Вся Библиотека >>>

Русская история и культура

Война с Японией: Порт-Артур >>>

 

 Русская история. Войны Российской Империи

Порт-АртурПорт-Артур

Русско-японская война


Разделы: Русская история и культура

Рефераты по истории

 

Минное заграждение

 

 

Контр-адмирал Г. О. Гадд

 

            Пятый месяц осаждалась Порт-артурская крепость.

            Неприятель, неся крупные потери, постоянно возмещал их новыми и большими силами, подвозил всё более крупную и дальнобойную артиллерию. На установление связи с нашей армией надежды уже не было.

            В начале войны флот потерял, при гибели броненосца «Петропавловск», своего блестящего начальника адмирала Макарова, а затем в бою, при попытке соединиться с Владивостокским крейсерским отрядом, и его заместителя — адмирала Витгефта.

            Сильно поврежденные стояли на внутреннем рейде линейные корабли, вернувшиеся в Артур. Лишь двум крейсерам и одному броненосцу удалось после боя прорваться в нейтральные порты, где они были вынуждены разоружиться.

            Совет флагманов и командиров не находил возможным для уцелевших кораблей предпринять новую попытку прорваться во Владивосток. Японский флот продолжал блокировать крепость с моря и принимать всевозможные меры, чтобы не дать нашим мелким быстроходным судам прорывать блокаду.

            Перекидным огнем своей дальнобойной артиллерии ему удавалось иногда обстреливать внутренний рейд, нанося повреждения линейным кораблям, поджигая угольные и масляные склады и мешая миноносцам принимать боевые и угольные запасы.

            Для усиления обороны артиллерия с наших линейных кораблей свозилась на береговые позиции, и из личного состава формировались батальоны, под командою морских офицеров.

            Настроение осажденного гарнизона, несмотря на то, {354} что всё более стягивающееся кольцо неприятельских сил представляло роковую угрозу, было сравнительно бодрое. Но на многих защитников крепости пережитое тяжелое время наложило свою печать, однако, бесчисленные примеры проявления исключительной доблести, самоотвержения и исполнения долга, во время отражения штурмов, — восстанавливали дух одних, а других вызывали на новые подвиги, всегда дорого стоившие неприятелю.

            К этому периоду от нашего флота осталась боеспособной лишь часть минной дивизии, но с крайне утомленным личным составом.

            В день последнего выхода нашей эскадры, который, как упоминалось, закончился боем, я был назначен командиром одного из миноносцев. На мою долю выпало идти с тралом в головной паре, впереди эскадры, пока последняя выходила в открытое море, и получить первое боевое крещение в бою с мелкими неприятельскими крейсерами.

            Морское начальство старалось использовать до конца боеспособные миноносцы. Мы постоянно высылались в море, где вступали в перестрелки и бои с блокировавшими выход из крепости неприятельскими мелкими судами. В разгар боя неприятель обыкновенно получал поддержку в виде крейсеров, с помощью которых старался отрезать нас от нашей базы.

Под покровом ночи наши миноносцы ставили мины на путях крейсерства неприятеля, а днем готовились к ночным походам. Во время наступления неприятельских войск вдоль берега, во фланг береговым батареям, миноносцы высылались для обстреливания наступающих частей.

            Мне пришлось принять участие при таком обстреле в бухте Тахо. Обстреляв из орудий и пулеметов неприятельские войска и подбив одно их полевое орудие, я неожиданно попал под огонь искусно скрытой полевой батареи. Чтобы выйти из-под огня, пришлось дать полный ход, и при этом миноносец совершенно случайно миновал две неприятельские мины заграждения. Обстрел оказался успешным, но мой миноносец сильно пострадал — в носовой части была пробоина, носовое орудие сбито {355} и много раненых и убитых. Но хорошо было и то, что удалось избегнуть мин. Мелко поставленные мины при отливе находились около одного фута под поверхностью, и в прозрачной воде были ясно видны, но лишь в расстоянии двух-трех футов. Такие две мины и были тогда внезапно замечены командой, и я услыхал крики: «мина -»— по правому», «мина — по левому борту». В этот момент я как раз был занят управлением миноносца, чтобы избегать накрытий неприятельской артиллерии, и эти крики страшно усложнили мою задачу.

            На память об этом бое у меня сохранилась золотая монета: вечером, когда мы вернулись в гавань, ко мне обратился один из матросов с просьбой обменять золотую пятирублевку. Он мне доложил, что во время боя одним из осколков разорвавшегося в миноносце снаряда, был пробит его чемодан и срезана часть этой монеты. Он боялся, что после этого она потеряет полную свою ценность, а потому и просил дать другую. Я с удовольствием это сделал и, вернувшись в Россию, приделал к монете колечко и выгравировал дату боя. По настоящее время она служит украшением браслета жены, напоминая ей перенесенные тревоги.

            Совместные переживания тяжелых испытаний всегда особенно сближают людей, поэтому за время осады мы, офицеры, сблизились со своими командами и у нас установились чисто братские отношения.

            Однажды ко мне на миноносец явился вновь назначенный матрос, взамен отправленного в госпиталь. На мой вопрос, имеет ли он заявить какую-нибудь претензию, в смысле недополученного обмундирования или денежного оклада, он доложил следующее:

            В самом начале войны он состоял на крейсере «Боярин», взорвавшемся на мине заграждения. Срочный своз команды на конвоировавший крейсер миноносец лишил его возможности спасти свои вещи, а затем они были возмещены ему лишь частично.

            Вторично он потерял свои вещи, находясь на миноносце «Стерегущий», который погиб в бою, при этом матрос был поднят из воды; конечно, у него всё погибло, кроме того, что было на нем. В третий раз он {356} потерял всё при гибели броненосца «Петропавловск», когда его опять подобрали из воды. В его деловитом и простом докладе не было и оттенка рисовки или жалобы, казалось, что он находил естественным всё им пережитое. Теперь он лишь имел желание быть назначенным офицерским вестовым. Свою просьбу он объяснил желанием постоянно находиться в кормовой части миноносца, т. к. опыт привел его к заключению, что, взрываясь на мине, корабли получают пробоину в носовой части. Записав всё то, что ему следовало из вещей дополучить, я постарался внушить ему надежду, что у меня на миноносце ему уже не придется пережить четвертую катастрофу.

Увы, бедняге пришлось пережить еще худшее: хотя он и был снова спасен, но на этот раз был тяжело ранен.

            Вследствие участившихся внезапных обстрелов внутреннего рейда и гавани, миноносцы и там не могли найти покоя. Неприятель, получая со своих наблюдательных постов точные сведения о месте, где стоят миноносцы, немедленно открывал огонь и быстро пристреливался, поэтому нам то и дело приходилось менять стоянку. Несмотря на свежие ветра и сильную волну, мы часто были вынуждены по ночам отстаиваться на наших маленьких якорях на наружном рейде или швартоваться к выбросившимся на берег японским транспортам, которыми в свое время японцы пытались заградить выход из гавани. С наступлением более длинных ночей, участились и наши ночные походы.

            Стоял октябрь. Этот месяц для меня был роковым, в течение его мне всегда выпадало переживать нечто особенно серьезное и неприятное. Между прочим, это вполне совпадало с тем, что было предсказано мне в первые годы службы.

            В ночь с 30 на 31 октября предстоял опять поход нашего дивизиона в составе восьми миноносцев. Перед походом утром один из моих офицеров в шутку сказал:

            — «вот видите, ваш несчастливый месяц прошел вполне благополучно». Но я перебил его: «а какое сегодня число?» — Он ответил: «Тридцатое». — «Значит, остается {357} еще тридцать первое, а русская пословица говорит — не говори скок, пока не перескочишь».

            Однако, поход прошел вполне благополучно и дивизион подходил к месту якорной стоянки на наружном рейде. Казалось, на этот раз действительно октябрь закончится благополучно.

            После еще одной бессонной ночи, мы все предвкушали радость хорошего отдыха, совершенно не думая, что самое неприятное нас ждет впереди.

            Внезапно раздался хорошо знакомый, роковой звук. Совсем близко от нас поднялся огромный столб огня и воды и как бы ожог нас. К своему ужасу мы увидели, что взорвался на мине «Стройный». Она взорвалась под его серединой и он буквально переломился пополам и стал быстро погружаться. Рейд огласился криками погибавших. Мы бросились спасать уцелевших. В первую голову раненых, а большинство оставшихся невредимыми сами доплыли к нам.

            Прошло не более трех минут, как не стало «Стройного», а шлюпки миноносцев уже возвращались, спасши всех, кто был на воде.

            Всё это время, как меня, так очевидно и других командиров сверлила мысль: «Случайная это мина, или мы на целом минном заграждении?»

            На моем миноносце нашли спасение: легко раненый командир «Стройного», тяжело раненый лейт. Я., мичман А., инженер-механик Н. и десять матросов.

            Командир «Стройного», входя на палубу пошутил: «Спасибо за помощь». Я всегда говорил ему: «Кому быть повешенным, тот не потонет». Взглянув на него, я невольно подумал: какой молодчина, и в такие минуты всё такой же выдержанный, спокойный и шутник. За командиром внесли тяжело раненого лейтенанта Я. Уложив его на одну из коек в кают-компании, мы стали пытаться своими неопытными руками его перевязывать и оказывать первую помощь теми средствами, которые имелись в нашей маленькой аптечке.

           

Среди спасенных был инженер-механик Н. За день до похода мне случайно пришлось услышать его разговор. Он, вернувшись вечером с берега, говорил, что {358} предчувствует скорую смерть и оттого закончил все расчеты с берегом. Мне не нравились такие разговоры среди офицеров, так как это было падение духа, а офицер, павший духом, бесполезен и даже вреден на службе и особенно на миноносцах, постоянно подвергающихся большому риску. Поэтому, прервав его, я посоветовал не делиться с другими такими предчувствиями, а лучше стараться найти себе замену и перейти на службу на берег. Увидав его теперь между легко ранеными, я напомнил ему его разговор и указал на ошибочность его предчувствия.

            Когда перевязки были закончены, я объявил, что постараюсь срочно доставить всех раненых на госпитальное судно «Монголия», чтобы передать их в руки опытного хирурга. Но, увы, не суждено мне было это выполнить. Смерть безжалостно продолжала протягивать свои цепкие руки к тем, кто только что избежал ее.

            Я вместе с офицерами и командиром «Стройного» вышел на палубу. Последний, прихрамывая и опираясь на мое плечо, дошел до машинного кожуха и расположился там, а я поднялся на командный мостик. Заработали машины и дивизион медленно пошел в гавань. Новый взрыв. На этот раз под моим миноносцем, под кают-компанией и находящимся под ней бомбовым погребом. Меня сбило с ног. Ошеломленный ударом, я почувствовал сильную боль в голове, ломоту во всем теле и резкую боль в боку.

            Высоко взлетевшие и разрывавшиеся над миноносцем снаряды дождем железных осколков осыпали палубу. Вопли и крики раненых на палубе и в воде снова огласил рейд.

            Собравшись с силами я сбежал с мостика. К тонувшим полетели спасательные пояса, круги и койки. На всех миноносцах стали снова спешно спускать шлюпки и принимались все меры к спасению людей. Миноносец потерял устойчивость и накренился. Почти оторванная кормовая часть его с орудием продержалась несколько минут на воде, перевернулась и исчезла.

            Добравшись до места взрыва, я увидел ужасную картину: Мичман А. и инженер-механик Н. были {359} буквально растерзаны на части. Всюду среди развороченного помещения оказались части их тел. На койке, которая уцелела, продолжал лежать, как нам казалось, мертвый лейт. Я.

            Механик доложил, что переборка машинного отделения полностью уцелела и через нее проникала вода лишь через подшипники оторванных гребных валов. Однако, помпы успевали выкачивать просачивающуюся воду и, таким образом, часть миноносца, приблизительно на две трети корпуса, осталась на плаву и не угрожала затонуть. Мы стали грузить на шлюпки раненых, а затем и остальную команду, чтобы они скорее добрались до берега. Остальные миноносцы дивизиона благополучно сошли с минного заграждения и направились ко входу в гавань.

            При входе одной из шлюпок с ранеными я услышал обращенный ко мне возглас командира «Стройного»:

            «Спасибо за гостеприимство». Он был вторично ранен у меня, и всё же не падал духом, и юмор его не покидал.

            Как командиру корабля, мне не надлежало покидать его и в настоящем состоянии, а потому во время посадки людей на шлюпки я предложил желающим остаться со мной. Три офицера из четырех и семь нижних чинов заявили готовность вместе со мной разделить участь миноносца.

            Снова взвился кормовой Андреевский флаг, но, за отсутствием кормы, на задней трубе. Мой корабль, как говорится, остался «без руля и без ветрил», в буквальном смысле, и ему оставалось плыть «по воле волн». Но это было бы еще полбеды, — но ведь плыть-то приходилось по минному заграждению, да еще без всяких спасательных средств. Признаюсь, я чувствовал себя весьма неуютно, более неуютно, чем когда-либо раньше. К тому же страшно усилилась боль — в голове и боку, начались головокружения и схватки в сердце. Это мало способствовало улучшению моего настроения.

            Накренившийся миноносец, с оторванной кормой, исковерканной палубой, с развороченными и задранными вверх стальными листами, кое-где лужи крови и, наконец, два растерзанных и как бы прикованных {360}

к корпусу корабля трупа. Всё это представляло собою удручающую картину.

            С трудом удавалось поддержать пар в одном котле для работы машинной помпы. У уцелевшего носового орудия, под руководством бравого лейтенанта Т., приготовлялся запас снарядов на случай появления неприятеля.

            Время шло, и миноносец всё время несло ветром в море, так что мы уже могли считать себя вне минного заграждения.

            Да, не удалось утомленным людям на береговых наблюдательных постах оберечь наружный рейд от неприятельской постановки мин. Береговые батареи были вынуждены соблюдать строгую экономию в расходе боевых ракет и пользовании прожекторами, поэтому рейд освещался только, когда замечалось что-либо подозрительное. Дорого обходилась эта вынужденная экономия нам, и на этот раз мы заплатили двумя миноносцами и жизнью многих людей. Каждый день осады неумолимо требовал своих жертв.

            Стоя на палубе и опершись на боевую рубку, я обегал взором мрачный горизонт, над которым при свежем ветре неслись темные тучи в сторону неприятеля, будто желая сообщить ему о нас и вызвать за легкой добычей.

            Не ошибались, в таком случае, тучи, забывая, что над миноносцем, хотя и подбитым, всё еще развевался Андреевский флаг.

            Не осиротел еще корабль, не оскудели силы и сознание долга его готовых защитить его борцов. Если будет надо, они найдут в себе силы под грохот последнего орудия прославить свой флаг и исполнить свой последний долг, не сдадут миноносца врагу.

            Только после двухчасового такого тяжелого состояния подошла к нам помощь из Порт-Артура и буксирный пароход притащил миноносец в гавань. 

Из моей разрушенной каюты мне был передан уцелевший, но поврежденный осколком образок, сопутствовавший мне с первых лет моей службы, во всех моих плаваниях и странствованиях.

{361}  Когда всё благополучно закончилось, мои нервы больше не выдержали, и к вечеру, в почти бессознательном состоянии, я был доставлен на госпитальное судно «Монголия».                                  

           

Теперь, вспоминая всё пережитое, я могу только преклониться перед той доблестью, которую проявил в эти трудные минуты экипаж миноносца, свято исполняя свои долг и помогая своему командиру в часы тяжелых испытаний.

 

К содержанию книги:  Русско-японская война. Порт-Артур       Следующая глава >>>

 

Смотрите также:

 

Русско-японская война

РУССКО-ЯПОНСКАЯ ВОЙНА (1904-1905 гг.). Цусима. Порт-Артур. Мукден

Порт-Артур. Русско-японская война. Русская эскадра заняла Порт-Артур

Цусима (Tsushima) Русско-японская война. Адмирал Рожественский ...

Награды за русско-японскую войну

Порт-Артур