировать на тонком канате, попытка сохранять свое лицо в безальтернативной, в сущности, ситуации.

Обращение новгородских властей к великому князю и его сыну с просьбой «называти себе их государи» означало ни больше ни меньше как добровольный отказ от остатков формальной автономии, от остатков вассальных прав и переход к полному, безоговорочному подчинению главе Русского государства. Это — логическое завершение процесса политического умирания старой боярской республики.

Кто же пошел на этот шаг, логически неизбежный, необходимый, но тем не менее страшный для новгородских порядков? Кто взял на себя смелость добить умирающую феодальную республику? Официальный московский летописец утверждает, ,как мы видим, что инициатором посольства Подвойского Назара и дьяка Захария были архиепископ Феофил и «весь Велики Новгород», т. е. новгородское вече. Посмотрим, подтверждают ли это дальнейшие события.

Получив предложение    новгородцев называть себя их «государем», великий князь стал готовить   ответное посольство «покрепити того, какова хотят государьства их отчина  Великы Новгород».  Речь шла о выработке новых положений внутреннего    устройства Новгорода. Только 24 апреля отправились в путь великокняжеские послы.  Это  были  бояре  Федор  Давидович     Хромой, один из победителей на Шелони  (после Коростынского мира он приводил новгородцев к «целованию» и получал с них «серебро» — контрибуцию), Иван Борисович Тучка Морозов и дьяк Василий Долматов.  18 мая послы прибыли в Новгород и остановились в великокняжеской резиденции на Городище.

По словам псковского летописца, боярин Федор Давыдович выступил на вече. Ссылаясь на то, что новгородцы «князем выликым своих послов присылали и [с] своею грамотою, а что его... государем собе назвали», он изложил программу великого князя: «Суду его [у] вас в Великом Новегороде быти. И по всем улицам седити князя великого тиуном. И Ярославля вам дворище великим князем очистити. И в великих князей суд [вам] не [в]ступати».

По единодушной оценке всех летописцев — и официального московского, и независимого псковского, и устюжского (сохранившего, по мнению исследователей, фрагменты не дошедшего до нас новгородского летописания)—это заявление вызвало на вече бурю. Вече прежде всего дезавуировало новгородских послов. «С тем есмя не посылывали»,— заявили новгородцы «и назвали то лжею»,— сообщает московский летописец. Это сообщение не совсем ясно. Что именно было «лжею» — что послы ездили в Москву или что их посылало вече? Устюжский летописец поясняет: «То посылали бояря, а народ того не ведает... И начаша народ на бояр за то злобу имети».

Вот теперь все как будто становится на свои места. Вече не отрицало ни самого факта посольства, ни факта челобитья послов о титуле великого князя. Но вече решительно отмежевалось от бояр — от тех, кто был инициатором посольства, кто вложил послам в уста предложение великому князю стать «государем» в Великом Новгороде.

Отсюда вытекают два принципиально важных следствия.

Во-первых, посольство Подвойского Назара и дьяка Захария в марте 1477 года действительно имело место, как и предложение великому князю «называти себе их государи». Тем самым опровергается мнение тех исследователей, которые считают сообщение Московской летописи об этом посольстве позднейшей искусственной нставкой, т. е. фальсификацией.

Во-вторых, посольство Назара и Захария действовало фактически не от имени веча, а от имени бояр, хотя и выдавало себя за  представителей веча.

При таких обстоятельствах понятен взрыв, потрясший все новгородское общество. По словам московского летописца, ярость новгородцев обрушилась прежде всего на посадника Василия Никифорова, только что (как мы уже знаем) побывавшего в Москве. «Перевет-ииче, был ты у великого князя, а целовал еси ему крест на нас»,— кричали ему на вече. Боярин    обвинялся в перевете — государственной  измене.     Несмотря  на  его слова, что «целовал есми крест к великому    князю з том, что ми служити ему правдою и добра хотети ему, а не на государя своего, Великого Новагорода, ни на вас, на свою господу и братию», толпа «без милости убиша его». Псковский летописец поясняет: его на вече изрубили в куски топорами. Оказывается, на него донес на вече другой  боярин — Захарий   Григорьевич  Овин.  Но это не спасло Овина:  вместе с братом     Кузьмою его убили у владыки на дворе, а сына этого Кузьмы «замертво  оставиша».   Как  сообщает  устюжский  летописец, посадники Лука Федоров и Фефилат Захарьин были взяты под стражу — в любой момент они могли подвергнуться той же участи.

Расправа новгородцев с боярами-переветниками подтверждает, что посольство о титуле действительно имело место и было именно таким, как его описывает московский официальный летописец. Но оно отражало волю не всего Великого Новгорода, а только кучки бояр-интриганов. Ведь новгородское вече отнюдь не выступило против бояр вообще, против боярства в целом, а только против тех, которые «без Великого Новагорода ведома тую прелесть чинили». У них-то новгородцы «и живот (имущество. — Ю. А.) пограбили, и дворы и доспех поотнимали и всю ратную приправу». В их «перевете» вече не сомневалось.

Итак, группа достаточно влиятельных новгородских посадников и бояр (может быть, не без ведома владыки Феофила) действительно обратилась к великому князю с предложением называть себя «государем» Великого Новгорода. Что же могло толкнуть их на такой беспрецедентный шаг? Что могло побудить посадников и бояр, членов правящей новгородской элиты, превратиться в презренных «переветников», изменников родного города?

Самым вероятным кажется предположение, что влиятельная группа бояр (возможно, державших в то время бразды правления) решила упредить события и добиться реального соглашения с великим князем ценой отказа от автономии Новгорода. Наиболее дальновидные представители господы не могли не понимать, что с боярской республикой фактически все кончено. И суд на Городище, и особенно суды в Москве в феврале— марте 1477 года ясно свидетельствовали об этом. В этих условиях мысль о добровольной    капитуляции перед великим князем вовсе не была такой уж нелепой. Бояре, приглашавшие великого князя стать «государем» в Новгороде, могли надеяться, что он оценит их «преданность» и сохранит за ними их земли, их общественное положение. Они могли надеяться, что именно через них великий князь будет управлять-своей «отчиной». Именно поэтому злополучный Василий Никифоров бил челом в службу великому князю, т. е. принес ему феодальную присягу, стал его служилым вассалом. Формально говоря, тут еще не было акта измены в прямом смысле по отношению к Новгороду. Вполне могло быть, что боярин, как он и объяснял на вече, действительно не целовал креста «на свою господу и братыо», «на государя своего Великого Новгорода», т. е. не принимал на себя обязательств, непосредственно направленных против новгородцев. Но, во всяком случае, это была, несомненно, двойная игра — тайно переходя на службу к великому князю, боярин фактически предавал интересы своего города. «Перевет» был налицо.

Трагедия Новгорода, точнее, новгородского боярства заключалась именно в безысходности, безальтернативности положения. Оно оказалось между молотом и наковальней. Те, что оставались верными Великому Новгороду, его «старине и пошлине», с необходимостью превращались во врагов великого князя со всеми вытекающими отсюда последствиями. При очевидной неизбежности скорого падения республики они не могли ожидать лично для себя ничего хорошего. Потеря имущества, социального положения, а может быть, свободы и самой жизни была для них наиболее вероятной перспективой.

Те, что пытались перейти на сторону великого князя, неизбежно оказывались «переветниками» и должны были ожидать заслуженную расправу на вече.

Тут-то и могла родиться идея приглашения великого князя, «превентивной» капитуляции перед ним. Только власть великого князя могла спасти «приятных» ему бояр от народной расправы, только соглашение с ним — попросту говоря, переход к нему на службу — могло сохранить за ними их земли. Новгородцы должны были пойти по стопам псковичей — признав великого князя «государем», оставаться его «добровольными мужами», сохраняя прежнее внутреннее устройство. Дальнейшие события показали, однако, что все это было не больше чем прожектерство.

Великий князь потребовал не формального, а реального установления своей власти в Новгороде. Его программа, изложенная на вече боярином Федором Давидовичем, не оставляла в этом ни малейших сомнений. Правда, в изложении псковской летописи  (нашего единственного  непосредственного  источника об этом)   ничего не говорится о посадниках, о тысяцких, о вече, т. е. о собственно   новгородских     институтах.  Но  если суд  в Новгороде становится  монополией  великого  князя,  если «по всем улицам» «сидят» его тиуны, то ясно, что старые республиканские институты теряют всякое, даже  формальное,  значение.   Программа   великого  князя была несовместима с основами политического строя боярской   республики.   Принятие   этой   программы   означало бы конец вечевого республиканского строя. Ясно, что ни основная масса рядовых    «мужиков-вечников», преданных своему    старому    городу, ни — что,  может быть, еще более важно — основная масса посадников и бояр, элиты, державшей в своих руках всю политическую власть,  не могли пойти на принятие такой программы.   Попытка   «мирного»  установления   новых  порядков в Новгороде, «мирной» ликвидации республики с сохранением боярских привилегий    оказалась всего-навсего боярской утопией. Опытом псковичей воспользоваться не удалось. Слишком глубоки оказались противоречия между великокняжеской властью на Москве и новгородским боярством в целом, между сторонниками и противниками Москвы в среде этого боярства. Вечевой стро'й Пскова мог еще до поры до времени как-то вписываться в политическую систему централизованного  государства.  Республика могущественных новгородских  бояр  была  с этим  государством     несовместима. Борьба между боярскими группировками решалась топорами на вечевых сходках. Миссия Подвойского Назара и дьяка Захария провалилась.

Шесть недель вырабатывала новгородская господа ответ на московский ультиматум. Очевидно, нелегко было прийти к общему решению. Нелегкой была борьба между сторонниками и противниками капитуляции. Все это время великокняжеские послы жили у себя на Городище. Наконец, «чествовав» их, новгородцы «с честью их к великым князем отпустили» со своим ответом на московские предложения:

«Вам, своим господином, челом бием. А что государи вас, а то не зовем. А суд вашим наместником на Городище по старине. А что вашему суду, великых князей, ни вашим тивуном, а то [у] нас не быти. Ни дворище вам Ярославля не даем. На чем... на Коростыни мир кончали, и крест целовали, по тому и хотим с вами и жити... А который тебе так ималися без нашего ведома чинити, то ведаеш ты, как их хощешь казнити. А мы их тако же, где которого поймав, хотим казнити. А вам, своим господином, челом бием, чтобы есте нас держали в старине, по целованию крестному».

Признавая, в соответствии с Коростынским доконча-нием, великих князей своими «господами», новгородское руководство полностью отвергало все новые предложения, основанные на мартовском посольстве о титуле. И титул «государя», и судебная монополия, и назначение тиунов на новгородские улицы — все это категорически, безоговорочно отметалось.

Отвергалось и требование великого князя предоставить ему Ярославово дворище на Торговой стороне, в Славенском конце. Здесь когда-то жили князья, и сам Ярослав Мудрый, и его сын, и внук, и правнук, вплоть до неудачливого Всеволода Мстиславича, которою а 1136 году новгородцы с позором изгнали из своего города. «Не блюдет смерд... хотел... сести в Переяслав-ли... ехал... с полку преже всех...» Князь Всеволод самовольно распоряжался смердьими землями, нарушая монополию городской общины, добивался княжеского стола в другом городе. Он отнюдь не проявил воинской доблести, что было особенно постыдно для Мономахова внука. С тех пор князья не жили на Ярославовом дворище. Это произошло на утренней заре Новгородской феодальной республики. Сейчас, на ее закате, боярство упорно держалось за это дворище — символ силы, символ славы вечевого строя. Символическое значение дворища понимал и великий князь.

Но дело было не только в символе. На Ярославовом дворище собиралось вече. Переход дворища в руки великого князя не только давал ему возможность жить самому или держать своих наместников в самом центре Торговой стороны, вступать в непосредственные контакты с ее жителями. Передача дворища великому князю означала физическую ликвидацию веча. Этого господа допустить не могла. Она не могла допустить ничего, что умаляло бы ее реальную власть в городе — класть, и без того ограниченную судебным контролем со стороны великого князя.

Сила солому ломит. После Шелонской битвы господе пришлось сдать не одну позицию. Господа заключила  Коростынский  мир.  Господа  вынуждена была  вытерпеть суд на Городище. Посадники и бояре принуждены были ездить в Москву на суд великого князя. Но на дальнейшие уступки господа идти не могла. Они означали бы добровольное самоубийство. Бояре, чинившие «тую прелесть», были наказаны. Предложения великого князя были отвергнуты. Переговоры окончились. Корабли были сожжены.

Итак, в начале лета 1477 года выяснилось, что Коростынь была только перемирием. Интересы оказались несовместимыми. Трагическое противостояние старого и нового, раздробленности и единства, сепаратизма и централизации приближалось к окончательной развязке.

При получении первых известий о событиях на новгородском вече великий князь понял, что война неизбежна. Еще господа не сформулировала свой ответ на московский ультиматум, еще на Городище жили великокняжеские послы, а в Псков уже ехали Иван Зиновьевич Станищев и дьяк великого князя Григорий Иванович Волнин, «веля и поднимая Пскова на Великой Новъгород». Псковичи должны были быть готовы к походу по первому требованию.

Но им очень не хотелось идти на войну. Новгород был им больше неопасен, скорее даже вызывал сочувствие. Псковские бояре не могли не чувствовать своего рода солидарности с новгородскими. Проводин великокняжеского посла, они отправили в Новгород своего гонца Богдана.

По старому своему «целованию» псковичи откровенно сообщали новгородцам: «Нас на вас князь великий поднимает» — и предложили свое посредничество: «...ино толко вам каково будет дело до великих князей, и мы за вас ради (рады.— Ю. А.) послов своих слати челом бити».

Делая такое предложение, псковская господа шла, несомненно, на большой риск. Хорошо еще, что во Пскове в это время не было князя-наместника,— Ярослав Оболенский уехал еще в феврале, а преемник ему пока не был назначен. Трудно сказать, к каким результатам привело бы псковское посредничество, если бы действительно псковичам пришлось «послов своих слати челом бити» великому князю о его новгородской «отчине». Едва ли Ивану Васильевичу понравилось бы вмешательство в его отношения с новгородскими подденными. Но до посредничества дело не дошло.

На предложение псковичей новгородцы ответили через своего посла Ивана Поклончева: «Коли вы к нам симы часы на всем нашем пригожестве, а опричь Коростыньского прикончаниа, нынеча крест поцелуете, тогда вам все явим по нынешнему целованию крестному. А толко так к нам не учинете, и мы от вас не хотим никакова пригожества до великых князей, ни челобитие вашего, ни послов».

Ответ новгородской господы был столь же однозначным, сколь и характерным. Господа категорически потребовала восстановления прежних союзных отношений между Новгородом и Псковом, в частности отказа от Коростынского мира. Только в этом случае она считала возможным принять предложение о посредничестве. Ответ свидетельствовал о переходе власти в Новгороде к партии крайних противников Москвы. Псковский летописец подтверждает известие московского: к власти пришли те, которые «к королю пакы въсхоте-ша». Это звучит достаточно правдоподобно. Другого выхода у господы просто не было, если она не хотела добровольно капитулировать перед великим князем. А капитулировать она не хотела — майско-июньские события показали это с полной отчетливостью.

Но была ли позиция господы реалистичной? Шесть лет назад, в канун Шелонского кризиса, договор с Казимиром был фактически заключен. Господин Великий Новгород был еще в состоянии выставить огромную полевую армию. И что же получилось? Великокняжеские войска одним ударом перечеркнули всю политику господы. А теперь? На что могли надеяться сторонники союза с Казимиром теперь, когда Новгород уже не представлял реальной боевой силы, когда было подорвано внутреннее единство боярской республики? Трудно сказать, на что рассчитывала господа, отвергая мирное посредничество псковичей (каким бы проблематичным оно ни было). Разрыв с Москвой — акт отчаяния, неизбежный финал политики лавирования между Русью и Литвой, последнее проявление боярской власти в Новгороде.

Наступили последние месяцы боярской республики. 15 сентября во Псков снова приехал дьяк Григорий Волнин, «веля Пскову си часы грамоты вскинути Великому Новугороду (объявить ему войну. — Ю. А.)». Фактически новгородцы уже начали враждебные действия— во Псков «много гостей прибегоша низовских (из Московской земли.— Ю. А.) и с товары из Новаго-рода». Псковичам    теперь тоже ничего не оставалось, как последовать «велению» великого князя,— на вече 30 сентября они «вскинуша грамоту Великому Новугороду». В тот же день в Новгород пошла «складная» (о «складывании» — снятии с себя — крестного целования о мире) грамота и из Москвы.

Война была объявлена. Но вдруг во Псков примчался новгородский подвойский Панкрат, «прося послов изо Пскова к великому князю, хотячи сами ехати и псковичи поднимая». Отвергнув три месяца назад псковское предложение о посредничестве, господа теперь вдруг передумала... В Москву она послала Федора Калитина, старосту Даньславской улицы, «чтобы пожаловали великие князи, велели к себе быти богомольцу своему владыце, и послом новгородским бити челом».

Эти колебания, эти извивы новгородской политики можно объяснить только окончательной потерей самообладания. Перед неминуемым концом новгородское боярство охватила паника. Но было уже поздно. Ка-литин не доехал до Москвы — в Торжке он был задержан по распоряжению великого князя. И о псковском посредничестве речи больше не могло быть. Уже и «грамоты от Пскова изметные (взметные —об объявлении войны.— Ю. А.) легли», и посол великого князя был во Пскове. Он-то и приказал схватить на вече новгородского посланца. С трудом «выпритчовав» (уговорив освободить) злополучного подвойского, псковичи отпустили его восвояси.

9 октября, в четверг, начался последний поход великокняжеских войск против боярской республики. Великий  князь двинулся из Москвы вместе с братом Андреем Меньшим, а четырьмя днями раньше    выступил авангард — конница   вассального   татарина   «царевича» Даниара. Через Волок, Микулин, Торжок шли великокняжеские войска. По дороге в  них вливались новые отряды,   изъявляли  знаки   покорности   удельные   князья — волоцкий Борис и микулинский Андрей, посланец Михаила Тверского обеспечивал «кормы по отчине своей...». Медленно,  как туча, двигалось московское войско. Великий князь на станах «ел и пил» у своих вассалов. Торопиться было некуда:    новгородская рать в поле не вышла, да едва ли и удалось набрать ее. Войны, собственно, уже не было — был вооруженный поход к стенам непокорного города.

16 октября    великий   князь   получил     грамоту   из Торжка от своего тамошнего наместника Василия Китая Новосильцева о приезде новгородского житьего человека Ивана Маркова. «От владыки и от всего Нова-города» он прибыл просить «об опасе» — разрешении приехать послам для переговоров. Его велено было задержать.

Воскресенье, 19 октября. Великий князь въезжает в Торжок. В тот же день к нему являются из Новгорода бояре Лука Клементьев и брат его Иван и бьют челом в службу...

Это закономерно. Надежды на победу у боярства нет. Еще меньше можно надеяться уцелеть, попав в руки великого князя после разгрома республики,— бояре хорошо помнят и казни в Русе, и темницы в Москве и Коломне. Спасти свою жизнь, свободу и имущество можно только перебежав к нему заранее. И крысы бегут с тонущего корабля. Начинается распад верхнего эшелона боярской власти.

Четыре дня стоит великий князь в Торжке. Эти дни заполнены важными событиями:'21 октября во Псков был наконец назначен и послан новый, шестой по счету, ^шязь-наместник. Это был Василий Васильевич Шуйский, по прозвищу Бледный, племянник того Федора Юрьевича, который когда-то, в 1463 году, спас Псков от очередного нападения Ордена, а затем, будучи наместником, поссорился с псковичами.

Участие псковской рати в походе на Новгород было весьма желательным и даже необходимым — вот во Псков и поехал новый наместник. А через два дня, перед выступлением из Торжка, великий князь «разрядил» воевод по полкам — была составлена первая дошедшая до нас разрядная запись. С тех пор большг двухсот лет, до времен Петра Великого, составлялись такие записи перед каждым походом русского войска. Сохранились тысячи подобных бесценных памятников поенного прошлого нашего Отечества.

Перед нами — разряд 23 октября 1477 года. Перечислены воеводы, точно указаны пути движения колонн. Владимирцы, переяславцы и костромичи, дмит-ровцы и кашинцы, суздальцы и юрьевцы, ростовцы и ирославцы, угличане и бежичане, калужане, алексин-цы и серпуховичи, хотуничи, радонежцы, новоторжцы, можайцы, волочане и звенигородцы, ружане и колом-ничи... И тверичи, и москвичи, и двор великого князя — отборная конница, и авангард «царевича» Даниара... Нся Русская земля, все только что сложившееся государство участвует в этом последнем новгородском походе.

Войны,    собственно, нет. Никто не ведет военных действий, нет боев, нет осад. Войска двигаются к Великому Новгороду, не встречая никакого сопротивления, не видя никакого неприятеля. Это не 1471 год — «плот-ницы и горчары» не вышли из ворот родного города во главе со своими боярами. Все понимают невозможность сопротивления великокняжеским войскам в полевом бою. Вся надежда — на крепость новгородских стен, на искусство боярской дипломатии и еще — на долгую, холодную зиму. Зимними месяцами трудно стоять осаждающим под стенами огромного, хорошо укрепленного города. Осада затянется надолго... Она    будет стоить осаждающим  огромных усилий,  и  жертв,  и  немалого риска. А тем временем, может быть, удастся склонить великого князя на уступки, на компромисс, желанный компромисс, дающий господе    возможность сохранить хоть часть своей власти в Новгороде. Только на такой ход событий могла рассчитывать боярская олигархия. Великокняжеские войска шли к Новгороду, а навстречу один за другим ехали  новгородские послы с просьбами об «опасе». Уже 8 ноября они назвали великого князя «государем» — Иван Васильевич был еще в  полутораста  верстах  от  Новгорода,  а  господа  уже признала его титул, устраняя тем самым (как ей казалось)  формальный повод для похода. Но войска двигались, двигались...

Приезжали новгородские бояре бить челом в службу, изменяя своему старому городу. И снова ехали «опасчики». Великий князь «опас» дал — «и владыка, и послы новгородскые по той опасной (грамоте. — 10. А.) и приедут, и отъедут от нас добровольно», но войска продолжали идти. Авангарды были брошены далеко вперед, «Городище и монастыри отнимати, чтобы не пожгли» их новгородцы, как это им удалось сделать в 1471-м и еще раньше, в 1386 году. Крепкие монастырские стены и посады могли обеспечить теплые квартиры хотя бы для части наступающих войск.

Наконец в воскресенье, 23 ноября, когда великий князь был уже в Сытине, на берегу Ильменя, в двух переходах от Новгорода, в его ставку явились новгородские делегаты для переговоров. Во главе с владыкой Феофилом приехали посадники — Яков Коробов, Фефилат Захарьин, Лука и Яков Федоровы, Лука Полинарьин и по одному человеку житьих с каждого конца.

Первую речь произнес архиепископ. «Господине, государь, князь великы Вся седмь соборов Великого Новогорода тебе, своему государю... челом бьют... Что бы ты еси, господине государь, смиловался... мечь бы свои унял... и кровь бы христианскаа не лилась».  Не было войны,  как таковой,  но войска     проходили  по «враждебной» территории, и лилась    кровь, и горели деревни, и разбегались жители по лесам. Глава новгородского  духовенства,  наиболее почитаемый в  городе человек, «богомолец» великого князя, обратился с призывом прекратить    кровопролитие. Это было гуманно, это было справедливо. Это отвечало интересам мирных жителей Новгородской земли, интересам всего русского народа, уставшего от ратей, от «меча», от «огня». Но Феофил продолжал свою речь: «Да что, господине государь, въсполелся еси  (опалился, наложил опалу.— Ю. А.) на бояр новгородцких и на Москву свел еси их из Новогорода первым своим приездом, и ты бы... тех бы еси бояр отпустил... в Великы Новгород...» А это было уже политикой, политикой той самой господы, представителем которой и главой был тот же архиепископ. Гуманные призывы прекратить    кровопролитие   переплелись с требованиями этой господы, с теми требованиями, которые уже дважды — в ноябре 1475 года на Городище и в апреле следующего года на Москве — великий князь отклонил и на которые, по существу дела, он никак не мог согласиться.

После речи архиепископа выступили светские члены делегации. От имени степенного посадника Фомы Андреевича и степенного тысяцкого Василия Максимовича, от старых посадников и тысяцких, от бояр, и житьих, и купцов, и черных людей они били челом, «чтобы еси, господине государь... смиловался над своей отчиной». В заключение они, как и владыка, «биша челом» о новгородских «нятцех». Устами посадника Луки Федорова новгородские делегаты просили, чтобы «государь пожаловал, велел поговорите с своими боары». Новгородцы тщательно соблюдали этикет — формальные переговоры они могут вести только с боярами великого князя, как с относительно равными себе по положению.

Великий князь оставил делегатов у себя на обед. Это могло показаться хорошим признаком — он не от-иергал переговоры, не отвергал с порога просьбы новгородской стороны. Это могло вселить некоторые надежды...

24 ноября владыка Феофил» со своей новгородской делегацией был у князя Андрея Меньшого, подносил ему «поминки» и бил челом, чтобы тот «печал«вался» великому князю. Феодальный этикет соблюдался. И снова предстали делегаты перед великим князем, и снова били челом, «чтобы пожаловал, велел з боары поговорити». «На говорку» с новгородцами были посланы боярин князь Иван Юрьевич Патрикеев и двое бояр Тучковых— Василий и Иван Борисовичи. Это все — наиболее близкие «думцы» Ивана Васильевича. Глава делегации, старейший из московских бояр, князь Патрикеев по матери приходился двоюродным братом великому князю и на протяжении десятков лет выполнял наиболее почетные и ответственные правительственные поручения. Переговоры начались.

Благодаря почти протокольной записи, приводимой московским летописцем (и взятой, очевидно, из официального документа), мы имеем уникальную возможность проследить, как реально проходили переговоры, решившие судьбу боярского города.

На первом заседании один за другим выступали новгородские делегаты. Посадник Яков Короб просил, чтобы великий князь «свою отчину Великый Новгород волных мужней пожаловал... мечь бы унял». Фефилат Захарьин предъявил требование: «чтобы государь... новгородских боар, которые у него, выпустил бы». Лука Федоров «тако рече: чтобы государь... ездил бы на четвертой год в Велики Новгород, а имал бы по 1000 рублев. А велел бы суд судити наместнику своему да посаднику в городе. А чего не възмогут управити... ино бы тому государь... сам управу учинил, приехал на четвертой год. Да пожаловал бы... позвы отложил, чтобы позвов на Москве не было». Яков Федоров потребовал, чтобы «князь великы не велел своим намесником владычных судов судити, да и посадничьих».

Житьи люди просили, чтобы и дворян великого князя, и новгородцев судили наместник и посадник не на Городище, а в самом Новгороде.

Нетрудно увидеть, что суть предложений новгородской делегации — максимальное сохранение старых порядков. Великий князь мог приезжать в свою «отчину» не по усмотрению, а только в назначенное время. Сбор доходов с новгородских земель оставался в руках боярства — оно только выплачивало великому князю определенную сумму, да и то раз в четыре года. Судебные функции великокняжеского   наместника регламентировались и ограничивались— он мог судить суд только в самом городе, а не в своей резиденции на Городище. Он не мог осуществлять контроль ни над судом посадника, ни над судом владыки, а сам без посадника судить не мот. Особо оговаривалось запрещение судить новгородцев  в  Москве—и этим  косвенно  осуждалась недавняя практика великого князя. По существу дела, беярские власти в Новгороде думали ограничить свои уступки формальным признанием «государского» титула великого князя.

Между тем великокняжеские войска приближались к Новгороду. В ночь с 24 на 25 ноября, перейдя через Ильмень по льду, полк князя Семена Ряполовского вышел на левый берег Волхова и овладел Юрьевым и Ар-кажским монастырями. Одновременно на правой стороне Волхова князь Данила Холмский вышел к Городищу и овладел предместьями на правом берегу. Новгород оказался в блокаде.

25 ноября великий князь через своих делегатов передал ответ новгородцам. Ответ состоял из трех основных пунктов. Великий князь обвинял новгородцев в оскорблении: послав к нему с предложением титула «государя», они затем отказались от своих слов. Этот пункт в ответе был развит наиболее подробно — он рассматривался как причина похода. Второй пункт ответа касался новгородских «нятцев». Перечислив «вины» бояр, осужденных на Городище, «наезды и грабежи, животы людски отнимаа и кровь крестианскую проливая», великий князь напомнил одному из членов новгородской делегации, посаднику Луке Полинарьину: «...а ты... сам тогды был в истьцех». Как и следовало ожидать, в просьбе освободить «нятцев» было отказано. Третий пункт ответа  заключался  в  многозначительной  фразе  главы московской делегации: «Восхощет... отчина наша Новгород бити челом, и они знают, отчина наша, как им... бити челом».  Новгородские  предложения даже не обсуждались.  После  этого  владыке и другим  делегатам оставалось  только   просить   пристава проводить их до города. Первый раунд переговоров показал полную несовместимость принципиальных позиций сторон.

27 ноября великий князь с главными силами перешел через Ильмень и встал у Троицы на «Паозерье», в селе Ивана Лошинского. Вокруг всего Новгорода, на левом и на правом берегу, тесным кольцом расположились великокняжеские полки. Началась осада города. 1 декабря на «Паозерье» начался второй тур переговоров. Новгородская делегация явилась в том же составе, а московская пополнилась боярами Федором Давидовичем и князем Иваном Стригой Оболенским.

Переговоры возобновились с нового челобития архиепископа о мире. Повторив почти дословно свое предыдущее челобитье, владыка на этот раз, однако, не упомянул об освобождении «нятцев». После этого новгородские делегаты били челом, чтобы «государь пожаловал, указал своей отчине, как... ему своя отчина жа-ловати». На этот раз новгородцы ничего не требовали, ничего не предлагали, а только хотели узнать конкретные требования великого князя.

Ответ, который они получили, был столь же малоконкретен, сколь и неутешителен. Великий князь просто повторил то, что ответил в предыдущий раз. Вопрос о «нятцах» был опущен, но новгородцы по-прежнему обвинялись в оскорблении, по-прежнему подчеркивалось, что «они знают, как бити челом».

Новые и новые полки стягивались к городу. Вассальный отряд Даниара, углицкий полк князя Андрея Большого, тверской воевода со своим полком. Кольцо осады становилось все плотнее.

б декабря новгородская делегация в третий раз явилась на переговоры. На этот раз началось с того, что новгородцы «повинились»— признались, что посылали «Назара да Захара», а потом-де «пред послы великого князя» от того отреклись. Это было важной принципиальной уступкой — новгородцы соглашались с обвинениями в их адрес, брали на себя вину в возникновении конфликта. Фактически Великий Новгород соглашался принять ответственность за интриги боярской группировки, спровоцировавшей мартовское посольство.

Капитуляция в этом вопросе открывала возможность дальнейших переговоров. Великий князь впервые предъявил свое основное требование: «Хотим государства своего, как... на Москве, так хотим быти на отчине своей Великом Новегороде». Эта краткая формула звучала зловеще. Ведь она в буквальном смысле означала ликвидацию всего того, что отличало Новгород от Москвы, всех тех черт общественного и политического строя, которые составляли суть феодальной республики.

Неудивительно, что на четвертую встречу, 7 декабря, новгородская делегация явилась в расширенном составе. Кроме посадников и житьих в нее впервые вошли «черные люди»—по одному от каждого конца. Наступил решающий момент в ходе переговоров.

Новгородцы изложили свои новые предложения. Яков Короб просил, чтобы наместник судил с посадником. Фе-филат Захарьин по-новому сформулировал пункт о доходах великого князя: «На всяк год... со всех волостей новгородских дань с сохи, по полугривне новгородской». Лука Федоров согласился, чтобы пригороды новгородские великий князь «держал» своими наместниками, но, при   условии,  чтобы  суд  был «по старине». Наиболее существенные   предложения    изложил   Яков   Федоров: «...чтобы... князь велики вывода не учинил из Нового-родскые земли. Да и о вотчинах боарьскых и землях, чтобы государь не вступался. Да и позвов бы... московскые в Новгород не были». Наконец, «все» (т. е., очевидно, и житьи люди, и «черные» от имени «всего Новгорода») били челом, «чтобы в Низовъскую землю к Берегу службы нам, новогородцем, не было. А которые рубежи и сошлися здесе с новогородскыми землями... мы... ради (рады.— Ю. А.) того боронити».

Присмотримся внимательнее к заявлению новгородской делегации 7 декабря. Оно сильно отличается от того,  что  новгородцы  предлагали в начале  переговоров. Сняв вопрос об отпуске на волю осужденных бояр, признав свою вину  в   «оскорблении»  великого князя, они теперь делают дальнейшие, весьма важные уступки. Это, во-первых, согласие на ежегодный сбор великокняжеской дани со всех новгородских волостей, во-вторых, назначение великокняжеских наместников на пригороды. Установление постоянной великокняжеской дани с каждой «сохи»  (соответствующей примерно трем крестьянским  хозяйствам)   означало  существенное  перераспределение доходов с новгородских погостов — отныне значительная часть этих доходов должна была идти не Великому Новгороду, а в великокняжескую казну. А это ухудшало материальное положение рядовых горожан и усиливало влияние великокняжеской власти на смердьи общины.

Появление наместников на пригородах означало фактически подчинение этих пригородов Москве и могло привести к разрыву их традиционных связей с Новгородом. Понимая это, господа тут же делает существенную оговорку о «старине»—сохранение прежних судебно-административных порядков на пригородах ограничивало власть наместников и поддерживало связь пригородов с метрополией.

Особо важное значение имели вопросы, поднятые Яковом Федоровым. «Вывод» из Новгородской земли, т. е. переселение на новые места, в другие уезды Русской земли, — вот чего опасалось боярство. Основания для таких опасений были. Новгородские бояре, несомненно, знали, что, например, при ликвидации Ярославского княжества в 60-х годах многие бывшие служилые люди я росл а в1 -ских князей были «пожалованы» землями взамен своих прежних вотчин.

С вопросом о «выводах» был связан другой, наиболее жизненно важный — о «вотчинах боярских и землях», о неприкосновенности новгородского феодального землевладения. Получая ежегодную дань со всех «сох», управляя пригородами, великий князь должен был ни в коем случае не «вступаться» в святая святых новгородской элиты, не разрушать веками сложившейся основы боярского могущества.

Существенное значение имело и запрещение «позвов» в Москву. При сохранении посадничьего контроля над наместником, на чем настаивали новгородские делегаты, отмена «позвов» приводила фактически к сохранению основ старой судебно-административной независимости Новгорода.

Наконец, вопрос о военной службе действительно касался всех новгородцев — и феодалов, и рядовых горожан. Именно здесь интересы этих во многом противоположных слоев новгородского общества сходились больше всего. Этим, вероятно, и объясняется включе^ ние «черных людей» в состав новгородской делегации на данном этапе переговоров. Новгородская делегация предлагала решать проблему в соответствии со старой феодальной традицией — с учетом интересов собственно Новгородской земли, которую новгородцы «ради боронити», но не Русской земли в целом — службу на «Берегу», против Орды, они нести не хотели.

Две недели переговоров многому научили господу. Жесткая позиция великого князя подкреплялась непрерывным подтягиванием войск для осады города. Существенные уступки, на которые пошли новгородцы, диктовались неумолимым ходом вещей. Но эти уступки оказались далеко не достаточными.

В ответ на свои новые предложения новгородские делегат   снова   услышали  многозначительную фразу «Хотим государства на своей отчине Великом Новегороде... как... на Москве»—и не менее многозначительный упрек: «Вы нынеча сами указываете мне, а чивигаурлк» (как] нашему государству быти»;

Чувствуя себя хозяином положения, Иван Васильевич не хотел идти ни на какие уступки. Он фактически не вел переговоры, а однозначно диктовал свою волкх По просьбе новгородцев, заявивших, что они «...низовскые пошлины не знают, как государи наши великые князи государьство свое держат», он через князя Патрикеева расшифровал наконец свои требования:

«Вечю колоколу в отчине нашей в Новегороде не быти. Посаднику не быти... Волостем быти, селом быти, как у нас в Низовской земле. А которые земли наши, великых князей, за вами, а то бы было наше».

Вот теперь все стало ясно. Речь шла не об уступках со стороны господы, не о компромиссе с ней, а о полной ликвидации боярской республики, как таковой. Вот что означало «государство в Новгороде, как на Москве».

Упразднение вечевого строя и посаднического управления в Новгороде сочеталось с коренным переустройством системы управления в новгородских погостах — отныне волости и села должны были быть как «в Ни-зоцской земле». Это   означало   подчинение   погостской администрации   не   представителям   новгородских   властей, а лицам, назначенным из Москвы. Фактически это должно было привести к ликвидации той особой формы подчинения погостов городской общине, которая составляла   главную   особенность   аграрного   строя  вечевой республики. Ведь подати и повинности в Новгородской земле платили только смерды в своих погостах — городская община жила фактически за их счет. В «Низовской»  (Московской)  земле были совсем другие порядки— там  подати  платились в  великокняжескую  казну и крестьянами, и горожанами — посадскими людьми. В этом  смысле  горожане и крестьяне  были «равноправны»— в феодальном, разумеется, понимании этого слова: и те и другие в равной мере были подданными феодального государства.

Требования Ивана Васильевича содержали о возвращении прежних великокняжеских земель. До того времени, как в Новгороде окончательно сложилось посадничье управление, т. е. до второй трети XII века, князья в Новгородской земле имели свои владения, перешедшие затем вел контроль вечевой администрации.

Ликвидируя теперь эту администрацию, великий князь настаивал на передаче ему прежнего княжеского домена — «дворцовых земель», как назывались они в Москве. Итак, условия, предъявленные новгородцам 7 декабря, означали не только ликвидацию боярской республики как политического организма, но и пересмотр всей системы административного управления и проникновение великокняжеской власти в самую толщу аграрного строя Новгородской земли.

Но великий князь пошел и на уступки. Он обещал, во-первых, не делать «выводов» («вывода бы не паслися», т. е. не опасались бы), во-вторых, сохранить боярские вотчины («в вотчины их не вступаемся»), в-третьих, сохранить суд «по старине, как в земле суд стоит».

Что означали эти уступки реально? Обещание не делать «вывода» и не вступаться в вотчины имело целью смирить оппозицию господы. Ведь именно на этих пунктах она настаивала больше всего. Обещание сохранить старые судебные обычаи, привычные для новгородцев, было  адресовано  широким   массам  горожан. В целом уступки, обещанные великим князем, несомненно были рассчитаны на то, чтобы  облегчить  введение в Новгородской земле принципиально новых для нее московских порядков. Уступки великого князя и его требования были далеко не равноценны по существу. Речь шла о полном переустройстве Новгородской земли, об уравнивании ее со всеми другими русскими землями. На фоне этого основного факта можно было согласиться и на сохранение отдельных реликтов старого строя, в виде судебных обычаев. Можно было — в принципе — и обещать не делать «вывода», не вступаться в вотчины. Но ведь бояре теперь должны были из «вольных мужей» превратиться в подданных великого князя. И на них самих, и на их земли  должна   была   распространиться государственная власть, как и на служилых людей в Московском и Переяславском, Дмитровском и Галицком уездах. За соответствующую «вину» они могли теперь легко лишиться не только вотчин, но и голов. Обещание великого князя реально означало только то, что он теперь, немедленно, не будет проводить «выводы» и конфискации. А дальнейшее будущее было покрыто дымкой неизвестности.

Но, во всяком случае, великий князь впервые сделал новгородскому боярству важную уступку. И оно, как мы увидим, оценило ее.

Целая  неделя  понадобилась  новгородским  властям для обсуждения предложения (фактически — ультиматума) великого князя. Этому нельзя удивляться. Ведь речь шла ни больше ни меньше как о ликвидации республики. Можно только догадываться, какие бурные, трагические дебаты шли в эти дни на вечевых сходках, на заседаниях во владычных палатах.

14 декабря, воскресенье. «А вече, и колокол, и посадника отложи, чтобы государь с сердца сложил, и не-любья отдал»,— смиренно бьют челом архиепископ и его спутники в великокняжеской ставке. Не надо веча. Не надо ни колокола, ни посадника.., Только бы государь «нелюбье отдал», — перестал гневаться. «И вывода бы не учинил, и в отчины бы их, в земли и воды, не вступился, и в животы (имущество. — Ю. А.) их».

Вот что главное. Вот ради чего отказываются новгородские делегаты и от веча, и от колокола, и от посадника. Отказываются от трехсотлетней традиции Господина Великого Новгорода, «вольных мужей новгородских».

«Да пожаловали бы, позвы московские отложили в Новгород, да службы бы, пожаловал, в Низовскую землю не наряжал»,— униженно просят посланцы Великого Новгорода.

Согласно библейской легенде, Исав продал свои права брату за миску чечевичной похлебки. Новгородские бояре готовы были продать республику за обязательство великого князя сохранить их привилегии. Но уж в охране этих привилегий они были тверды и принципиальны.

Когда Иван Васильевич снизошел к их просьбам и «тем всем пожаловал   их»,  они   попросили его, чтобы «дал крепость своей отчине... крест бы целовал». Старые традиции договорных отношений с князьями глубоко укоренились в сознании господы. И теперь, когда все старое было кончено, боярам очень хотелось, чтобы великий князь на всякий случай подкрепил присягой — крестным целованием — обещание не трогать их вотчин. Великий князь воспринял эту просьбу как неслыханную наглость. Ведь он не феодальный сюзерен, а государь, и новгородские бояре — не вассалы его,  а подданные. Целовать крест в своих  обещаниях  собственным подданным? Государь жалует, государь же и казнит — как будет  «пригоже».   Время  договорных  крестоцелований навсегда   миновало,— когда   бояре   попросили,   чтобы хотя бы «наместнику велел целовати», великий князь даже «и того не учини». Вопреки обычаю, не дал он на этот раз и «опасной грамоты...».

 В сущности, все было кончено. Принятие основного требования великого князя — о ликвидации боярской республики — делало дальнейшее сопротивление новгородцев бессмысленным.

Во имя чего терпеть им тяготы осады? А ведь в. городе стало уже «вельми притужно». В него сбежались жители окрестных сел, скученность и недоедание приводили к болезням. Не оправдались ожидания новгородцев, что великий князь от них «сам прочь пойдёт, или прикончает (договорится. — Ю. А.) с ними по их старинам по прежним». В городе начались раздоры: «иныа хотящи битися с князем великим, а инии за великого князя хотяще задати».

Но ведь республика пала — бояре согласились на ее ликвидацию. Можно ли удивляться, что теперь стало «тех болши, которыа задатися хотят за князя великого»? А бояре тянут переговоры, торгуясь о своих привилегиях и землях.

Видя «неустроение» и «великий мятеж», князь Василий Гребенка Шуйский, формальный организатор обороны города, сложил с себя крестное целование Новгороду, переехал в лагерь великого князя и там ему «челом бил и крест целовал». Это было 30 декабря.

А накануне архиепископ с другими делегатами снова были у великого князя. И он снова подтвердил им свои обещания о выводе, о вотчинах, о суде. Новгородцы уже не заикались о крестоцеловании. Речь теперь шла только о том, какие именно «волости и села» перейдут непосредственно в руки великого князя, чтобы ему «государство свое держати» в Новгородской земле.

Казалось бы, принципиальные вопросы решены. Но не тут-то было. Господа, даже отказавшись от республиканского строя, от своей политический власти в Новгороде, даже получив заверения в неприкосновенности своих вотчин, вовсе не была склонна уступить часть своих земель государству. В борьбе за эти земли бояре проявляли гораздо большее упорство и изворотливость, чем в защите новгородской вечевой традиции.

1 января владыка, посадники и житьй, «пришел к великому князю, явили ему волости»: Луки Великие и Ржеву Пустую. Элю было похоже на издевательство: обе эти волости Давно уже управлялись московскими наместниками. Великий князь «не взятого».

.Через три дня новгородцы «явллй» уже десять волостей — четыре владычные, шесть монастырских, и что «тянет к Торжку». Впервые встал вопрос о владычных и монастырских землях —за их счет боярство думало выйти из положения. Но великий князь не согласился и на это, тем более что Торжок давно уже фактически принадлежал к московским землям. Отвергнув новгородский дар, он категорически потребовал «половину всех волостей владычных, да и монастырских...».

Этот   день,   4   января   1478  года,— важная дата не только в истории уходящей в небытие феодальной республики. Впервые за пять веков глава Русского государства посягнул на церковные земли. До сих пор князья только давали земли в церковь. Давали земли пустые и населенные, жаловали монастыри угодьями, податями, повинностями. На Руси, как и повсюду в средневековой Европе, из поколения в поколение росли владения   монастырей   и   епископий.   Огражденные   нравственным  авторитетом, стеной феодальных привилегий, незыблемыми церковными традициями, они накапливали богатство и власть. Требование Ивана Васильевича предоставить   ему   половину,  новгородских   церковных земель   было   неслыханным   нарушением   всех старых, сложившихся   представлений   о   полной   неприкосновенности  церковных  имуществ.  Глубокие,  далеко  идущие последствия влекло за собой это требование. Усиление власти  феодального  государства  над феодальной  церковью, рост экономической мощи великокняжеского правительства, начало нового этапа в развитии феодального землевладения на Руси. В создании сильного, крепкого, дееспособного централизованного государства был сделан важный шаг. Но это все станет ясным позднее, через одно-два десятилетия. А сейчас новгородские делегаты  почтительно  отвечают   московским:   «Скажем  то, господине, Новугороду».

Еще теплится жизнь на вече, еще формально обсуждается ответ великому князю. Но уже только формально—фактически все решено. 6 января все требования великого князя были приняты. Просили только не отбирать земли у «убогих», маловотчинных монастырей. Составляется список всех земель, подлежащих конфискации. И снова «милость», великого князя —у владыки он отбирает не половину вотчин, а «только» десять волостей — всего-навсего   около   трехсот   новгородских «сох», около тысячи крестьянских хозяйств

 

Новгородцы присягают великому князю. Миниатюра из Голицынского тома Лицевого летописного свода

Новгородцы присягают великому князю

Миниатюра из Голицынского тома Лицевого летописного свода.

 

У  шести  крупнейших  монастырей — Юрьева,  Аркажа,  Благовещенского,  Никольского  Неревского,  Онтонова и-Михайловского на Сковородке — отбирается половина земель — в общей сложности около тысячи -восьмисот крестьянских хозяйств. Отбираются и шесть сел, что были за князем Василием Гребенкой — около двухсот пятидесяти крестьянских хозяйств. Всего не менее трех тысяч обеж перешло в руки великого князя, в руки государственной власти объединенной Руси. В недалеком будущем эти обжи вместе с многими тысячами других поступят в распоряжение новых владельцев. Из Москвы приедут помещики —служилые люди великого князя. Они будут получать доходы с крестьян своего поместья без права распоряжаться землями, без права увеличивать повинности. А половина земель перейдет в руки оброчных крестьян — они будут платить подати непосредственно в государственную казну, не зная над собой власти ни феодала, ни его приказчика. В жизни новгородских смердов откроется новая страница.

8 января были решены последние спорные вопросы. Великий князь узнал, что такое новгородская «соха»: «три обжи соха, а обжа — один человек на одной лошади ореть (пашет.— Ю. А.), а хто на трех лошадех и сам третей ореть, ино то соха». И вот на все «сохи Новгородской земли, во всех волостях, и на Двине, и на Заволочье, «на всяком, хто ни паши землю», была наложена одинаковая ежегодная дань —прямые денежные платежи в государственную казну: по полугривне (семь новгородских денег) на год. Тяжела ли была эта дань? На обжу высевалось три-четыре коробьи ржи и соответствующее количество овса, в среднеурожайный год она приносила валовой доход примерно в десять новгородских гривен. На соху приходилось тридцать гривен, из которых дань составляла одну шестидесятую часть. Если считать, что за вычетом расходов на потребление и семян для посева в распоряжении крестьянского хозяйства оставалось не более трети валового дохода, то и тогда размер дани не покажется слишком обременительным. Неудивительно, что смерды Новгородской земли отнюдь не выступали против новой власти, против подчинения единому Русскому государству. Но платить должны были все, в том числе и те, кто раньше был освобожден от повинностей, — и боярские ключники, и сельские старосты, и одерноватые (полные) холопы, посаженные на землю. В новом государстве стиралась разница между разрядами сельского населения. Феодальное развитие переходило на новый этап. И опять великий князь «пожаловал» отчину свою — согласился не посылать своих писцов и данщиков, а доверить сбор дани самим новгородцам, «а хто утаит хотя одну обжу... и великие князи того казнят». Последний вопрос — о Ярославовом дворе. 12 января был решен и он, разумеется так, как хотел великий князь. И список целовальный «на чем... крест целовати всему Великому Новугороду» был послан в город с дьяком Андреем Одинцом. «И отчина их тот список слышали...» Андрей Одинец должен был предъявить список во владычной палате. Затем его зачитали на вече. По-видимому, именно в этот день, 11 января 1478 года, вече собиралось в последний раз.

Запись целовальную привезли обратно на «Паозерье». Новгородский  дьяк списал  ее

«слово в слово» — ее должен был теперь подписать владыка «своею рукою», да и «печать свою приложити». И посадники от каждого из пяти концов тоже должны были приложить свои печати.

Через день, 13 января, владыка и бояре, житьи и купцы явились снова на «Паозерье». Целовальная грамота была уже оформлена, подписана и запечатана всеми печатями. Начался обряд крестоцелования. «Лучшие люди» принимали присягу здесь же, перед боярами великого князя.

А все Ардове новгородцы целовали крест в четверг, 15 января.

Настал последний день феодальной республики. В этот день в городе уже не собиралось вече. Князь Иван Юрьевич Патрикеев в сопровождении Федора Давыдовича Хромого, князя Ивана Стриги Оболенского и Василия и Ивана Борисовичей Тучков Морозовых явился во владычную палату. После краткого вступительного слова главы делегации на владычном дворе начали приводить ко кресту бояр и житьих, которые не были на «Паозерье». А в каждом из пяти концов великокняжеские дети боярские и дьяки приводили к целованию всех прочих. «Все целовали люди» — даже жены боярские и вдовы, даже  «люди  боярские» — зависимые от  господ слуги.

Три дня спустя новгородские феодалы принесли особую феодальную присягу — отныне они превратились в служилых людей великого князя всея Руси. А 20 января из Новгорода в Москву помчался гонец с вестью, что великий князь «отчияу свою, Великыи Новгарод... привел в свою волю в учинился на нем государем, как и на Москве».

29 января, в четверг на масленице, великий князь въезжает в «свою отчину», отныне полностью, безоговорочно признающую его власть. Под своды древнего храма, построенного сыном Ярослава Мудрого, великий князь впервые вступает как «государь» новгородский. Потом он возвращается в свою ставку.

Четыре недели после «отворения» города стоит великий князь на «Паозерье». Опять к нему является владыка, приезжают бояре и житьи. Опять идут пиры, опять подносят подарки, в том числе диковинное «яйцо струфокамилово»   (страусовое),  окованное  серебром.

Но в Новгороде —не праздники, а будни.

Умирают «старые мужи и жены, и молодые детки»— свирепствует очередная эпидемия, вызванная голодом, холодом, скученностью во время осады. «Выкоплють яму, ино в тую яму два, и три, и десять человек в одну яму» и кладут.

На Ярославовом дворе поселяются наместники — князья Оболенские, Иван Стрига и брат его Ярослав, на Софийской стороне — Василий Иванович Китай Новосильцев и Иван Зиновьевич Станищев. Отныне они будут «дела судебные и земские правити по великого князя пошлинам и старинам». «А владыке новгородскому, опричь своего святительского суду, ни посадником, ни тысяцким, ни всему Новугороду не вступатися ни во что же». И послы, «приехав с иное земли», будут теперь править посольства только к наместникам, «а не владыке, ни к Новугороду».

Наместник князь Иван Стрига изымает у новгородцев «грамоты докончалные, что докончания не было им с великими князи литовскими и с королем». Берутся под стражу Марфа Борецкая с внуком, купецкий староста Марк Панфильев, житий Григорий Арзубьев, да еще Иван Савелков, и Окинф с сыном, и Юрий Репе-хов. Все восемь «пойманных» отправляются на Москву, «животы» их отписываются на великого князя. Новая власть вступает в силу.

Судьба средневекового города, сдавшегося на милость победителя, отнюдь не завидна. Тем более если победитель — глава феодального государства, в глазах которого горожане — не более чем изменники.

Осенью 1520 года, после долгой осады, Стокгольм открыл наконец ворота своему королю и повелителю — Кристиерну II Датскому, В грамоте, скрепленной печатями короля, епископа и государственного совета, горожанам была обещана полная амнистия. В главном соборе Стокгольма на Кристиерна торжественно возлагается корона королей Швеции. Цвет городского общества приглашается в королевский дворец...

 

марфа борецкая

Фрагмент памятника Тысячелетию России. Марфа Борецкая.

 

Ровно в полдень 8 ноября под звуки трубы два епископа, бургомистры, члены городского совета, двенадцать светских аристократов, окруженные палачами и стражей, выводятся на большую городскую площадь... В первый день было казнено около ста человек, на следующий день расправа продолжалась. Три дня по улицам и площадям текла кровь

и лежали горы непогребенных трупов. Потом, по распоряжению короля, все они сваливаются в огромные кучи и сжигаются. Это была знаменитая в истории скандинавских   стран   «Стокгольмская   кровавая   баня».   Кристиерн  II  сводил счеты с непокорными  подданными... По сравнению с датским королем поведение великого князя Ивана Васильевича кажется парадоксальным. Ни виселиц  на  площадях,   ни  публичных  четвертований... А ведь Новгород оказывал не менее упорное сопротивление, чем Стокгольм, и был не менее опасным врагом. В чем же причина такого, сравнительно очень гуманного  отношения  к  побежденному  городу?   Не  в  при-» родном добросердечии государя всея Руси, а в дальновидном   расчете,   в   политической   стратегии   строителя великой Российской державы. Кристиерн Датский хотел внушить   жителям   Стокгольма   страх,   великий   князь Иван  Васильевич стремился  привлечь  новгородцев  на свою сторону. Для Кристиерна, хотя он и считал себя шведским   королем,   Стокгольм   был   чужим   городом с враждебным населением. Для Ивана III Новгород был его «отчиной», частью Русской земли. Пораженные ужасом шведы недолго пребывали в оцепенении — на «кровавую баню» они ответили массовым восстанием, и с датским владычеством было покончено. Великий Новгород вошел в состав великого Русского государства. Торжественный въезд короля в Стокгольм был концом его гордой власти, вступление великого князя в Новгород стало началом новой эпохи в истории Русской земли.

Трудная зима была на исходе. 5 марта в Москву въехал государь всея Руси. За ним везли вечевой колокол. «И привезен бысть, и вознесли его на колоколницю на площади и с прочими колоколы звонити».

«До зде все сконцашася о Великом Новегороде», — пишет псковский современник событий.

Кончилась боярская республика на Волхове, а вместе с ней — старая удельная Русь. В судьбах Новгорода, в судьбах нашего Отечества был пройден важный рубеж. Наступило единство Русской земли под знаменем Москвы. В грядущий XVI век Русь вступала могучим государством, сбросившим оковы ордынского ига. Новгородский колокол на площади Московского Кремля, колокола Твери и Ярославля, Рязани и Суздаля, Нижнего Новгорода и Переяславля дружно отбивали отныне новое время.

«Река времен в своем стремлении уносит все дела людей...» Прах автора этих строк, одного из величайших русских поэтов покоится в новгородском Детинце. 11сподалску от нею возвышается памятник Тысячелетия России. Фигуры деятелей прошлого безмолвно застыли друг подле друга. Отшумели вековые споры.

 

Памятник Тысячелетия России

Памятник Тысячелетия России

 

События былых времен живут в памяти потомков в дымке романтического ореола. Но прошлое не нуждается в апологии. Истина, историческая действительность, богаче и ярче, суровее и сложнее, чем любое представление о ней.

С конца XVIII века русские романтики —и консервативные, и революционные, за исключением, пожалуй, одного только Белинского,— почти неизменно тосковали о новгородской «свободе».

Нет, не был боярский Новгород, даже в лучшие свои времена, цитаделью «свободы». Общественный строй архаической феодальной республики, богатевшей от продажи собольих шкурок далеконе был идиллией. Закономерный, необходимый этап развития Русской земли, он нес в себе и свое оправдание, и свой приговор. Выполнив свою историческую миссию, он с необходимостью должен был уступить место другой форме политического бытия, способной решить новые насущные задачи — объединить Русскую землю и отстоять ее независимость.

Деятели прошлого — не символы добра и зла, а живые люди, наделенные общечеловеческими пороками и добродетелями и реальными приметами своей эпохи. Упрямая старуха Марфа Борецкая, стремившаяся передать Новгород под власть Литвы, мало похожа на романтическую героиню Карамзина.

Первый государь всея Руси, мудрый прагматик, одержавший верх в борьбе с новгородскими боярами, был сыном своего сурового времени, а не сентиментального XVIII века. Как и его ранний современник Людовик XI Французский, он прозаическими средствами делал прозаическое, но жизненно необходимое дело.

История имеет свои законы. Каждое время отвечает только на свои вопросы, решает только те задачи, которые реально стоят перед ним. На исходе средних веков повсюду в Европе муниципальные вольности и феодальные иммунитеты уступали место централизации государственной власти. Иного пути в будущее не было ни для Англии, ни для Франции, ни для России. Этот путь далеко не был усыпан розами, но в исторической действительности он был единственно возможным. Германия и Италия, истерзанные феодальными войнами и истоптанные сапогами наемных ландскнехтов, долгими веками являли печальный памятник затянувшейся раздробленности.

Нет, не был, не стал, и не мог стать феодальный Новгород «колыбелью русской вольности». От боярской республики до «свободы», о которой мечтали декабристы, было ох как далеко. Русская демократия, как и западноевропейская, рождалась не из феодальной анархии и не из магнатских привилегий.

Великий Новгород не надо приукрашивать. Он и так имеет завидную историческую судьбу. Ярким светом горит его образ в памяти нашего Отечества. Суровые лики новгородских икон, строгая простота храмов... Века шумных вечевых споров, века славных деяний воинов, купцов, мореходов... Нет без них России, нет без них русского человека, нет без них прошлого нашей великой страны.

 

 

«Закат боярской республики в Новгороде. К Москве хотим» Ю.Г. Алексеев. Лениздат 1991

 

 

Следующая страница >>> 

 

 

 

Вся библиотека >>>

Оглавление книги >>>

 





Rambler's Top100