Вся библиотека >>>

Оглавление книги >>>

     


БЕЛЫЕ ПРОТИВ КРАСНЫХ

Генерал Деникин


Д. Лехович

 

32. Советские агенты

 

Случившееся с Кутеповым сильно задело Антона Ивановича и по другим причинам, не только личным.

Дело в том, что помимо кутеповской существовала (как признался сам генерал Деникин) «одна интимная противобольшевистская организация», в которой среди немногих других участвовал и Деникин.

Об этой организации Антон Иванович предпочел не распространяться. Но упоминание имени С. П. Мельгунова, как одного из участников заседаний, связывает генерала с «комитетом Мельгунова», о чем сам Мельгунов рассказывал в 1955 году в серии газетных статей, озаглавленных «Загадки в деле генерала Кутепова», Сведения, сообщенные Мельгуновым об его комитете, отличались большой осторожностью, но все же они давали представление о том, что работа его, с точки зрения Советского правительства, была далеко не невинна.

«Я не имел никакого отношения к работе кутеповской организации в России,—писал Мельгунов. — Мои связи с Александром Павловичем ограничивались получением... информации, которая приходила к Кутепову через дипломатов одного лимитрофного государства, обязательством, принятым на себя Кутеповым, переправлять через рубеж определенное количество экземпляров «Борьбы за Россию» (антикоммунистический журнал, издававшийся в Париже С. П. Мельгуновым) и участием в комитете, созданном со специальной целью собирать деньги и распределять их среди организаций, активно участвующих в борьбе с большевизмом. В бюро этого комитета входили авторитетный для промышленников Гукасов, генералы А. И. Деникин и А.П.Кутепов, А. П. Марков (ближайший тогда сотрудник Милюкова), М. М. Федоров и я».

Для тех, кто давал деньги на активную борьбу с большевизмом, имена Деникина и Мельгунова являлись гарантией личной честности. «Интимная организация»имела, однако, более широкие задания, чем те, о которых сообщил Мельгунов. Факт, что и Мельгунов, и Деникин проявили себя неплохими конспираторами. Если Антон Иванович и делал по этому поводу заметки в своих личных бумагах, то он предусмотрительно их изъял и уничтожил. То же произошло с архивом С. П. Мельгунова. Тем не менее архив дает представление о весьма значительной деятельности, которая вдруг круто и внезапно оборвалась в 1930 году.

Нет сомнения, что оборвалась она потому, что советские агенты проникли во все организации русских эмигрантов. История с Кутеповым была тому болезненным примером,

«В 30-м году, разочаровавшись в эмигрантской политике, — писал Мельгунов — мы с женой уехали в деревню и сделались фермерами».

То же произошло и с Антоном Ивановичем.

Осенью 1930 года Деникины переехали на ферму Мельгуновых недалеко от Шартра. Сергей Петрович Мельгунов любезно предложил Антону Ивановичу пользоваться своей обширной исторической библиотекой, генерала это устраивало. Но, как часто бывает, одна кухня оказалась слишком тесной для двух хозяек, да и характер Сергея Петровича, человека благородного и достойного, оказался весьма сварливым и тяжелым в домашней обстановке. Одним словом, весной 1931 года, когда Деникиным представилась возможность переехать в другое место, расставание вызвало вздох облегчения у обеих сторон, не затронув, однако, взаимного друг к другу уважения.

После похищения Кутепова люди, близкие к генералу Деникину, тревожились за его личную безопасность. Он слишком много знал:

его участие в «интимной организации»Мельгунова не могло быть тайной для большевиков, следивших за каждым шагом Кутепова, также посещавшего заседания мельгуновского комитета. Кроме того, само имя Деникина было ненавистно советской власти. Это сильно беспокоило Н. И. Астрова, и в ответ на его вопрос Антон Иванович

писал:

«Что касается безопасности... то она везде под сомнением. Бог не выдаст...»

И надежда на провидение на этот раз вполне оправдалась. Только случай уберег генерала Деникина, никогда не принимавшего мер предосторожности, от участи, постигшей Кутепова.

Преемник А. П. Кутепова генерал Евгений Карлович Миллер, в прошлом возглавлявший белое движение на Севере России, до своего вступления на новый пост занимал должность первого товарища председателя и казначея Общевоинского союза. Он был тактичным, мягким и осторожным человеком консервативных взглядов, хорошо образованным офицером Генерального штаба. Военная служба его прошла в административно-штабной работе. Для большинства членов РОВСа, участвовавших в гражданской войне на Юге России, он был совершенно чужим человеком. Они относились к нему скептически. Миллер принял наследие Кутепова против собственного желания, из чувства долга. Его ближайшей целью было сохранить организацию, не дать ей развалиться. Приходилось действовать очень осторожно.

Антон Иванович познакомился с генералом Миллером только в Париже, и отношения их ограничивались случайными фразами в официальных собраниях.

Одним из таких официальных сборищ было празднование в 1937 году двадцатилетия Корниловского полка. Решено было отметить это событие двумя богослужениями: всенощной и панихидой в субботу вечером 18 сентября в церкви галлиполийцев и молебном с выносом знамен после литургии в воскресенье утром 19-го в Александро-Невском соборе и Париже на рю Дарю. В эти дни назначено было также юбилейное собрание, посвященное знаменательной годовщине, и многолюдный банкет в обществе галлиполийцев, на который почетным гостем приглашен был генерал Деникин.

Лето 1937 года он провел в местечке Мимизан (департамент Ланды) вблизи Атлантического океана. Семья еще оставалась там, наслаждаясь теплой осенью на океанском побережье. Приехав в Париж на корниловские торжества, Антон Иванович собирался пробыть в городе всего лишь несколько дней, кстати привести в порядок свою квартиру после летнего отсутствия, а затем вернуться в Мимизан, чтобы перевезти жену и дочь на зимний сезон в город.

Организатором корниловского празднества был Николай Владимирович Скоблин. Ему было тогда 45 лет. Небольшого роста, худой, хорошо сложенный, с правильными, даже красивыми чертами лица, с черными, коротко подстриженными усами, он производил бы вполне приятное впечатление, если бы не маленькая, но характерная подробность; Скоблин не смотрел в глаза своему собеседнику, взгляд его всегда скользил по сторонам... Вступив в Добровольческую армию в чине штабс-капитана, Скоблин проделал все ее походы и закончил боевую службу при Деникине начальником Корниловской дивизии, а при Врангеле произведен был в 1920 году в генерал-майоры. Человек большой личной храбрости, Скоблин имел военные заслуги и в то же время значительные недостатки. Он отличался холодной жестокостью в обращении с пленными и населением. Честолюбие, желание возможно скорее выдвинуться и преуспеть заслоняли в нем идеологическую сторону борьбы. В полку его недолюбливали, осуждали за карьеризм и за неразборчивость в средствах. По тем же причинам недолюбливало его и непосредственное начальство. Но в суровые дни и однополчанам, и начальству приходилось прежде всего считаться с воинской смекалкой Скоблина, закрывая глаза на его недостатки. По инерции это отношение к Скоблину сохранилось и после гражданской войны. В памяти его бывших соратников, попавших в эмиграцию, неприятности сгладились и остались воспоминаниями о молодом и храбром офицере. Тем не менее время от времени сказывались и теневые стороны этого человека, ставя знак вопроса над его моральным обликом.

Скоблин был женат на Надежде Васильевне Плевицкой. Дочь крестьян Курской губернии, она еще девочкой убежала из родной деревни с труппой бродячего цирка. Вскоре обнаружились ее незаурядный голос и большие артистические способности. Через несколько лет они принесли ей славу, деньги и почетное звание «солистки Его Величества». Имя Плевицкой, талантливой исполнительницы народных песен, стало известно по всей Во время гражданской войны она осталась в советской зоне и выступала перед красными, у которых офицером служил ее второй муж. Вместе с ним она попала в плен осенью 1919 года в Корниловскую дивизию, которой командовал Скоблин. В 1921 году в Галлиполи Плевицкая стала его женой. На семь лет моложе Плевицкой, Скоблин, ее третий муж, всецело попал под влияние жены. Необразованная и малограмотная, она была чрезвычайно умна и обладала тем свойством талантливой актрисы, которое давало ей возможность, при желании, перевоплощаться то в беспомощную, слабую, простую, доверчивую и добрую женщину, то в существо твердое, как кремень, где человеческое чувство жалости и сострадания отбрасывалось в сторону, где доминировал холодный расчет. Но это свойство ее характера обнаружилось лишь тогда, когда цель, ею намеченная, была почти достигнута, когда только благодаря чистой случайности выявилась руководящая роль Плевицкой и Скоблина в преступлении, нашумевшем на всю Европу.

Не в пример другим бывшим добровольцам, Скоблин не утруждал себя работой. Под видом агента своей жены он разъезжал с ней по разным странам с концертами. В начале двадцатых годов она еще пользовалась большим успехом, особенно во вновь образованных Прибалтийских государствах, где население знало русский язык и где была еще свежа память о ее прошлых успехах. В 1927 году она с мужем приехала в турне в Соединенные Штаты, и на русском благотворительном вечере в нью-йоркском отеле «Плаза»Сергей Васильевич Рахманинов, большой поклонник ее таланта, неожиданно для всех сел за рояль в скромной роли аккомпаниатора. Жест Рахманинова создал Плевицкой большую рекламу в Америке. Но в конце двадцатых годов в русской колонии Парижа стало известно, что концертные дела Плевицкой плохи, для супругов Скоблиных настали тяжелые дни. И вдруг все переменилось. Неизвестно откуда появились деньги. Скоблины купили двухэтажный дом в Озуар ла Ферьер, в 50 минутах езды поездом от станции Гар де л'Эст в Париже. Купили автомобиль. Неожиданное и непонятное денежное благополучие Скоблиных возбудило подозрения. Но Скоблины хорошо угощали нужных им людей, и это притупляло излишнее любопытство и сплетни. Немного странным казалось то, о чем говорил своим гостям хлебосольный хозяин, а именно, что Миллер ничего не делает, боится собственной тени, что старого штабного генерала пора заменить молодым, боевым и энергичным офицером. За интригой Скоблина скрывалось намерение пробраться к власти в Общевоинском союзе.

И как ни странно, генерал Миллер, имевший немало оснований остерегаться Скоблина, избрал его на очень ответственный пост. В РОВСе была тайная организация, носившая название «внутренней линии». С одной стороны, она занималась слежкой за собственными членами и подозрительными эмигрантами. С другой — подбором надежных сотрудников для «внешней линии», то есть для работы в СССР. В 1935 году генерал Миллер поставил Скоблина во главе «внутренней линии»... Но вскоре из пограничных с Россией государств поступили тревожные сведения. Военная разведка Финляндии дала знать Миллеру через представителей РОВСа в Гельсингфорсе, что она подозревает Скоблина в сношениях с большевиками. В русской колонии Парижа пошли слухи о связи Скоблина с советской агентурой. Обвинения против него разбирались судом чести, состоявшим из старших генералов. Но за отсутствием доказательств виновности Скоблин был реабилитирован. Тем не менее в конце 1936 года Миллер отстранил его от работы по «внутренней линии». Миллер не верил Скоблину, но таинственные причины, побуждавшие осторожного Миллера не порывать со Скоблиным, остались неизвестны.

В такой запутанной ситуации отмечались корниловские торжества, хозяином которых был Николай Владимирович Скоблин. Журнал «Часовой», «орган связи русского воинства и национального движения за рубежом», издававшийся в Брюсселе, сообщал, что «в следующем номере «Часового»будет отмечено это знаменательное событие».

Но следующий номер вышел с заголовком: «Злодейское похищение генерала Миллера!»

На торжественном заседании в галлиполийском собрании в центре председательского стола сидел Скоблин, справа от него — генерал Деникин, слева — генерал Миллер.

Антон Иванович уже давно не любил Скоблина и не доверял ему. Но он не знал всего того, что было известно Миллеру. Приехав в Париж почтить память генерала Корнилова, твердо решил не проявлять. неприязнь к Скоблину. Искренне радовался предстоявшей встрече со многими «первопроходниками», которые вместе с ним, Корниловым и Алексеевым в темную ночь уходили из Ростова в неизвестность, в холодную снежную степь, «чтобы зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы...». Радовался он встрече с дочерью генерала Корнилова, Натальей Лавровной Шапрон дю Ларре. Как и Деникин, Шапроны специально приехали в Париж. Жили они в Брюсселе, и на парижском вокзале Гар дю Нор их с почетом и цветами встретили устроитель корниловского юбилея Н. В. Скоблин и жена его, Плевицкая.

Фактически официальная часть торжества закончилась в воскресенье 19 сентября. Но некоторые из почетных гостей задержались на несколько дней с отъездом из Парижа. Шапроны возвращались в Бельгию в среду, 22 сентября, Скоблин вызвался проводить их на вокзал. Затем ему было необходимо сделать серию визитов.

Этот день Скоблин тщательно продумал и разработал не только по часам, но и по минутам. Все время он должен был быть на виду. Ему необходимо было алиби, чтобы замести следы задуманного им преступления.

В среду утром 22 сентября генерал Миллер, как обычно, вышел из своей скромной квартиры в Булони и направился в канцелярию РОВС на рю дю Колизе, 29. В руках он держал темно-коричневый портфель. Около 12 часов дня он ушел из канцелярии РОВСа, предупредив одного из помощников, генерала П. В. Кусонского, что у него деловое свидание в городе, после которого он вернется обратно. Перед уходом, однако, он дал Кусонскому неожиданное указание. Генерал Миллер просил вскрыть конверт и прочесть вложенную в него записку, если он не вернется.

Записка была следующего содержания:

«У меня сегодня встреча в половине первого с генералом Скоблиным на углу улицы Жасмен и улицы Раффэ, и он должен пойти со мною на свидание с одним немецким офицером, военным атташе при лимитрофных государствах Штроманом, и с господином Вернером, причисленным к здешнему посольству. Оба они хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, и на всякий случай я оставляю эту записку».

Под письмом стояли подпись и дата.

С этого свидания генерал Миллер не вернулся.

По оплошности Кусонского, забывшего о письме, конверт был вскрыт только около 11 часов ночи, после того, как взволнованная отсутствием мужа жена генерала Миллера потребовала, чтобы служащие РОВСа дали знать полиции.

Записка Миллера ошеломила Кусонского и адмирала Кедрова, заместителя генерала Миллера в Общевоинском союзе. Ночной вызов на рю дю Колизе настолько встревожил жену адмирала, что она тоже приехала в канцелярию. Туда же явился один из офицеров организации, которого потом послали в гостиницу за Скоблиным. Не сообщивему, однако, о записке, оставленной Миллером. И это оказалось большой оплошностью.

Было около часу ночи. Скоблин и Плевицкая уже легли спать. Скоблин вполне спокойно принял известие об исчезновении генерала Миллера, оделся и налегке, без шляпы, с летним черным пальто, перекинутым через руку, отправился на рю дю Колизе в такси вместе с присланным за ним офицером. Спокойно поднялся он по лестнице в канцелярию РОВСа, оставив позади в прихожей приехавшего с ним офицера и жену адмирала Кедрова.

В канцелярии на него набросились с вопросами взволнованные Кусонский и Кедров. Не подозревая о существовании изобличающего его документа, Скоблин спокойно отвечал, что не видел генерала Миллера с прошлого воскресенья. Но, когда ему предъявили записку, он изменился в лице и на мгновение потерял самообладание. Однако, поборов смятение, он продолжал настаивать, что Миллера он не видел, что в 12.30 дня он с женой обедал в русском ресторане и что это могут подтвердить свидетели. Тогда адмирал Кедров потребовал, чтобы Скоблин и присутствующие отправились в полицию. Перед уходом Кусонский и Кедров решили наедине обменяться мнениями. Оставив их вдвоем, Скоблин воспользовался минутной заминкой. Он вышел из канцелярии, прошел мимо жены Кедрова и посланного за ним офицера (который все еще не знал о записке Миллера) и первым вышел на лестницу. Когда Кусонский и Кедров появились из канцелярии РОВСа, Скоблин исчез. Его не было ни на лестнице, ни на улице...

Этой ночью его видели только в двух местах. Около четырех часов утра он появился в гараже на углу бульвара де Пресбург и Порт дэ Терн, где работал муж его сестры. Не застав его, Скоблин ушел. Ночной сторож гаража, говоривший с ним, сообщил потом полиции, что Скоблин был бледен и растрепан. Минут через пятнадцать он разбудил в Нейи жену бывшего корниловского офицера, занял у нее 200 франков, сказав, что потерял свой бумажник. Пообещав вернуть свой долг на следующий же день, Скоблин ушел, и с этого момента след его навсегда был потерян.

Загадочное исчезновение генерала Миллера вызвало такую же сенсацию в печати, как и исчезновение генерала Кутепова. Оно взбудоражило весь Париж.

По распоряжению французских властей было установлено наблюдение на всех железнодорожных вокзалах, во всех морских портах и на пограничных станциях. Туда же передали описание наружности Скоблина с приказанием его задержать. Но время было упущено. Французское расследование в точности восстановило события 22 сентября 1937 года и их хронологию. В общих чертах они были повторением того, что случилось с Кутеповым.

Место, назначенное Скоблиным для свидания с Миллером, находилось в районе, где советское посольство в Париже владело несколькими домами. И кроме того, нанимало дома для своих агентов и для служащих различных миссий. В квартале от перекрестка, где рю Жасмен пересекает рю Раффэ, стоял особняк на бульваре Монтморанси. Там находилась школа для детей служащих советского посольства. Она была закрыта на время летних каникул. Из окна одного из соседних домов свидетель, знавший и Миллера, и Скоблина, видел их у входа в это пустое школьное здание. Скоблин приглашал Миллера войти. С ними был еще один человек крепкого телосложения, но он стоял спиной к свидетелю. Это происходило около 12.50 часов дня. Минут десять спустя перед входом в школу появился закрытый грузовик серого цвета. Он же с дипломатическим номером появился около четырех часов пополудня в Гавре и остановился на пристани рядом с торговым пароходом «Мария Ульянова». Автомобиль был пыльным и грязным. В будний день путешествие на автомобиле из Парижа в Гавр (расстояние в 203 километра) можно было без труда преодолеть за три часа. Из автомобиля выгрузили тяжелый на вид деревянный ящик длиной приблизительно в шесть, а шириной — в два с половиной фута. И сразу же с помощью четырех советских матросов осторожно и бережно перенесли его по трапу на пароход. Вскоре «Мария Ульянова»неожиданно для портовых властей и без обычного предупреждения развела пары, снялась с якоря и вышла в открытое море, не успев даже закончить разгрузку.

Портовый инспектор, зашедший по делам к капитану «Марии Ульяновой», сообщил потом полиции, что во время их разговора в каюту спешно вошел человек, что-то сказал капитану по-русски, после чего тот сообщил, что получил радиограмму, требующую его немедленного возвращения в Ленинград. Инспектор обратил внимание на то, что подобные требования обычно направляются к агенту пароходного общества, а не непосредственно к капитану. Сходя с парохода, он видел стоящий рядом грузовик, которого за 25 минут до этого там еще не было.

По дипломатическим номерам машины выяснилось, что грузовик был куплен советским посольством за месяц до исчезновения генерала Миллера.

На следующий вечер Эдуард Даладье, бывший тогда министром национальной обороны французского правительства, вызвал к себе советского посла. Сообщив ему о серьезных уликах и газетном шуме, поднявшемся вокруг похищения генерала Миллера, он предложил послу потребовать, чтобы пароход «Мария Ульянова» немедленно вернулся во Францию. Но советский посол принял меры предосторожности. При содействии некоторых членов французского кабинета (Ориоля и Дармуа), опасавшихся грандиозного политического скандала в момент обостренных отношений с Германией, он добился, чтобы просьба Даладье не была удовлетворена. А членам кабинета Ориолю (будущему президенту Франции, а тогда министру юстиции) и Марксу Дарм (министру внутренних дел) удалось на время скрыть показания французских чиновников в Гавре.

Таким образом, из-за политических соображений официальная версия расследования, замолчав участие советского посольства в преступлении, выставляла Скоблина непосредственным виновником похищения. В расписании его дня оказался необъяснимый прорыв в полтора часа, как раз в то время, когда Миллер должен был встретиться со Скоблиным. Бегство же Скоблина явно указывало на его виновность.

Со временем выяснилось, что Скоблин был советским агентом с конца двадцатых годов. И также связан был с немецким гестапо.

Обыск в доме Скоблиных и дальнейшее расследование дела установили причастность Плевицкой к преступлению. Причем неожиданно для всех оказалось, что «семейная»Библия в зеленом переплете служила ключом для шифрованной переписки.

Во время судебного процесса над Плевицкой среди многих других был вызван в суд для допроса и бывший поверенный в делах советского посольства в Париже Г. 3. Беседовский, бежавший от большевиков в 1929 году. Под присягой он сообщил, что в свое время уже известный нам парижский агент ГПУ Владимир Янович говорил ему, что у него имеется свой «человечек»возле самого Кутепова и что человечек этот «женат на певице». Помимо Беседовского многие свидетельства связывали Скоблина и Плевицкую с советской агентурой еще в то время, когда во главе РОВС стоял генерал Кутепов. Только тогда обратили внимание на странное обстоятельство: не будучи в близких отношениях с женой генерала Кутепова, Плевицкая тем не менее не отходила от нее в течение первых нескольких дней после исчезновения генерала. Под видом сочувствия горю госпожи Кутеповой эта женщина, по-видимому, следила за действиями полиции в расследовании дела Кутепова.

В свою очередь Скоблин настойчиво уговаривал Антона Ивановича отправиться вместе с ним на автомобиле в Брюссель, чтобы поприсутствовать на банкете местных корниловцев.

«Поезжайте со мной, ваше превосходительство! — говорил Скоблин. — Я повезу вас в моей машине. Если хотите, можно выехать завтра, в четверг».

Антон Иванович сухо отказался от предложения. Назойливость Скоблина показалась ему на этот раз подозрительной. Скоблин отлично знал, что бывший Главнокомандующий к нему не расположен, что в течение десяти лет он избегал даже разговоров с ним. И тем не менее вот уже три дня подряд Скоблин упорно, под разными предлогами пытался навязать себя в шоферы к генералу Деникину: сначала он появился на квартире генерала в Севре. Поблагодарив его за приезд в Париж, Скоблин тут же предложил в виде ответной любезности лично отвезти Антона Ивановича в тот же день на автомобиле к семье в Мимизан. Просьба была выражена в почтительной, но настойчивой форме. Во время разговора неожиданно для Скоблина в комнату вошел преданный Деникину казак, человек рослый, сильный и широкоплечий, с которым Антон Иванович заранее сговорился, чтобы тот натер полы и привел в порядок помещение. Разговор оборвался. Скоблин откланялся и ушел. Из окна квартиры Антон Иванович заметил, что в машине Скоблина сидели два совершенно незнакомых ему субъекта... Затем последовало второе предложена доставить генерала на автомобиле сообразно с его желанием или обратно к семье в Мимизан, или в Бельгию на местный корниловский банкет. И, наконец, третье предложение, сделанное в присутствии полковника Трошина и капитана Григуля, отвезти его на следующий день, 23 сентября, в Брюссель.

Только 24 сентября, узнав из газет о том, что случилось, и о бегстве Скоблина, Антон Иванович понял, насколько сам он был близок к участи, постигшей генерала Миллера, ибо неизвестно, чем бы закончился первый визит к нему Скоблина- Почему Советское правительство готово было идти на огромный риск, дабы похитить человека, фактически стоящего в стороне от активной борьбы с ним?

В своих бумагах Антон Иванович не обмолвился по этому поводу ни словом. Не пожелал он также беседовать на эту тему с осаждавшими его газетными корреспондентами, которые сухо отметили это обстоятельство заметкой: «Генерал Деникин никого не принимает». Но причин могло быть несколько. Несмотря на все изгибы судьбы, имя генерала Деникина пользовалось большим уважением в широких кругах эмиграции, к его мнению прислушивались. А отношение его к коммунизму оставалось непримиримым. Захват такого противника в принципе соответствовал желанию советской власти, ведь похищение Деникина одновременно с похищением Миллера внесло бы невероятное смятение в ряды эмиграции. Неизбежно явилось бы ощущение, что Москва и за пределами СССР распоряжается судьбой своих политических противников, как у себя дома. Но возможно, что имелась и более существенная причина: Деникин давно уже скептически относился к Скоблину и после исчезновения генерала Миллера он не допустил бы его в Общевойсковом союзе на руководящие посты. Он был преградой, о которую могли разбиться честолюбивые замыслы советского агента и провокатора Скоблина. Кроме того, Деникин очень многое знал.

Но мысли Антона Ивановича о том, что с ним могло случиться меркли перед тем, что произошло... А в душе кипело невыразимо гадливое чувство отвращения к подлости человека, павшего в бездну Иуды Искариота, Азефа и других предателей, продавших свою совесть за тридцать сребреников.

До суда Плевицкая провела более 14 месяцев в предварительном заключении в женской тюрьме «Петит Рокетт». Судебный процесс над ней, привлекший внимание всей Франции, начался 5 декабря 1938 года. Одним из двух ее адвокатов был Максимилиан Максимилианович Филоненко, тот самый, который в августе 1917 года, будучи комиссаром Временного правительства при Ставке Верховного Главнокомандующего в Могилеве и принимая участие в Корниловском мятеже, заявил потом в беседе с журналистами: «Я люблю и уважаю генерала Корнилова.., но его нужно расстрелять, и я сниму шляпу перед его могилой...»После захвата власти большевиками Филоненко перебрался в Париж и получил право адвокатской практики во Франции.

Представителями гражданского иска, то есть адвокатами семьи генерала Миллера, были: известный Морис Рибэ и А. Н. Стрельников, в прошлом офицер белой армии.

Генерала Деникина вызвали в суд для свидетельских показаний. Его допрос был подробно описан 10 декабря 1938 года в парижской газете «Последние новости», выходившей под редакцией профессора П. Н. Милюкова:

«Появление генерала А. И. Деникина вызывает сенсацию. С любопытством поднимаются головы, чтобы разглядеть бывшего Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Генерал медленной поступью проходит через зал и занимает свидетельское место. Свое показание он дает по-русски, через переводчика, короткими и точными фразами. Достоинство, с которым он держится, прямота и ясность ответов производят большое впечатление на суд.

На обычный вопрос о том, состоит ли свидетель в родстве или свойстве с обвиняемой, генерал А. И. Деникин отвечает: «Бог спас!»

О похищении генерала Кутепова и генерала Миллера свидетель знает «не больше других».

Председатель: Знали ли вы Скоблина?

Ген. Деникин: Знал. Скоблин с первых дней участвовал в Добровольческой армии, которой я командовал.

— Знали ли вы его в Париже?

— Встречался в военных собраниях, но никогда не разговаривал и не здоровался.

— Знали ли вы Плевицкую?

— Никогда не был знаком, не посещал ее дома, не разговаривал и даже ни на одном концерте ее не был. За несколько дней до похищения генерала Миллера Скоблин познакомил меня с ней на корниловском банкете.

Прокурор Флаш: Скоблин был у вас с визитом 22 сентября? Ген. Деникин: Скоблин, капитан Григуль и полковник Трошин приехали благодарить меня за участие в корниловском банкете. В то время генерал Миллер был уже похищен.

— Не предлагал ли вам Скоблин совершить в его автомобиле путешествие в Брюссель, на корниловский праздник?

— Предлагал раньше два раза совершить поездку в его автомобиле, то было третье предложение.

— Почему вы отказались?

— Я всегда... вернее, с 1927 года подозревал его в болыпевизанстве.

— Вы его опасались или ее?

— Обоим не доверял.

Морис Рибэ напоминает суду, что генерал А. И. Деникин был начальником штаба Верховного Главнокомандующего в 1917 году.

...................................................................................................................................

 М. М. Филоненко: Вы убеждены, что Скоблин был советским агентом, но доказательств не имеете?

Ген. Деникин: Да.

— Знаете ли точно, что Плевицкая была сообщницей в похищении генерала Миллера?

— Нет.

— Думаете ли, что она знала заранее о преступлении?

— Убежден.

Стороны отказываются от дальнейших вопросов, и суд отпускает свидетеля».

Плевицкая ни в чем не призналась, отрицала свою вину, убеждала, что она «чиста как голубь». Но во время следствия Плевицкая совершенно запуталась в противоречиях. Алиби, заранее созданное ею совместно со Скоблиным, окончательно провалилось, и совокупность улик против нее оказалась настолько подавляющей, что суд приговорил ее к двадцати годам каторги.

Через несколько лет она умерла в тюрьме, так и не открыв своей тайны.

В связи с этим мрачным происшествием напрашиваются три вопроса. Зачем Советскому правительству понадобился семидесятилетний старик генерал Миллер, человек тихий и бездеятельный, за семь лет пребывания которого во главе РОВС ничего не было сделано? Что случилось со Скоблиным? Почему французское правительство, явно желавшее наладить отношения с Советским Союзом, терпело на своей территории организацию, не только враждебную коммунистической Москве, но созданную для подрывной работы внутри СССР?

По вполне понятным причинам, ответы на первые два вопроса хранятся в засекреченных архивах Москвы, а на третий вопрос — в Париже. Но среди обывательских догадок наиболее правдоподобными кажутся следующие.

Осторожный генерал Миллер подозревал Скоблина в сношениях с большевиками, а также в сношениях с германским гестапо и, быть может, ждал лишь случая, чтобы иметь в своих руках достаточно веские тому доказательства. Тогда во всеоружии он мог разоблачить этого агента-провокатора. Кроме того, Е. К. Миллер мог знать через иностранные разведывательские отделения имена людей, которыми пользовались для получения сведений из СССР. В области военной разведки генерал Миллер не был новичком. Его предыдущая штабная работа проходила, между прочим, на постах русского военного агента в Брюсселе, Гааге и Риме. И эти соображения, вместе взятые, могли объяснить желание Москвы заполучить его живым, чтобы заставить дать нужные сведения.

Бесследное исчезновение Скоблина осталось неразгаданным. Однако несколько лет спустя, когда во время второй мировой войны германские войска заняли Париж, гестапо произвело обыск в канцелярии РОВСа и обнаружило весьма интересные факты. В доме 29 на рю дю Колизе некий Сергей Николаевич Третьяков, родственник основателя знаменитой Третьяковской галереи в Москве, купил три квартиры. Одну он сдавал Торгово-промышленному союзу, состоявшему из богатых в прошлом коммерсантов, не потерявших надежду восстановить со временем свои права в России. Другую квартиру Третьяков сдавал РОВСу, а в третьей, находившейся этажом выше, жил он сам. Гестапо обнаружило в помещениях РОВСа и Торгово-промышленного союза аппараты для подслушивания. Все микрофоны были соединены с квартирой Третьякова... Бывший богатый коммерсант оказался советским агентом, состоявшим на службе у большевиков уже много лет. Немцы арестовали Третьякова, увезли его в Германию, след его затерялся. Вполне возможно, что Скоблин, исчезнувший из помещения РОВСа, не бежал на улицу, а попросту, поднявшись этажом выше к Третьякову и переждав там некоторое время, скрылся. Любопытно также, что во время своего процесса Плевицкая настаивала, чтобы ее адвокат Филоненко обратился за денежной помощью к Третьякову. «Он денег должен достать! —писала из тюрьмы Плевицкая. — Денег достать можно с помощью Третьякова!»

Куда бежал Скоблин? Говорили, что в охваченную гражданской войной Испанию, в ту часть ее, где Москва воевала против генерала Франко, и что там коммунисты его прикончили, как уже ненужного человека.

 

 

Содержание книги          Следующая страница >>>