Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 


портрет Василия Розанова

Русская литература

Василий Васильевич

Розанов


 

Американизм и американцы

 

 

Война северных штатов с рабовладельческими южными, совпавшая по времени с освобождением у нас крестьян, пробудила симпатии России к северо-американской республике. Развитие у них реального и технического образования именно в то время,

как Россия всячески стесняла у себя реализм и реалистов в школе, поддерживала эти симпатии. Но эти чрезвычайно честные и временные причины закрыли от глаз наших, и не слишком внимательных к предмету, целую пропасть, отделяющую вообще старые европейские культуры, и в их числе нашу, от американской, от американизма. Да, как можно говорить об европеизме, так можно говорить об американизме: оба эти факты огромного протяжения и неуловимого духовного смысла. «Европеизм» есть человечность,— как это понятие выработалось и утончилось в благородных европейских литературах XIX века, в европейской науке, в ее философии: в столкновениях идейных, политических и религиозных. Увы, ни романтизм, ни классицизм не перебросились через Атлантический океан. Когда Жуковский писал «Сельское кладбище» — американцы торговали; когда Байрон пел Чайльд-Гарольда — американцы опять же торговали. Пришел Гюго с «Hernani» — и все же американцы только торговали. Канта сменил Шеллинг, Шеллинга — Гегель, у англичан выросла и умерла величайшая из идеалистических философий, так называемая «Шотландская философия»: и все это время американцы только открывали банкирские конторы. Понятно, что они накопили в это время горы долларов. Если справедливо, что американцы идут на Европу (хотя бы идут пока духовно, гневным сердцем), то это прежде всего идет банкир на профессора, слесарь на астронома, биржевой маклер на старого геттингского или московского идеалиста. Тут расхождение огромное. Тут отсутствие взаимного понимания. Хотя бы уже потому, что все европейские страны имеют каждое тысячелетие свою национальную церковь, с неизмеримым и ежедневным ее влиянием (молитвы, служба); что они пережили, как Византия, католичество и Германия, необъятной глубины религиозные споры, доходившие в страстности своей до религиозных войн (а сколько за время их передумалось перечувствовалось! — и в каждой семье!); уже по этому своему прошло

му Европа есть неисправимый идеалист. Законы «атавизма» действите

льны не только в отношении пороков. Это есть семена прошлых веков.

Живущие или временами воскрешающие сейчас. Несмотря на скудость

собственно школьного у нас образования, и Россия есть в точности

и в самом строгом смысле культурная страна: по сложности истории

своей, которая есть история государства, веры, искусства, народных

песен, народной архитектуры и живописи, пусть лубочной — это все

равно! Ибо дело не столько в том, как сделана икона, Рафаэлем или

суздальцем, а в том, что с верой и надеждой на икону эту молились

тысячу лет, молились души скорбные и угнетенные, каждая со своей

надеждой, с своеобразными словами! Это и образует культуру, а не

арифметика, которую можно выучить в год. Образуют культуру богат

ство духовного опыта, долголетность его, сложность его. Деревня может

быть культурнее фабрики, ибо в ней есть песня, воспоминания-история,

быт, семья, деды и внуки; чего всего нет на фабрике, состоящей единст

венно из рабочих и нанимателей. Школою мы уступаем едва ли не всем

народам, и это есть вина наша, слабость наша, глупость наша. Но

культурою, в смысле поэзии и мудрости, мы никому не уступаем —

и наш былинник новгородский, или малороссийский бандурист, есть

родной брат шотландскому барду, без всякой уступки, хотя, конечно,

и без всякого самовозношения. Будем скромны. Но в скромности совер

шенно твердо признаем, что глубиною и тонкостью души мы никому

решительно не уступаем. Что и отразилось, уже вторично и зависимо,

в благородной нашей поэзии, литературе, в живописи, в музыке. Все

это — дети своего народа, отнюдь не отец его. Отец нашей литерату

ры — народ, деревня.

Янки ничего этого не понимают, это им невозможно растолковать. Знаменитый спор между сапогом и Пушкиным, прошедший в дикий период нашей критики, теперь повторяется чуть ли не в международном столкновении. Суть «янки» и состоит в том, что, торжественно поставив огромный сапог из американского бизона на академический стол, он увенчал его лаврами, снятыми с голов Гомера, Данта, Шекспира, Мильтона. Американская нация есть вообще не мечтательная нация, а мечта родит и поэзию, и философию. Даже она родит большую политику. Римляне уже с деревеньки на Mons Palatina были великими; а Штаты раскинулись почти на целом материке — при полной бессодержательности (кроме мордобития перед выборами) своей государственной истории... «Государственной»... даже нельзя с определенностью и уверенностью сказать, что они есть «государство»: до того их строй напоминает собою просто громадно-развившуюся администрацию богатейшей торговой компании — и только. За что они идут на Восток? За какую свою веру? отечество? Какого Рафаэля или Канта несут туда? Они идут с торговой конторой, каких чрезвычайно много и в Японии; и японцы, такие же плоские прозаики, такие же желтые «янки», тоже реалисты и техники до мозга костей — крепко пожимают им руки как в сущности совершенно однородной цивилизации, как культуре совершенно в их уровень. Да, американцы даже и на один вершок не превосходят японцев (кроме обширности территории и населения): одни представляют собою последнюю минерализацию духа, его окостенение, «выветривание», как говорят геологи о горных породах; другие представляют какую-то изначальную «желтую глину», в которой «дух Божий на небе». Превосходство обеих наций (особенно японской) над нами в техническом отношении есть только последствие этой специализации. Они смотрят расширенным глазом, щупают утонченным осязанием; — ну, именно потому, что они только смотрят и щупают, не задумываясь, не воображая. Оба народа без воображения, без творческой фантазии, без страшного чувства ответственности,— как показали американцы в войне с Испанией, и японцы — в кровавой, разбойнической расправе все же с родственным и единоверным Китаем. Они умеют больно кусаться, эти крысы и мыши; они могут поесть наши хлебные запасы; разорить нашу бедность, кое-как сколоченную, скажем так. Но во всемирном смысле жизнь их была и останется отрицательною, без творчества, без идеала, без духа. Наступившая война — это разорительная, разрушительная война в отношении к идеалу, к человечности. И вот сознание чего, я думаю, может укрепить наши мускулы. Сознание это — правое, без ошибки.

  

<<< Василий Розанов          Следующая глава >>>

 





Rambler's Top100