Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


портрет Чехова

Русская классическая литература

Антон Павлович Чехов


 

Трагик

 

 

     Был бенефис трагика Феногенова.

     Давали  «Князя  Серебряного».  Сам  бенефициант   играл   Вяземского,

антрепренер  Лимонадов —  Дружину  Морозова,  г-жа  Беобахтова —  Елену...

Спектакль вышел на славу. Трагик делал буквально чудеса. Он похищал  Елену

одной рукой и держал ее  выше  головы,  когда  проносил  через  сцену.  Он

кричал, шипел, стучал ногами, рвал у себя на груди кафтан. Отказываясь  от

поединка с Морозовым, он трясся всем телом, как в действительности никогда

не трясутся, и с шумом задыхался. Театр дрожал от  аплодисментов.  Вызовам

не было конца. Феногенову поднесли серебряный портсигар и букет с длинными

лентами. Дамы махали  платками,  заставляли  мужчин  аплодировать,  многие

плакали... Но более всех восторгалась игрой и волновалась дочь  исправника

Сидорецкого, Маша. Она  сидела  в  первом  ряду  кресел,  рядом  со  своим

папашей, не отрывала глаз от сцены  даже  в  антрактах  и  была  в  полном

восторге. Ее тоненькие ручки и ножки дрожали, глазки были полны слез, лицо

становилось всё бледной и бледней. И не мудрено: она была в театре  первый

раз в жизни!

     — Как хорошо они представляют! Как отлично! — обращалась она к своему

папаше-исправнику  всякий  раз,  когда  опускался  занавес. —  Как   хорош

Феногенов!

     И если бы папаша мог читать на лицах, он прочел бы на бледном  личике

своей дочки восторг, доходящий до страдания. Она страдала и от игры, и  от

пьесы, и от обстановки. Когда в антракте полковой оркестр  начинал  играть

свою музыку, она в изнеможении закрывала глаза.

     — Папа! — обратилась она к отцу  в  последнем  антракте. —  Пойди  на

сцену и скажи им всем, чтобы приходили к нам завтра обедать!

     Исправник пошел за сцену, похвалил там всех за хорошую игру и  сказал

г-же Беобахтовой комплимент:

     — Ваше красивое лицо просится  на  полотно.  О,  зачем  я  не  владею

кистью!

     И шаркнул ногой, потом пригласил артистов к себе на обед.

     — Все приходите, кроме женского пола, — шепнул он. — Актрис не  надо,

потому что у меня дочка.

     На  другой  день  у  исправника  обедали   артисты.   Пришли   только

антрепренер Лимонадов,  трагик  Феногенов  и  комик  Водолазов;  остальные

сослались на недосуг и не пришли. Обед прошел  не  скучно.  Лимонадов  всё

время  уверял  исправника,  что  он  его  уважает  и  вообще  чтит  всякое

начальство, Водолазов представлял пьяных  купцов  и  армян,  а  Феногенов,

высокий, плотный малоросс (в паспорте он назывался Кныш) с черными глазами

и нахмуренным лбом, продекламировал «У парадного подъезда» и «Быть или  не

быть?». Лимонадов со слезами на глазах рассказал о свидании своем с бывшим

губернатором генералом Канючиным. Исправник слушал,  скучал  и  благодушно

улыбался. Несмотря даже на то, что  от  Лимонадова  сильно  пахло  жжеными

перьями, а на Феногенове был чужой фрак и сапоги с кривыми  каблуками,  он

был доволен. Они нравились его  дочке,  веселили  ее,  и  этого  ему  было

достаточно! А Маша глядела на артистов, не отрывала  от  них  глаз  ни  на

минуту. Никогда ранее она не видала таких умных, необыкновенных людей!

     Вечером исправник и Маша опять были в театре.  Через  неделю  артисты

опять обедали у  начальства  и  с  этого  раза  стали  почти  каждый  день

приходить в дом исправника, то обедать, то ужинать,  и  Маша  еще  сильнее

привязалась к театру и стала бывать в нем ежедневно.

     Она влюбилась в трагика Феногенова. В  одно  прекрасное  утро,  когда

исправник ездил встречать архиерея, она бежала с труппой Лимонадова  и  на

пути повенчалась со  своим  возлюбленным.  Отпраздновав  свадьбу,  артисты

сочинили длинное, чувствительное письмо  и  отправили  его  к  исправнику.

Сочиняли все разом.

     — Ты  ему  мотивы,  мотивы  ты  ему! —  говорил   Лимонадов,   диктуя

Водолазову. — Почтения ему подпусти... Они, чинодралы, любят это.  Надбавь

чего-нибудь этакого... чтоб прослезился...

     Ответ на это письмо был самый неутешительный. Исправник отрекался  от

дочери, вышедшей, как он писал, «за глупого, праздношатающегося хохла,  не

имеющего определенных занятий».

     И на другой день после того,  как  пришел  этот  ответ,  Маша  писала

своему отцу:

     «Папа, он бьет меня! Прости нас!»

     Он бил ее, бил за кулисами в присутствии Лимонадова,  прачки  и  двух

ламповщиков! Он помнил, как за четыре дня до свадьбы, вечером, сидел он со

всей труппой в трактире «Лондон»; все говорили о Маше,  труппа  советовала

ему «рискнуть», а Лимонадов убеждал со слезами на глазах:

     — Глупо и нерационально отказываться от такого  случая!  Да  ведь  за

этакие деньги  не  то  что  жениться,  в  Сибирь  пойти  можно!  Женишься,

построишь свой собственный театр, и бери меня тогда к себе в труппу. Не  я

уж тогда владыка, а ты владыка.

     Феногенов помнил об этом и теперь бормотал, сжимая кулаки:

     — Если он не пришлет денег, так я из нее щепы нащеплю. Я  не  позволю

себя обманывать, чёрт меня раздери!

     Из одного губернского города труппа хотела уехать тайком от Маши,  но

Маша узнала и прибежала на вокзал после второго звонка, когда  актеры  уже

сидели в вагонах.

     — Я оскорблен вашим отцом! —  сказал  ей  трагик. —  Между  нами  всё

кончено!

     А она, несмотря на то, что в вагоне был народ, согнула свои маленькие

ножки, стала перед ним на колени и протянула с мольбой руки.

     — Я люблю вас! — просила она. — Не гоните меня, Кондратий  Иваныч!  Я

не могу жить без вас!

     Вняли ее мольбам и, посоветовавшись, приняли ее в  труппу  на  амплуа

«сплошной графини», — так называли маленьких актрис, выходивших  на  сцену

обыкновенно толпой и  игравших  роли  без  речей...  Сначала  Маша  играла

горничных и пажей, но потом, когда  г-жа  Беобахтова,  цвет  лимонадовской

труппы, бежала,  то  ее  сделали  ingenue.  Играла  она  плохо:  сюсюкала,

конфузилась. Скоро, впрочем, привыкла и стала нравиться публике. Феногенов

был очень недоволен.

     — Разве это актриса? — говорил он. —  Ни  фигуры,  ни  манер,  а  так

только... одна глупость...

     В одном губернском  городе  труппа  Лимонадова  давала  «Разбойников»

Шиллера. Феногенов  изображал  Франца,  Маша —  Амалию.  Трагик  кричал  и

трясся, Маша читала свою роль, как хорошо заученный урок,  и  пьеса  сошла

бы, как сходят вообще пьесы, если бы не случился  маленький  скандал.  Всё

шло благополучно до того места в пьесе,  где  Франц  объясняется  в  любви

Амалии, а она хватает его шпагу. Малоросс прокричал, прошипел, затрясся  и

сжал в своих железных объятиях Машу. А Маша вместо того,  чтобы  отпихнуть

его, крикнуть ему «прочь!», задрожала в его объятиях,  как  птичка,  и  не

двигалась... Она точно застыла.

     — Пожалейте меня! — прошептала она ему на ухо. — О, пожалейте меня! Я

так несчастна!

     — Роли не знаешь! Суфлера слушай! — прошипел трагик и сунул ей в руки

шпагу.

     После спектакля Лимонадов и Феногенов сидели в кассе и вели беседу.

     — Жена  твоя  ролей  не   учит,   это   ты   правильно... —   говорил

антрепренер. — Функции своей не знает...  У  всякого  человека  есть  своя

функция... Так вот она ее-то не знает...

     Феногенов слушал, вздыхал и хмурился, хмурился...

     На другой день утром Маша сидела в мелочной лавочке и писала:

     «Папа, он бьет меня! Прости нас! Вышли нам денег!»

  

<<< Оглавление раздела. Все рассказы Чехова