Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Никита Сергеевич ХрущевНикита Сергеевич

Хрущев


Автор: Сергей Хрущев

Раздел: Русская история 

 

Глава VI. ПАМЯТНИК

 

 

Памятник на могиле Никиты Хрущева скульптора Эрнста Неизвестного на Новодевичьем кладбище         

 

В первый раз я подумал о памятнике в день похорон по дороге на  кладбище.

Мысль прочно засела в голове. После похорон мы оказались в  одной  машине  с

Вадимом Труниным, и я спросил его мнение. Он, долго не  раздумывая,  сказал,

что  единственный  скульптор,  о  котором  стоило  бы  говорить,   -   Эрнст

Неизвестный.

   О Неизвестном я тогда почти ничего не знал.  Мой  мир  был  миром  ракет,

спутников, удачных и аварийных  пусков.  Конечно,  и  до  меня  докатывались

отзвуки скандала в Манеже, где отец громил "абстракционистов" и другие,  как

тогда  говорили,   "проникающие   с   Запада   идеологически   диверсионные"

направления современного искусства. Но эти шумные баталии  меня  не  слишком

интересовали. Я только пытался понять, кто прав. Привычное - "отец  прав"  -

не складывалось: хотя в его словах  была  обычная  сила  убеждения,  но  они

почему-то не убеждали.

   Как это  случается  с  сильными  натурами,  отец,  казалось,  сам  ощущал

слабость своей позиции и от этого становился еще  резче  и  непримиримее.  Я

присутствовал однажды при разговоре  о  фильме  "Застава  Ильича"  режиссера

Марлена Хуциева. Весь стиль, агрессивность этого разбора произвели  на  меня

тягостное впечатление, которое я помню и по сей день.

   По дороге домой (заседание  проходило  в  Доме  приемов  на  Воробьевском

шоссе, мы жили рядом, за забором) я возражал отцу, мне казалось, что  ничего

антисоветского в фильме нет, более того, он именно советский и  одновременно

высококачественный. Отец промолчал.

   На следующий день разбор "Заставы Ильича" продолжился. Взяв  слово,  отец

посетовал, что идеологическая борьба идет в трудных условиях и даже дома  он

не всегда встречает понимание.

   - Вчера Сергей, мой сын, убеждал меня, что  в  своем  отношении  к  этому

фильму мы не правы, - заявил  отец  и,  оглядев  темноту  зала,  спросил:  -

Правильно?

   Я сидел в задних рядах. Пришлось встать.

   - Так, верно, фильм хороший, - заикаясь от волнения, произнес я. Это  был

мой первый опыт участия в столь большом собрании.

   Однако мое заступничество только подлило масла в огонь, ораторы  один  за

другим клеймили режиссера за  идеологическую  недозрелость.  Фильм  пришлось

переделать, лучшие куски вырезать, он получил новое название  "Нам  двадцать

лет".

   Через много лет на презентации в Москве воспоминаний отца Марлен  сказал,

что я оказался единственным его защитником не только в том зале, но и вообще

в Москве. Не скрою, мне было это приятно услышать.

   Постепенно я все более убеждался, что отец трагически  ошибается,  теряет

свой авторитет. Однако сделать что-нибудь было далеко не просто. Нужно  было

выбрать момент, осторожно высказать ему свое мнение, попытаться убедить  его

во вредности столь безапелляционных  суждений.  В  конце  концов  он  должен

понять, что бьет по своим политическим союзникам, по тем,  кто  поддерживает

его дело. Ведь именно  по  личному  указанию  отца  напечатали  "Наследников

Сталина" Евтушенко, "Теркина на том  свете"  Твардовского,  "Синюю  тетрадь"

Казакевича.

   Я помню его препирательство с Сусловым, который  считал,  что  упоминание

имени  Зиновьева  в   книге   Казакевича   недопустимо.   Отец,   добродушно

посмеиваясь, возражал ему, что ведь это все именно  так  и  было.  "Вы  что,

хотите, чтобы в Разливе Ильич обращался к Зиновьеву не по имени?  Как  он  с

ним должен разговаривать? Нельзя же переделывать историю", - втолковывал  он

Суслову.

   В этом было их принципиальное расхождение - можно или нельзя переписывать

историю, исходя из сегодняшних интересов и воззрений.

   Однако в последний период деятельности отца и Суслов, и Ильичев захватили

крепкие позиции. И  теперь  отец  вместе  с  ними  боролся  против  "чуждого

идеологического влияния" в литературе и кино, против формализма в  музыке  и

скульптуре и т.д.

   Мои попытки затеять разговор  на  эту  тему  неизменно  наталкивались  на

обычное: "Не лезь не в свое дело. Ты  в  этом  ничего  не  смыслишь.  Кто-то

наговорил тебе, вот ты и повторяешь, как попугай".

   Разговор обрывался, не начавшись.

   Понятно, когда Вадим  назвал  Неизвестного,  я  вспомнил  столкновение  в

Манеже. Как о художнике я о нем знал мало. В одном был убежден  -  надгробие

надо заказать  настоящему  мастеру,  чтобы  образ  отца  не  оставлял  людей

равнодушными.

   Слова Вадима запали  в  душу,  хотя  я  сильно  сомневался  в  реальности

воплощения идеи в жизнь и потому сказал Трунину,  что  Неизвестный  едва  ли

возьмется. Ведь отец громил его и его друзей в Манеже, перекрыв  им  дорогу.

Да он просто может выгнать меня. По  сути  дела,  я  предлагал  ему  сделать

памятник своему противнику.

   Трунин не согласился, заявив, что Неизвестный  -  глубоко  интеллигентный

человек. Он объективно подходит к личности Хрущева, ценит его роль  в  нашей

истории. Те события, конечно, не забылись, но теперь они  отошли  на  второй

план  и  оцениваются  несколько  иначе.  Я  промолчал.   Как   ни   хотелось

согласиться, но до конца Вадим меня не убедил.

   - Если хочешь, я могу позвонить  ему,  -  предложил  Трунин.  -  Если  он

откажется, ты вообще с ним связываться не будешь, а согласится - съездишь  к

нему. Я уверен - вы договоритесь...

   На поминках я спросил о том же Юлю.  Она  у  нас  считалась  экспертом  в

области культуры. Она думала недолго, почти дословно повторив слова Трунина,

заявила, что, видимо, единственный человек, о котором имеет смысл  говорить,

это Неизвестный. Многие считают его лучшим скульптором в стране.

   Когда два  порознь  спрошенных  человека  говорят  одно  и  то  же,  это,

согласитесь, не случайно. Я решил обратиться к  Неизвестному  и  стал  ждать

сигнала от Трунина, который как на зло куда-то запропастился.

   В  это  время  спонтанно  возникла   еще   одна   кандидатура   -   Зураб

Константинович Церетели. Его  имя  гремело:  восходящая  звезда!  Мы  с  ним

познакомились недавно и,  казалось,  испытывали  взаимную  симпатию.  Вскоре

после похорон отца мы встретились в  доме  общих  знакомых.  Наши  места  за

столом оказались рядом. Я, конечно, спросил его совета.

   Он загорелся и сразу же заявил, что сам возьмется за это  дело.  Церетели

предложил завтра же поехать на кладбище, чтобы посмотреть все на  месте.  Он

готов немедленно приступить к работе.

   Я, честно говоря,  смутился  и  промямлил  о  своих  планах  относительно

Неизвестного.

   - Отличная идея,  -  обрадовался  Церетели.  -  Я  с  удовольствием  буду

работать вместе с ним.

   На следующее утро мы поехали на Новодевичье.  Зураб  обошел  могилу,  все

внимательно осмотрел, промерил  шагами  расстояние  до  дорожки,  до  стены,

остался доволен, объявив, что нам повезло, поскольку вокруг нет  могил.  Тут

можно поставить настоящий памятник. Потребуется площадка  примерно  пять  на

шесть метров. В тот день он уезжал домой и пообещал  по  приезде  в  Тбилиси

набросать первый  вариант.  Через  неделю  Церетели  собирался  вернуться  и

обсудить со мной проект.  Мне  предстояло  за  это  время  решить  вопрос  с

площадкой.

   На том мы расстались,  весьма  довольные  друг  другом.  Расстались,  как

позднее выяснилось, навсегда...

   Тогда же я полный энергии ринулся  в  битву  за  участок  пять  на  шесть

метров. Проблема оказалась много сложнее, чем я думал. Изменить  стандартный

размер участка не мог и не хотел никто. Я ходил по кабинетам, дни летели  за

днями. И невдомек мне было, что, пока я обивал пороги, в дело включались все

новые действующие лица.

   От Трунина так никаких известий и не поступало, с Неизвестным связь я  не

наладил, а тем временем мои неуверенные шаги были  проанализированы,  выводы

сделаны, решения приняты, и... последовали действия.

   Не прошло и двух дней после нашего похода с  Церетели  на  кладбище,  как

через одну хорошую знакомую мне передали предупреждение.

   - Я хочу тебя  по-дружески  предупредить,  -  начала  она.  -  ТАМ  тобой

недовольны. У них о тебе сложилось  не  лучшее  мнение  после  опубликования

мемуаров твоего отца в Америке. Они считают, что ты их  обманул.  Прикинулся

простаком, даже глуповатым, а на самом деле оказался хитрецом.

   - Совершенно не  понимаю,  почему  ОНИ  так  обо  мне  думают.  Я  всегда

откровенно отвечал на все их вопросы, - возразил я.

   - Ну хорошо, - отмахнулась она. - А сейчас? Решил поставить памятник отцу

- это естественно. Но  это  же  Хрущев!  Ты  же,  с  одной  стороны,  хочешь

пригласить Неизвестного - художника, которого он ругал, а с другой - грузина

Церетели. Такое сочетание явно неспроста.

   Я удивился: подобное толкование мне в голову не приходило.

   -  Тебе  не  надо  разговаривать  с  Неизвестным.  -  Знакомая,  понятно,

передавала чужие рекомендации. - Самое лучшее - пойти в Союз художников, там

тебе порекомендуют толкового скульптора. Кто знает, справится ли Неизвестный

с такой сложной работой, а политический резонанс будет нехороший. Он  вообще

любитель скандалов, а зачем тебе скандалы? Зачем  неприятности  с  властями?

Кстати, сможешь в Союзе посоветоваться и насчет  Неизвестного.  Может  быть,

они как раз его и порекомендуют, - предложила приятельница.

   Полученные советы  вызвали  у  меня  мало  энтузиазма.  Однако  от  этого

предостережения нельзя было просто отмахнуться. После  истории  с  мемуарами

раздражать столь могущественную организацию, честно говоря, не хотелось.

   Я решил посоветоваться с Серго. Оказалось,  он  знаком  с  Неизвестным  и

готов немедленно позвонить ему. Что же касается "дружеских"  предупреждений,

тут Серго был категоричен:

   - Плюнь на них, они тебя заведут неизвестно куда. У  вас  противоположные

цели: ты хочешь сделать отцу хороший памятник, а им главное -  не  допускать

работы, выделяющейся на общем сером фоне. Представь, ты придешь в Союз, тебе

порекомендуют скульптора, который тебя не устраивает. Тебе придется  с  ними

спорить, конфликтовать. попадешь в невыгодное положение. А сейчас ты придешь

к Неизвестному просто как заказчик, сын своего отца.  Без  сомнения,  насчет

него в Союзе ты получишь отказ, и положение станет совсем другим. И если  ты

все-таки решишься, придется действовать вопреки рекомендациям Союза,  а  это

конфликт.

   С ним нельзя было не согласиться. Я решил,  не  откладывая,  связаться  с

Неизвестным. Серго набрал номер и начал было рассказывать о моих  проблемах,

но Неизвестный перебил его:

   - Не надо лишних слов. Мне уже звонил Трунин, и  я  ему  ответил,  что  с

удовольствием  встречусь  с  Сергеем  Никитичем.  Я  настроен  принять   его

предложение.

   На следующий день мы с Серго отправились в мастерскую. Она  располагалась

в небольшом одноэтажном домике неподалеку от нынешнего спортивного комплекса

на Олимпийском проспекте. Сейчас домика нет - его снесли.

   Потоптавшись по двору, нашли нужную дверь. Постучали и вошли,  очутившись

в маленькой прихожей. На полу стояла скульптура. Скажу по правде, тогда  она

мне не понравилась. Как  выяснилось,  называлась  она  "Орфей,  играющий  на

струнах  своего  сердца".  Я  был  твердым  воспитанником  социалистического

реализма, и главным мерилом художественности для меня была похожесть. А  тут

не было ничего подобного, да еще и разорванная грудь. Так не бывает, подумал

я. Впрочем, в тот момент я решил со своими оценками не высовываться.

 

   Из маленькой комнаты вышел хозяин - плотный человек небольшого роста  лет

пятидесяти. По первому впечатлению запомнилась его  кряжистая  устойчивость,

пронзительные глаза и тонкая полоска усов над верхней губой. Встретил он нас

приветливо.

   Помещение было невелико. Собственно мастерская - комната метров  тридцать

пять-сорок, и две подсобные комнатки метров по восемь-десять.  В  той,  куда

пригласил нас хозяин,  стояли  диван,  застеленный  солдатским  сукном,  два

книжных шкафа, стол, пара стульев. Вот и все  убранство.  По  стенам  висели

картины. В другой комнате, похожей на коридор, стоял верстак и лежали разные

приспособления для отливки, сварки и подобных целей.

   Я впервые попал в мастерскую скульптора. Было, конечно, очень интересно.

   Познакомившись, Эрнст Иосифович, пригласил нас  посмотреть  свои  работы.

Было их очень много, настолько, что сразу  охватить,  осмыслить  невозможно.

Середину комнаты занимал макет  невероятного  по  моим  понятиям  здания:  в

центре  -  голова  человека  и  стремительно  отходящее  от  нее   крыло   с

рельефами-символами, лицами людей.

   - Это проект "Дома мысли" - центрального здания в Академгородке в Сибири,

- пояснил Эрнст Иосифович. - При вашем отце мне долго  не  давали  работать,

потом, наконец, разрешили. Проект утвердили в 1964 году, а теперь  он  опять

задвинут далеко.

   Под потолком по  всему  периметру  стен  висели  рисунки  -  единственная

цветная композиция, высвечивающаяся то тут, то там резкими яркими пятнами.

   Закончив этот беглый осмотр,  мы  вернулись  в  комнату  и  приступили  к

главному разговору.

   - Я хочу внести ясность, - начал Неизвестный. - Вследствие моих споров  с

Никитой Сергеевичем я пережил тяжелые времена, но сейчас это  в  прошлом.  Я

глубоко уважаю его и, это может  показаться  странным,  вспоминаю  о  нем  с

теплотой. Этот человек знал, чего  хотел,  и  стремления  его  не  могут  не

вызывать сочувствия, особенно сейчас, когда многое видится яснее.  У  нас  с

вами речь идет не о личных обидах, а о памятнике государственному деятелю. Я

возьмусь за эту работу.

   Эрнст Иосифович тут  же  начал  набрасывать  рисунок  на  листке  бумаги:

вертикальный камень, одна половина белая, другую заштриховал - черная, внизу

большая плита.

   Я ничего не понял.

   - Почему белая и черная? Это  что  означает?  -  спросил  я.  Неизвестный

сказал, что пока ничего конкретного в этом рисунке нет. Он только  объяснил,

что это воплощение философской идеи. Жизнь, развитие человечества происходит

в постоянном противоборстве живого и мертвого начал. Наш век тому  примером:

столкновение разума человека и машины,  порождение  разума,  убивающего  его

самого. Взять  хотя  бы  атомную  бомбу.  Олицетворением  такого  подхода  в

мифологии  является  кентавр.  В  нашем  надгробии  черное  и  белое   можно

трактовать по-разному: жизнь и смерть, день и ночь, добро и зло. Все зависит

от нас самих,  наших  взглядов,  нашего  мироощущения.  Сцепление  белого  и

черного лучше всего символизирует единство и борьбу жизни  со  смертью.  Эти

два начала тесно переплетаются в любом человеке. Поэтому камни  должны  быть

неправильными, входить один в другой, сплетаться и  составлять  одно  целое.

Все это предполагалось установить на бронзовую плиту.

   - На мой взгляд,  получается  неплохая  композиция.  -  Он  вопросительно

посмотрел на меня.

   Я заранее решил  не  вмешиваться,  не  лезть  со  своим  мнением.  Трудно

рассчитывать на хороший результат, поправляя художника. Или надо  довериться

ему, или ориентироваться на ремесленника. Середины не бывает.

   - Я целиком полагаюсь на вас. А будет ли портрет? - ответил я.

   - Считаю, никакого портрета быть не должно. Мы даем некий символ. Портрет

нужен тогда, когда человека никто не знает и хочется сохранить  его  внешний

образ, не дать ему стереться из памяти, - пожал плечами Эрнст  Иосифович.  -

Лицо Никиты Сергеевича хорошо всем знакомо, и нет необходимости в портрете.

   Меня он не убедил, но свои сомнения я пока оставил при себе. Впереди  еще

много  времени,  к  тому  же  я,  честно  признаться,  слегка  робел   перед

знаменитостью. С некоторой опаской я сказал о разговоре  с  Церетели  и  его

желании принять участие в этой работе.

   - Я буду с ним сотрудничать, если  вы  этого  хотите,  -  просто  ответил

Неизвестный.

   И еще деталь. Поскольку меня  насторожило  предупреждение  с  Лубянки,  я

решил как-то застраховаться, узаконить наши отношения и предложил  заключить

официальный договор.

   - Это просто, - ответил Эрнст Иосифович, - у меня есть знакомый юрист, он

все оформит.

   На этом мы расстались.

   Мои опасения о возможном продолжении давления на нас оказались отнюдь  не

беспочвенными.  Как  выяснилось  позже,  побеседовали  и  с  Церетели,  и  с

Неизвестным, правда, с противоположными результатами.

   Через несколько лет после установки памятника,  когда  все  было  позади,

Эрнст Иосифович рассказал свою часть этой истории.  Вскоре  после  нашего  с

Серго посещения состоялась в известном здании беседа и с ним. Ему настойчиво

советовали отказаться от заказа. Сначала рассказали какие-то гадости о нашей

семье, обо мне, но этот элементарный прием не подействовал. Тогда  применили

аргументы повесомее. В то время Неизвестный работал над  рельефами,  которые

должны  были  украсить  вновь  строящееся  здание  одного  из  институтов  в

Зеленограде. Заказ был престижный, работа по всем параметрам претендовала на

Государственную премию. Советчики сокрушались: как бы работа над  надгробием

Хрущева не навредила Неизвестному  при  выдвижении  его  кандидатуры,  да  и

вообще не испортила его карьеры.

   Однако  "доброжелатели"  выбрали  глубоко  ошибочный  путь,   не   изучив

психологию своего объекта.

   - Именно после их угроз я принял окончательное и  бесповоротное  решение.

Если раньше еще могли быть сомнения, поскольку мы не знали  друг  друга,  то

тут я уж решил быть твердым до конца, - заключил Эрнст Иосифович.

   Вот такая разная реакция оказалась у двух людей, у двух скульпторов.  Кто

был прав? Кто выиграл? Не знаю. Знаю только, что Неизвестный Государственной

премии не получил, зато обрел всемирное признание.  Церетели  же  добавил  к

Ленинской премии еще и  Государственную,  а  впоследствии  заполонил  своими

скульптурами пол-Москвы. Стал миллионером.

   После нашей встречи дела завертелись. На следующий  день  мы  оформили  в

нотариальной конторе договор, съездили на кладбище. Эрнст Неизвестный обещал

через несколько дней показать первый эскиз.

   На кладбище я бывал регулярно. Поддерживал порядок  на  могиле.  Время  и

осень сделали свое дело. Венки пожухли, фотография промокла. Несмотря на все

наши старания, вода попала под пленку. Мне в очередной раз  помогли  друзья.

На моей старой работе, в ОКБ Челомея, сделали  добротную  временную  стойку,

там же надежно заварили в плексиглас новую фотографию.

   Мне казались неуместными на могиле официальные  портреты  отца.  Хотелось

поставить фото почеловечнее, чтобы все видели не бывшего премьера, а  живого

человека. Так появился на могиле последний, сделанный при жизни отца снимок.

Он там без галстука, домашний, с усталой улыбкой смотрит в объектив.

   Маме фото не понравилось, и она попросила его заменить. Я какое-то  время

сопротивлялся. Однако она была не одинока, портрет не  понравился  и  другим

родственникам и близким. В конце концов  я  сдался.  Установили  фотографию,

сделанную к семидесятилетию, - улыбающийся, довольный отец со  всеми  своими

медалями на груди. Очевидно, Неизвестный был прав: Хрущев -  символ,  он  не

должен показываться людям с расстегнутым воротничком.

   Тем временем продолжались хлопоты насчет увеличения размера  участка  для

сооружения надгробия. Неизвестный  тоже  считал,  что  площадь  должна  быть

побольше, хотя предложение  Церетели  он  определил  как  "чисто  грузинский

размах". Нужны были решительные шаги, и я обратился  к  управляющему  делами

ЦК.

   Павлов, однако, сам решать вопрос не взялся:

   - Я переговорю  с  товарищем  Промысловым,  он  поможет.  Вы  ему  завтра

позвоните.

   С В.Ф.Промысловым мы жили в одном доме, неизменно здоровались  и  вообще,

были хорошо знакомы - ведь его сделали мэром Москвы  еще  при  отце.  Я  был

абсолютно уверен в его быстром и положительном ответе. Как выяснилось,  я  и

понятия не имел, кем  теперь  стал  мой  любезный  сосед.  Сам  он  со  мной

разговаривать не стал. В секретариате  меня  адресовали  к  его  заместителю

Валентину Васильевичу Быкову.

   Быков принял меня любезно, но оказался совершенно не в курсе дела. Тут же

побежал к Промыслову, но вернулся обескураженным:

   - Он говорит, что ему никто  не  звонил.  Так,  бросил  мне:  набавь  ему

сантиметров по тридцать. Просто не знаю, что делать?

   Видно, Промыслов решил покуражиться.

   Сам Валентин Васильевич очень хотел помочь, готов был сделать все, что  в

его силах. Мы сговорились, что он своей властью выделит участок размером два

с половиной на два с половиной метра. Тут же Быков подписал нужные бумаги.

   Дело сдвинулось. Мне тогда казалось, что  через  год,  от  силы  полтора,

работа завершится. Я не мог себе представить, что она растянется  на  долгих

четыре года.

   Когда  я  рассказал  о  посещении  Неизвестного  маме,  она  восторга  не

выразила, но  и  не  возражала.  Собственных  предложений  у  нее  не  было.

Черно-белую идею она оставила на совести скульптора, а вот на  памятник  без

портрета она категорически не соглашалась.

   - Надгробие - произведение сугубо  личное,  память  о  близком  человеке.

Мнение Нины Петровны - решающее. Я найду  способ  поместить  портрет  Никиты

Сергеевича, - согласился Эрнст Иосифович.

   Работа шла. Раз, а то и два  раза  в  неделю  я  приезжал  по  вечерам  в

мастерскую. Эрнст Иосифович работал утром и днем. Допоздна мы засиживались в

его комнатке, говорили обо всем: о памятнике, политике, его и  моей  работе,

Боге, встречах с отцом, вообще о жизни.

   Семнадцатилетним мальчишкой Неизвестный ушел на  фронт.  Окончил  военное

училище в Кушке. Воевал десантником. Был награжден, и не раз. Тяжело ранен -

ему  перебило  позвоночник,  стал  инвалидом  первой  группы.  "Нуждается  в

постоянном уходе", - показывал он запись в медицинском заключении. С этим он

не мог согласиться, характер не позволял. Инвалидность была не для него.  Он

преодолел болезнь, получил высшее художественное и философское  образование.

Перетаскивая с места на место  какую-нибудь  тяжелую  скульптуру,  улыбаясь,

приговаривал: "Нуждается в постоянном уходе".

   Круг его друзей был  необычайно  широк,  разнообразен  и  интересен.  Все

тянулись к нему. Часто вечерние посиделки  превращались  в  шумные  диспуты.

Иногда, когда настроение было особенно хорошим,  Эрнст  Иосифович  развлекал

нас своими устными рассказами: серьезными  об  Индии,  шутливыми  о  поясном

портрете маршала Чойболсана, грустными о разных историях, происшедших с  ним

в Москве.

   С каждой встречей я - профан - все больше начинал понимать кое-что в  его

творчестве. Многие из работ Эрнста Иосифовича, вызывавшие раньше  недоумение

и даже протест, мне стали нравиться.

   Я уже упоминал о  стоявшем  в  прихожей  цинковом  Орфее.  Чем  дольше  я

вглядывался в него, тем больше он меня захватывал. Передо  мной  раскрывался

глубокий философский смысл этого  произведения,  и  в  моей  душе  он  начал

перекликаться с духовной сущностью моего отца - он вот так же отдал себя  до

конца людям. Я подолгу стоял перед скульптурой, вглядывался в нее. Благо,  в

мастерской я стал своим человеком и давно уже своим присутствием  никого  не

смущал.

   Как-то раз я даже предложил Неизвестному использовать  эту  скульптуру  в

качестве  надгробия.  Он  удивился  и  сказал,  что  хотя   всегда   приятно

устанавливать свою работу,  но  эта  не  годится.  Нам  нужно  что-то  более

строгое, монументальное. Орфей же  слишком  легкомыслен,  он  подошел  бы  в

качестве памятника поэту, а не государственному деятелю. То,  что  задумано,

значительно лучше и больше подходит для могилы Хрущева.

   Общаясь с Неизвестным, я старался понять его взгляды  на  искусство,  его

философию. Постепенно кое-чему научился.

   А ведь при первых встречах на  душе  у  меня  было  неспокойно.  Конечно,

Неизвестный большой художник, но он "абстракционист" - слово для  меня  было

если не ругательным, то не  очень  престижным.  Как  его  манера  творчества

выразится в памятнике отцу? А главное, что меня беспокоило, будет  ли  похож

портрет? Я боялся увидеть кубики, треугольники, искаженные черты.

   Однажды я все высказал Эрнсту Иосифовичу. Он весело рассмеялся:

   - В нашем деле все и проще, и сложнее.  Например,  я  не  отношу  себя  к

какому-то одному направлению в искусстве - ни к абстракционистам, в чем меня

обвинял твой отец, ни к реалистам.  Каждое  из  них  ограничивает,  обедняет

художника. Все хорошо на своем месте. Возьмем наш  памятник.  Нина  Петровна

хочет, чтобы был портрет Никиты Сергеевича. И это  должен  быть  именно  его

портрет, а не мое видение, скажем, его  философии  через  портрет.  Тут  все

должно быть максимально похоже. Реализм, приближающийся в натурализму. И это

правильно. Именно так я и буду лепить. Ведь я делаю надгробие.  Вы,  родные,

когда  придете  на  кладбище,  захотите  увидеть  своего  отца,  а  не   мое

представление о нем.

   - Теперь  давай  посмотрим  на  замысел  всего  памятника,  его  идею,  -

продолжал Неизвестный.  -  В  нем  заложено  извечное  противоречие,  борьба

светлого прогрессивного  начала  с  реакционным.  Как  ее  показать  в  виде

реальных, фотографических  изображений?  Они  будут  уводить  нашу  мысль  в

сторону,  сводить  ее  к  обыденному.  Здесь  просится   абстрактная   идея,

отражающая полет мысли  художника.  В  нашем  случае  -  это  сцепившиеся  в

противоборстве белое и черное.

   Так продолжалось мое образование. Раньше я без оговорок принимал расхожее

мнение наших идеологов - "абстрактную картину может нарисовать любой, а  вот

попробуй сделать реалистическое изображение, тут надо  попотеть".  Теперь  я

видел,  что  абстракция  требует  куда  большего   таланта,   чем   создание

реалистического изображения.

   Вот и  напрашивается  горький  вывод:  отец  боролся  не  с  тем,  с  чем

следовало, и не с теми, с кем следовало. Только понял он это,  увы,  слишком

поздно.

   Не сразу Неизвестный рассказал мне  историю  злосчастных  столкновений  в

Манеже.

   - Почему ни я, ни мои друзья не держим зла на Хрущева?  Он  противоречив,

но проводил честную, прогрессивную политику, а в Манеже его просто натравили

на нас. И выставку эту устроили нарочно, привезли все в последний момент. Мы

поначалу понять не могли, почему вдруг так заторопились. Им  надо  было  нас

уничтожить, чтобы самим выжить*.

   Борьба течений в искусстве была не на первом месте.  Главное  для  них  -

деньги,  а  я  к  тому  времени  собрал  обширный  материал  о  коррупции  и

взяточничестве среди наших московских заправил в искусстве. Они приглашали и

меня вступить в мафию. Когда я отказался, решили дать бой и уничтожить.

   Эта история началась давно, я тогда еще учился в институте. В  1954  году

объявили закрытый конкурс  на  монумент  в  память  300-летия  воссоединения

Украины с Россией. Место выделили на площади  у  Киевского  вокзала,  камень

заложили. Это был первый и последний действительно объективный конкурс.  Все

работы были под девизами, и никто  не  знал  истинных  фамилий  авторов.  Я,

студент третьего курса, его выиграл. Вон на полке макет - "Бандурист".  Твой

отец видел фотографии макета. Он ему понравился, по крайней мере,  ни  слова

против он не сказал. Все другие меня хвалили, а в газетах писали: победитель

- бывший фронтовик, студент. И тем не менее его не поставили  и  никогда  не

поставят. Предлоги были самые  объективные:  то  средства  не  выделили,  то

бензина нет, то камня, то экскаватор сломался. Правда же была в другом.

   Я хотел вступить тогда в московское отделение Союза. Все были "за",  меня

приняли. И тут же вежливо отвели в сторону и стали объяснять правила  жизни:

"У скульпторов гонорары очень высокие, жить можно хорошо. У  нас  существует

некая неофициальная, конечно, очередь. Сегодня вы выиграли, завтра - другой.

Этим правилам мы все следуем и вам советуем". Я был молодой, горячий. Послал

их: "Надо  честно  соревноваться,  я  же  всех  вас  талантом  одолею!"  Мои

собеседники посмеялись: посмотрим-де,  но  предупредили:  "Без  нас  путь  в

большое искусство тебе заказан".

   К сожалению, они знали, что говорили. Ни одной моей работы  в  Москве  не

поставили: ни "Бандуриста" у Киевского вокзала, ни "Крылья" на площади перед

Военно-воздушной академией Жуковского, ни "Строителя Кремля".  А  ведь  были

постановления правительства, мощнейшая поддержка сверху. "Строителем Кремля"

лично Шепилов занимался. Но опять - то нет цемента, то  камня,  то  рабочих.

Время протянули, и можно списать. Все забыли о старых решениях.

   Рассердился я, набрал целое досье и на наших мэтров,  и  на  министерское

начальство, как они взятки собирают. Был у нас один  там  начальник  главка,

все ходили ему "спинку мылить". Так  у  них  почему-то  называлась  передача

денег. Решил я вывести их на чистую воду, разоблачить безобразия. Собрался к

Хрущеву. Уже и  Владимиру  Семеновичу  Лебедеву  позвонил,  он  день  и  час

свидания назначил. По молодости проговорился кому-то. Накануне вечером зашел

я в "Националь" поужинать. Подсели ко мне какие-то незнакомые ребята.  Слово

за слово, и началась драка. Ты меня знаешь, со мной  справиться  нелегко.  В

армии меня, десантника, не бить, а убивать учили. Но тут, видно, подобрались

не сявки, а профессионалы. Избили меня по всем правилам.

   На следующий день мне в ЦК  идти,  а  там  уже  донос  о  пьяном  дебоше,

учиненном скульптором Неизвестным. Не мог же я идти к Лебедеву открывать ему

глаза с фингалом под собственным глазом. Позвонил, извинился, придумал,  что

заболел.  Он  сочувственно  похмыкал  и  перенес  встречу.  Так  она  и   не

состоялась.

   Решили добить меня в Манеже, а заодно и других проучить. Стоим мы тогда у

своих произведений, ждем. Появляется твой батя: он нас не видел,  не  знает,

работ не смотрел. Конечно, ему уже до этого разъяснили,  настроили,  а  сюда

привезли  лишь  для   подтверждения   нашего   "буржуазного   идеализма"   и

"абстракционизма".

   Тут и произошел наш бурный разговор. Я, знаешь, ощутил, что то, что я  не

сдался, а попер на твоего отца, как и он на меня, ему понравилось. Он всегда

уважал сильных людей. А когда он под конец заявил, что я просто своего  дела

не знаю, и вся свита радостно закивала, я ему ответил:

   - А вы проверьте, комиссию назначьте.

   Он осекся, посмотрел на меня пристально и совсем другим, спокойным  тоном

закончил:

   - И назначим.

   Тут же бросает своим:

   - Назначьте авторитетную комиссию, пусть он покажет, на что  способен  на

деле.

   И дальше пошел.

   Правда, кое-кто все понимал. Лебедев после всего шепнул мне:

   -  Будет  совсем  плохо  -  звоните.  Выберем  момент,   доложим   Никите

Сергеевичу!

   После Манежа такое началось! Они почувствовали  безнаказанность,  полезли

рвать живое мясо. Сначала меня обвинили в том, что  я  ворую  стратегическое

сырье - бронзу.  Опять  Хрущеву  донесли.  Назначили  проверку:  все  чисто.

Показал, что для своих отливок я собирал старье - краны, ступки, другой лом.

Не удалось.

   Тогда снова вытащили обвинение в профессиональной непригодности: я-де  не

умею делать реалистические скульптуры и потому мои изображения абстрактны. И

это говорили профессионалы, академики!  Я  напомнил:  Хрущев  велел  собрать

комиссию. Собрали комиссию. Я в их присутствии по всем канонам соцреализма в

течение нескольких дней  сделал  скульптуру  -  два  с  половиной  метра!  -

сталевара, разливающего сталь. Вот ее фотография. Ее потом  тиражировали  по

всему Союзу. За нее я получил такой гонорар, какой мне никогда и не  снился.

Но это не искусство, а только поделка. Мысли-то - никакой. Опять вышла у них

осечка.

   Тогда решили созвать собрание. Обвинили нас в отсутствии патриотизма. Мы,

обвиняемые, прошли фронт, ранены, награждены,  а  обвинители  тогда  надежно

"забронировались", защищали Родину с  тыла.  Вот  мы  и  решили  "пошутить":

пришли в гимнастерках, у всех грудь в боевых орденах, нашивки за ранения.  А

они с трибуны талдычат о патриотизме.

   А к Хрущеву я так и не попал. Звонил Лебедеву, да он все  откладывал:  то

занят, то просто считал - пока не  время.  Позже  он  мне  помог:  видно,  и

Хрущеву  доложил.  В  1964  году  вдруг  дали  мне  проект  Дворца  мысли  в

Академгородке. Но уж не везет так не везет. Я только развернулся, как твоего

отца сняли, и опять все по нулям.

   Сегодня побеждают они. Меня снова предупредили: "И не рыпайся. Кто бы где

бы ни решал, ни одной работы в Москве у тебя стоять  не  будет".  Оказалось,

правда.

   Последний пример. Несколько лет назад я  выиграл  конкурс  на  сооружение

мемориала на Поклонной горе в честь  Победы  над  фашизмом,  было  несколько

туров. За меня выступали и общественность,  и  генералы,  и  даже  Моссовет.

Против - только мои собратья-художники. И чем все кончилось?  Мемориал  даже

не начали строить.

   Мои же идеи присвоил другой скульптор и построил мемориал  в  Волгограде.

Вот смотри - он показал иллюстрацию из "Огонька" - у меня женщина с  флагом,

а у него точно такая же, но с мечом. У меня флаг позади,  он  уравновешивает

фигуру, рвущуюся вперед. Центр тяжести на месте, и скульптура устойчива.  Он

же сунул в руку меч, и теперь ее удерживает от падения  целый  пук  стальных

канатов, натянутых внутри торса. И рельефы на стенах похожи.

   Но все это не главное. И, ты меня извини, памятник твоему отцу - тоже для

меня не главное. Это большая работа, и посвящена она большому  человеку,  но

главное  для  меня  -  другое.  Моя  мечта  и  цель  в  жизни  -   монумент,

олицетворяющий развитие духа, историю развития  жизни,  цивилизации,  борьбу

разума с творениями рук своих, убивающих человека, его дух.

   Это будет семь колец "Мёбиуса", вставленных одно в другое. Самое  большое

- сто пятьдесят  метров  в  диаметре.  "Мёбиусы"  будут  покрыты  рельефами,

изображающими историю развития нашего разума, борьбы жизни и смерти, добра и

зла. Есть и макет памятника и рисунки рельефов. Все эти альбомы -  заготовки

к моей главной работе.

   К монументу будут вести четыре дороги: с востока, запада, севера  и  юга.

Подходя все ближе и ближе, человек ощутит все  величие  сооружения,  величие

своего разума.  Подняться  на  кольцо  можно  будет  через  семь  коридоров,

олицетворяющих семь смертных грехов. Проект готов, дело - за заказчиком.

   Я обращался в ЦК. Там у меня есть друзья, они меня поддерживают. Но они -

идеологи в международном  отделе  у  Пономарева.  Мне  же  нужны  заказчики,

располагающие средствами  и  ресурсами.  Сооружение  такого  масштаба  -  не

простая инженерная задача. По моим  подсчетам,  все  обойдется  миллионов  в

десять-пятнадцать. Не получится у нас - предложу проект ООН. Идея  монумента

соответствует целям этой организации, а сейчас приближается ее  сорокалетний

юбилей.

   Так что, видишь, мои злоключения в очень незначительной степени связаны с

твоим отцом. Он сам оказался жертвой хорошо продуманной провокации и в конце

концов пострадал больше, чем я. В Манеже одним ударом и с нами свели  счеты,

и его лишили союзников. Я хочу сделать памятник, отражающий  значительность,

противоречивость и трагизм личности Хрущева, - сказал Эрнст Иосифович.

   К сожалению, "Мёбиусы" ("Древо жизни") постигла та  же  участь.  Монумент

так и не сооружен до сих пор ни у нас, ни за рубежом. Есть у меня фотоколлаж

- макет "Мёбиусов", величественно парящий над панорамой некоего города.

   Неизвестный продолжал  работу  над  надгробием.  Задача  вписать  портрет

оказалась непростой. Отбрасывались вариант за вариантом.  Сначала  поставили

бюст на стеле перед камнем. Получился разрыв  в  композиции.  Убрали  стелу,

бюст как бы повис без опоры. Все эти варианты Эрнст  Иосифович  проверял  на

гипсовых макетах.

   Наконец решение нашлось: бронзовая голова цвета старого  золота  стоит  в

нише на белом мраморе на фоне черного гранита.

   О цвете головы  у  нас  было  много  споров.  Я  уговаривал  Неизвестного

затонировать ее темнее, он не соглашался. Наконец решили сделать под  старое

золото, тем более что бронза от времени неизбежно потемнеет.

   Так в хлопотах прошло более полугода.  Наступало  лето  1972  года.  Идея

надгробия окончательно  выкристаллизовалась.  Мы  решили  устроить  семейное

утверждение проекта. В мастерскую приехали  мама  с  Радой.  Лена  была  уже

смертельно больна.

   Эрнст Иосифович подробно рассказал о своих идеях. В  большой  комнате  на

вращающейся подставке  стоял  затонированный  макет  надгробия.  Поговорили,

задали вопросы, выслушали ответы и согласились с мастером.

   До  начала  осуществления  проекта  требовалось  еще  многое   завершить:

во-первых, надо было в деталях разработать конструкцию самого  монумента,  а

главное - утвердить его  на  художественных  советах  Художественного  фонда

РСФСР и Главного архитектурно-планировочного управления (ГлавАПУ) Моссовета.

Без их печатей на чертежах памятник не  возьмется  делать  завод  и  его  не

позволят установить на Новодевичьем кладбище.

   Эрнст Иосифович откровенно боялся совета. Он  накопил  богатый  и  весьма

печальный опыт. Однако, на удивление, все прошло гладко. После  получасового

обсуждения члены совета  Художественного  фонда  поздравили  Неизвестного  с

большой творческой удачей. Нашей радости не было границ.

   На совете произошел курьезный случай. Пока Эрнст  Иосифович  готовился  к

выступлению, я развил бурную деятельность - таскал с места на  место  макет,

отвечал на вопросы, требовал у секретаря проект протокола.

   Когда все закончилось, секретарь совета обратился к Неизвестному:

   - А как фамилия вашего соавтора?

   Эрнст Иосифович сначала не понял, встрепенулся и ощетинился:

   - Я работаю один! - Но тут же улыбнулся: - Это не  соавтор,  а  заказчик.

Познакомьтесь - Сергей Никитич Хрущев.

   Мы весело рассмеялись.

   Начались  чисто  производственные  хлопоты.  Чтобы   сделать   надгробие,

предстояло  решить  вопрос,  где  взять  материалы.  Бронза   относилась   к

стратегическим материалам, поэтому для ее получения требовалось  специальное

разрешение Совета Министров СССР. Здесь нам помог управляющий делами Совмина

М.С.Смиртюков. Он без волокиты откликнулся на мою просьбу,  и  буквально  на

следующий день появилось решение о выделении бронзы. Одновременно управлению

нерудных материалов Моссовета было поручено помочь с  камнем.  В  управлении

нам очень хотели помочь, его начальник начинал свою карьеру еще при отце,  в

начале пятидесятых, и сохранил о нем самые теплые воспоминания. Но при  всем

желании камня нужного размера - высотой почти в два с половиной  метра  -  у

них не было и быть не могло. В стандартах такие размеры отсутствовали.

   Эрнст Иосифович стал настаивать  на  спецзаказе.  Нам  не  возражали,  но

предупредили: нестандартный камень добывают взрывами. Они вызывают  коварные

микротрещины,  которые  обнаруживаются  только  в  последний  момент,  после

окончательной полировки готового изделия.  Камни  же  стандартных  размеров,

900 ? 600, выпиливаются специальными машинами. В них трещин не  бывает.  Это

было заманчиво. В противном случае, кто оплатит брак и  на  сколько  месяцев

или  лет  может  растянуться  работа?  Последнее  слово  было  за   автором.

Требовалось так переделать проект, чтобы не нарушить замысел.

   Мы рядились несколько дней. Наконец Неизвестный решился. В новом варианте

каждая половина - белая и черная - составлялись из трех  камней  стандартных

размеров.

   - Получилось даже лучше, - удовлетворенно заметил он, - скульптура  стала

более динамичной.

   Теперь  можно  было  делать  следующий  шаг  -  искать  изготовителя.   В

управлении нам порекомендовали обратиться на завод в Водниках. Мы заручились

письмом из управления делами Совета Министров и  поехали  туда.  Однако  нас

ждало разочарование. Шел 1972 год, и фамилия Хрущева  упоминалась  только  в

сочетании с "волюнтаризмом" и  "субъективизмом"  и  чуть  реже  в  контексте

"исторических" решений октябрьского Пленума 1964 года.

   На заводе мы появились летом. Директор был в отпуске. Нас принял  главный

инженер - напыщенный и  самодовольный  человек.  Фамилию  я  его  забыл.  Он

небрежно кивнул:

   - Садитесь.  Какие  вопросы?  -  Его  прямо-таки  распирало  от  ощущения

собственной значимости.

 

   Неизвестный начал объяснять, я протянул письмо из управления. Все это  не

произвело никакого эффекта. Хозяин кабинета остался холоден.

   - Эту работу мы принимать не будем,  -  заявил  он.  -  Наше  предприятие

загружено важнейшим заданием. По  поручению  Девятого  управления  КГБ  (эти

слова он произнес с особым вкусом) завод ремонтирует Мавзолей. Из-за вас  мы

не можем рисковать срывом сроков.

   После этих слов он еще больше напыжился.

   -  Я  думаю,  вам  камни  вообще  ни  к  чему.  Хрущев  все   носился   с

железобетоном, даже наш завод  хотел  закрыть.  Вот  вы  бы  и  сделали  ему

памятник из железобетона.  Эдакую  финтифлюшку  гнутую.  Я  недавно  был  за

границей, там много такого наставлено, - не удержался и похвастался он.

   Было ясно, что тут нам делать нечего. Неизвестный напрягся, покраснел. От

такого хамства усы его  вытянулись  тонкой  линией,  глаза  впились  в  лицо

обидчика. Казалось, он сейчас  поговорит  с  ним  по-десантски.  Обид  Эрнст

Иосифович не спускал никому. Я с большим трудом удержал его. Мы ушли,  чтобы

больше сюда не возвращаться.

   Художественный фонд имел свой завод в Мытищах, но мы  поначалу  не  стали

обращаться туда, зная, что у них всегда большая очередь.  Теперь  у  нас  не

оставалось другой возможности.  Директор  завода  Павел  Иванович  Новоселов

встретил нас любезно, но ответ его был несколько обескураживающим. До начала

работ требовалось  утвердить  проект  в  ГлавАПУ.  Неизвестный  боялся  этой

инстанции еще больше, чем совета Художественного фонда. Он хотел схитрить  -

прийти к ним с готовым  надгробием.  В  этих  хлопотах  незаметно  наступила

осень, а мы так и не успели даже обратиться в ГлавАПУ.

   Слухи и разговоры о проекте надгробия  распространились  к  тому  времени

довольно широко. У  многих  проект  вызывал  живой  интерес.  Мои  друзья  и

доброжелатели отца интересовались, что же будет установлено на  могиле?  Как

идут дела? Когда будет открыт памятник? Вопросам не было  конца.  Я  решился

показать  проект  наиболее  близким  людям.  Ни  мама,  ни  Неизвестный   не

возражали.

   В один из сентябрьских дней мои друзья поехали со мной в мастерскую.  Там

нас ожидала моя племянница Юля. Когда мы зашли в мастерскую,  Юля  оживленно

что-то обсуждала с Неизвестным. Рядом с  ней  стоял  ее  друг,  утопающий  в

бороде, - известный кинодраматург Игорь Ицков. Она нас не предупредила о его

появлении, и оно вызвало смутную тревогу. Все мы хорошо знали, что работу  в

кино  он  совмещает  с  сотрудничеством  в  совсем  другой  организации.   Я

засомневался, но ничего не сказал - не выгонять же его.

   События последних месяцев, предупредительная помощь  управляющего  делами

Совета Министров сделали нас благодушными,  притупили  бдительность.  Как-то

забылись  "профилактические"  беседы  со  мной,   с   Эрнстом   Иосифовичем,

исчезновение Церетели, предупреждения и намеки.

   Неизвестный демонстрировал модели, рассказывал об отброшенных  вариантах,

о находках и решениях. Всем нравилось. Ицков спросил об идее,  заложенной  в

надгробие.

   - В основе самой жизни в философском  смысле  лежит  противоборство  двух

начал,  -  привычно  вещал  Неизвестный,  -   светлого   -   прогрессивного,

динамичного, и темного - реакционного, статичного.  Одно  стремится  вперед,

другое тянет назад. Эта основная идея развития бытия очень хорошо подходит к

образу Никиты Сергеевича. Он начал выводить нашу страну из мрака, разоблачил

сталинские преступления.  Перед  всеми  нами  забрезжил  рассвет,  обещавший

скорый восход солнца. Свет стал разгонять тьму.

   Такой подход позволит  лучше  понять  основные  идеи  надгробия.  Главный

компонент - белый мрамор, его динамичная форма наступает на  черный  гранит.

Тьма сопротивляется, борется, не сдает свои позиции, в том  числе  и  внутри

самого человека. Не зря голова  поставлена  на  белую  подставку,  но  сзади

сохраняется черный фон. В верхнем углу на белом - символическое  изображение

солнца. Вниз от него протянулись лучи.  Они  разгоняют  тьму.  Голова  цвета

старого золота на белом не только хорошо смотрится, но это и  символ  -  так

римляне увековечивали  своих  героев.  Все  покоится  на  прочном  основании

бронзовой плиты. Ее не сдвинуть. Не повернуть вспять начавшийся процесс.

   В плите слева, если смотреть от стелы,  отверстие  в  форме  сердца.  Там

должны расти красные цветы, олицетворяющие горение,  самопожертвование.  Тут

же надпись "Хрущев Никита Сергеевич",  с  другой  стороны  даты  рождения  и

смерти. И ничего больше, никаких пояснений.  Все  должно  быть  лаконично  и

величественно. Помните надпись на могиле Суворова: "Здесь лежит Суворов".  И

все. Никаких полководцев, фельдмаршалов, орденов.

   Впервые Эрнст Иосифович так подробно объяснял свой  замысел  посторонним.

Обычно он ограничивался общими словами о добре и зле, жизни и смерти. Позже,

в трудные времена, он оправдывался: "Ты привел своих друзей. Я думал,  можно

говорить все".

   Вскоре  после  демонстрации  наша   деятельность   на   некоторое   время

приостановилась. Неизвестный давно собирался в Польшу, поездка была частной,

по приглашению, и все откладывалась. Сейчас трудно себе  представить,  каких

трудов стоило ему оформление. Наконец разрешение было получено,  и  в  конце

года он мог отбыть.  Польские  друзья,  к  которым  он  ехал,  предусмотрели

широкую программу. Вернуться он намеревался лишь в  будущем  году,  к  концу

зимы.

   Особого беспокойства вынужденный перерыв не вызывал - работа  практически

завершена. Даже хорошо - за это время все устроится, можно  будет  взглянуть

на проект свежим взглядом. А там получим последнее разрешение и - на завод.

   Я с легким сердцем провожал своего друга в путешествие, настроение у него

было приподнятое - пусть не далекая, но зарубежная поездка. В  Польше  Эрнст

Иосифович хотел устроить небольшую выставку  своих  работ.  В  то  время  об

официальном разрешении нечего было и думать.  Он  решил  захватить  с  собой

только гравюры. Они привлекали меньше внимания и занимали мало места. И  все

же листы были большие, возникла проблема, как их довезти, не повредив.

   Порывшись на чердаке у себя на даче, я  нашел  огромный  чемодан.  В  нем

когда-то хранилось отцовское обмундирование, аккуратно убранное  туда  мамой

после  окончания  войны.  Сейчас  он  опустел...  Этот   чемодан   я   отдал

Неизвестному. Гравюры хорошо ложились на  дно,  не  мялись,  и  сам  старый,

обтянутый брезентом твердый чемодан с кожаными ремнями ему очень понравился.

Кроме того, импонировало отправиться в дорогу с хрущевским чемоданом.

   Наконец  Эрнст  Иосифович  уехал,  работа  замерла,  и  я  лишь   изредка

справлялся по телефону мастерской о новостях из Польши.  В  конце  января  -

начале февраля Неизвестный вернулся. Он был полон впечатлений. Принимали его

тепло. Выставка гравюр прошла с успехом. Он подарил ее устроителям.

   На границе произошел курьезный случай. Чемодан своим  необычным  видом  и

размерами привлек внимание таможенника.

   Ничего недозволенного Неизвестный не вез,  но  из-за  гравюр  волновался.

Среди признанных властями художников он не числился и специальное разрешение

на вывоз работ брать не стал. Мы опасались, и не без оснований, что начнется

волокита, согласования и в результате последует  отказ.  Теперь  же  гравюры

могли задержать.

   Таможенник без особого рвения перебрал лежащие в чемодане вещи,  добрался

до гравюр, на лице его явно  читалось  недоумение.  С  таким  художественным

стилем ему, видимо, сталкиваться не приходилось. Посмотрел  один,  два,  три

листа, десять. Недоумение нарастало, он не знал, что делать.

   - Что это? Чьи рисунки? - наконец спросил он.

   - Это мои рисунки, - небрежно отозвался Неизвестный, - я сам рисую.

   - Понятно, - с облегчением  захлопывая  чемодан,  ответил  таможенник,  -

можете следовать.

   За  время  отсутствия  Неизвестного  многое   изменилось.   Кто   и   как

комментировал откровения Эрнста Иосифовича, кому и что доложил Ицков,  я  не

знаю.  Одно  не  вызывало   сомнений:   реакция   начальства   стала   резко

отрицательной. Ее довели до сведения всех причастных к сооружению  надгробия

Хрущеву. Одни мы оставались пока в неведении и рассчитывали  в  новом,  1973

году закончить работу.

   Пришло время получать визу в ГлавАПУ. Сначала  мы  пошли  по  "низам",  в

отдел, где обычно ставят на проект штамп "Разрешаю".  Эрнст  Иосифович  знал

здесь  все  входы  и  выходы.  Его  знакомая  дама  повертела  наши  бумаги,

повздыхала, посочувствовала  и  сказала,  что  без  рассмотрения  работы  на

заседании художественного совета не обойтись. Она записала нас в очередь.

   Наступил  день  совета.   Обстановка   была   куда   помпезнее,   чем   в

Художественном фонде, - огромный зал, огромный  стол,  множество  людей.  Мы

приехали заранее. Хотелось  осмотреться,  расположить  макет  поудачнее.  Он

привлек всеобщее внимание. Без сомнения,  многие  из  присутствующих  пришли

специально на "Неизвестного и Хрущева". Когда члены совета заходили  в  зал,

они мельком оглядывали представленные  работы.  Вдруг  взгляд  натыкался  на

знакомый образ. Они оживлялись, выражение  лица  становилось  заговорщицким,

кое-кто оглядывался. Главного архитектора  Москвы  М.В.Посохина,  выдвиженца

отца, не было, и, думаю, не случайно. Совет предстояло вести его заместителю

Д.И.Бурдину.

   Заседание началось. Поначалу обсуждались  проекты  памятных  мемориальных

досок на домах. Все зевали,  глазели  по  сторонам,  как  обычно  бывает  на

подобных собраниях. Постепенно очередь дошла до нас.

   Бурдин  коротко  представил  работу.  Следом  выступил  Неизвестный.  Все

происходило буднично, по-деловому. Мы, конечно, предполагали, что с  членами

совета уже проведена необходимая работа. Доложив, Эрнст Иосифович ответил на

многочисленные вопросы. Затем началось обсуждение. Я впервые  был  на  таком

сборище и потому очень волновался.

   Все сходились в одном - проект очень  интересен,  но  не  ясна  символика

сочетания черно-белых цветов.

   - Такой контраст, - отмечал скульптор  Цигаль,  -  разбивает  композицию,

свидетельствует о недостаточном вкусе автора. Не лучше ли  сохранить  форму,

но заменить материал на серый гранит?  И...  может  быть,  выровнять  резкие

углы.

   Неизвестный сидел молча, глядел в пол  и  сопел.  С  Цигалем  они  вместе

учились, но творческие пути развели их по разным лагерям. Я от  всего  этого

потока слов просто растерялся, дернулся что-то вставить, но Эрнст  Иосифович

прошипел:

   - Молчи, еще не то будет.

   Слово взял следующий оратор.  Ему  казалось,  что  предлагаемый  памятник

высоковат. Он будет давить на зрителя.  Выступавший  рекомендовал  уменьшить

высоту с двух метров тридцати сантиметров до двух метров десяти сантиметров.

   Я ничего не понял, но  у  меня  возникла  твердая  ассоциация  с  высотой

дверных проемов в жилом доме.

   Спектакль  продолжался.  На  трибуне  -  новый  член  совета.  Его   тоже

беспокоила черно-белая гамма. Предлагалось иное решение:  красный  порфир  -

символ революции, революционного прошлого Хрущева. Залу идея понравилась. Ее

поддержали и другие выступавшие, но с  дополнением  -  хорошо  бы  увеличить

размер раз в пятьдесят. В этом случае надгробие,  вернее,  не  надгробие,  а

циклопическое сооружение, очень выигрышно смотрелось бы на большой городской

площади. Автор предложения не уточнил, на какой.

   Среди этой разноголосицы прозвучало предложение поставить бюст на  стеле,

как у Кремлевской стены. Кто автор этого предложения - не помню. Я тогда  не

придал ему особого значения. Вскоре выяснилось, что это не  случайная  идея.

Долгое время ее мусолили в разных кабинетах, она нравилась чиновникам  своей

безликостью, отсутствием мысли, стандартностью.

   В результате "подробного и всестороннего обсуждения" проект утвержден  не

был. Не помогло и мое  выступление,  ссылки  на  Нину  Петровну,  на  семью.

Решение  звучало:  "Вернуть  автору  на  доработку,  с  учетом   высказанных

замечаний, и после переработки рассмотреть повторно".

   Мы упрятали макет в сумку и, понурые, поехали в мастерскую. Там нас ждали

друзья, но порадовать их было нечем.

   Эрнст Иосифович мастерски, с юмором пересказывал выступления ораторов  на

заседании, комментировал  их,  но  что  делать  дальше  -  не  знал.  Кто-то

предложил написать Брежневу. Я вспомнил свою неудачную попытку общения с ним

в 1968 году, и предложение отставили.

   Все недоумевали, старались отыскать причину  такого  резкого  поворота  в

отношении к проекту. Ведь всего несколько месяцев назад  двери  были  широко

открыты.  Кто-то  вспомнил,  что  в  западной  прессе  появились  заметки  о

памятнике.  Там  якобы  говорилось,  что  черно-белое   сочетание   отражает

противоречие в  нашем  обществе  и  противоречивую  роль  самого  Хрущева  в

процессе демократизации в Советском Союзе. И еще что-то подобное.  Откуда  и

как туда попала  информация,  сказать  трудно.  Проект  видели  уже  многие,

интерес к нему был велик. Словом, мы разошлись, так ничего и не придумав.

   Со следующего дня я стал звонить в высокие инстанции, но и там  отношение

изменилось. Раньше дозвониться до управляющего делами Совмина было непросто,

но вполне реально. Сейчас же Смиртюков стал неуловим. То он у  Косыгина,  то

обсуждает пятилетку, то еще где-то. В ГлавАПУ то же самое: то Посохин вышел,

то не вошел. Бурдин же только уныло убеждал меня в  необходимости  переделки

проекта. Я не соглашался, зная по опыту, что стоит только уступить  -  и  от

памятника не останется и следа.

   Моих собеседников больше всего волновало сочетание белого и черного,  они

выискивали, что за этим кроется.  Видимо,  в  душе  каждый  придумывал  свой

вариант, один страшнее другого.

   Как-то я в сердцах сказал Бурдину:

   - Вы считаете, что  черный  цвет  олицетворяет  Брежнева?  Вот  глупость!

Памятник ставится навсегда. Если принять  вашу  трактовку,  то  что  же  мне

делать с памятником, когда Брежнев умрет?

   Бурдин промолчал. Он ничего не мог поделать. Решения принимались в другом

месте.

   Неизвестный пал духом, однако, хотя и медленно,  работа  продолжалась.  К

нашему  неудачному  дебюту  на  совете  камень  и  плита  были   проработаны

основательно. К голове он пока не приступал,  не  желая  понапрасну  тратить

силы.

   И все же мне удалось убедить  его  начать  работу  над  портретом.  Сразу

возникли трудности. В первые часы после смерти отца из-за растерянности  мне

в голову не пришла мысль о посмертной маске. Теперь лепить можно было только

по фотографиям.

   Эрнст Иосифович поначалу, казалось,  нашел  выход.  Он  вспомнил,  что  у

президента Академии художеств  Н.В.Томского  будто  бы  есть  бюст  Хрущева,

сделанный с натуры.

   - При всем моем неприятии творчества Томского нельзя не признать, что  он

отличный портретист. Если он лепил с  натуры,  то  бюст  можно  использовать

вместо оригинала, - сказал Неизвестный.

   Я разубеждал его, поскольку не помнил, чтобы кто-то лепил с  натуры  бюст

отца. Тем не менее я позвонил Томскому. Говорить он со мной не стал.  Только

референт сухо ответил:

   - Да, портрет у нас есть, но это собственность Министерства культуры. Без

их санкции он никому выдан быть не может.

   Неизвестный, выслушав рассказ о моих переговорах, пробурчал:

   - Обойдемся без них, будем работать по фотографиям.

   В безрезультатной борьбе с инстанциями прошел весь 1973  год  и  наступил

1974-й. Мама нервничала, я ее успокаивал: "Еще одна последняя ступенька, еще

один последний звонок..." Но звонок оказался не последним, а  за  ступенькой

ждала следующая... Настроение падало с каждым днем: и Бурдин, и Моссовет,  и

Совмин сошлись в одном - делать бюст на стеле. Этот вариант устраивал  всех,

кроме нашей семьи. Надгробие получалось безликим, ничего не выражающим,  что

кое-кому и требовалось.  Я  выдвинул  новый  контраргумент:  раз  платит  не

государство, а семья, последнее слово за нами. Мы бюст на стеле  не  одобрим

никогда.

   Создавалась патовая ситуация, как в шахматах.

   Поползли слухи, что Моссовет хочет взять расходы на себя, а это означало,

что они получат решающий голос. Я упорно настаивал на повторном рассмотрении

на художественном совете. Бурдин не выдержал и  пообещал  утвердить  проект.

Опять мы сидим в том же зале, с тем же макетом.

   Бурдин сдержал слово. Стиль обсуждения изменился. Выступающие признавали,

что  после  доработки  проект  можно  утвердить  с  замечаниями.  До  начала

заседания ни о каких замечаниях речи не  было.  Они  появились  в  последний

момент и превращали решение в бесполезную бумажку.

   Окончательный текст решения гласил: "Учитывая настойчивые  просьбы  семьи

Никиты     Сергеевича     Хрущева,     художественный     совет     Главного

архитектурно-планировочного    управления     Мосгорисполкома     утверждает

представленный  автором  Неизвестным  Э.И.  проект  надгробия   Н.С.Хрущеву.

Однако, со  своей  стороны,  художественный  совет  рекомендует  рассмотреть

вариант стенки из серого гранита меньшей высоты. Кроме того,  художественный

совет считает более целесообразным вместо предложенного проекта  в  качестве

надгробия сделать бюст на стеле".

   Я считал, что мы победили  -  есть  слово  "Утверждаю".  Неизвестный  был

настроен скептически и оказался прав.  Никто  этого  решения  не  признавал.

Более того, пока мы  спорили,  художественный  совет  Художественного  фонда

аннулировал свое положительное решение. Было из-за чего опустить руки.

   Я пытался поймать Посохина - он прятался. Наконец я пошел к  нему  домой.

Этого он не выдержал.

   - Не имеет значения, нравится мне проект или нет. Пока не  будет  команды

сверху, я ничего  утверждать  не  стану.  Не  подпишу  ни  одной  бумаги!  -

категорически заявил он.

   Круг замкнулся...

   Пришла беда,  открывай  ворота:  на  пост  начальника  главка,  ведающего

кладбищами, пришел новый человек -  отставной  полковник,  бывший  начальник

лагеря на Севере. Фамилию я его не запомнил. Он одним махом отменил  прежнее

решение об  увеличении  участка  под  памятник.  Я  просидел  полдня  в  его

приемной, пока наконец он меня соблаговолил принять и грубо отказал.

   Я позвонил в Моссовет Быкову. Он удивился самоуправству и тут же вызвал к

себе  начальника  управления.  Я  тоже  пришел.  Пяти   минут   хватило   на

восстановление справедливости,  вопроса  об  уменьшении  участка  больше  не

существовало. Валентин Васильевич Быков оказался единственным человеком,  не

изменившим своего мнения, не отказавшимся от своих слов.

   Окончательно стало ясно, что на этом уровне решения не найти.  Оставалось

пробиваться на самый "верх".

   Я предложил начать с Гришина. Он - первый секретарь Московского  Комитета

партии, много лет проработал бок о бок с отцом, часто бывал у нас дома.

   Неизвестный  узнал  телефон,  и  я  на  удивление  быстро  дозвонился  до

помощника Гришина Ю.П.Изюмова. Он обещал доложить. Через  неделю  последовал

ответ:

   - Мы этими вопросами не занимаемся. Это дело Моссовета и ГлавАПУ, с одной

стороны, и управления делами Совета Министров - с другой. Мы ничем помочь не

можем. Обращайтесь туда.

   До Неизвестного дошел слух, видимо, специально предназначенный для  наших

ушей, что якобы Гришин в беседе с помощником сетовал на свое бессилие в этом

деле.

   - Если бы у меня было другое положение, я, конечно, разрешил  бы.  Сейчас

сложилась ситуация, в которой я ничего сделать не могу, - оправдывался он.

   Отказ нас окончательно обескуражил. Кроме  как  самому  Брежневу  звонить

больше было некому.

   Крайне неохотно я взялся за это дело. Но другого пути не видел.

   Оказалось, что с 1968 года, когда я последний раз общался с секретариатом

Генерального секретаря, все  телефоны  поменялись.  Поиски  номера  телефона

заняли почти месяц. Дозвонившись в секретариат, я  изложил  свое  дело.  Мне

посоветовали обратиться к помощнику Леонида Ильича  -  Г.Э.Цуканову  и  дали

номер его телефона. Опять последовали многократные безуспешные  попытки.  Не

помню, на какой раз мне повезло и я наконец  услышал  в  трубке  барственный

голос:

   - Я вас слушаю...

   - Товарищ Цуканов, здравствуйте, - заволновался я. - Вас беспокоит Хрущев

Сергей  Никитич  по  вопросу  сооружения  памятника  моему  отцу.  Все  дело

застопорилось. Уже год мы бьемся и ничего решить  не  можем.  Осталась  одна

надежда на помощь Леонида Ильича.

   - Я не понимаю, зачем вы звоните мне? Этим занимается  Управление  делами

Совмина. Звоните туда. - Голос звучал крайне недовольно.

   - Я год пытаюсь решить этот вопрос с ними, но никакого толку добиться  не

могу. Только поэтому я решил обратиться к вам, - заторопился я, понимая, что

дело мое лопнуло.

   - Вы думаете,  у  нас  нет  более  важных  вопросов?  Этим  делом  мы  не

занимаемся и заниматься не будем.

   - Но кто же может мне помочь?..

   В трубке послышались гудки отбоя...

   Теперь стало окончательно непонятно, что делать дальше. Обращаться  выше?

Выше оставался только Господь Бог...

   Кончался март 1974 года.

   Мне очень не хотелось втягивать в эти хлопоты  маму.  Не  хватало  ей  на

старости лет выслушивать грубые ответы. Но другого выхода не было. Я вкратце

рассказал ей  о  сложившейся  ситуации.  Она  выслушала  меня  на  удивление

спокойно.

   - Я давно говорила тебе,  что  пора  мне  вмешаться.  Хорошо,  я  позвоню

Косыгину.

   Я не очень верил в положительный результат, слишком  много  разочарований

пришлось испытать на этом  пути.  Косыгина  долго  добиваться  не  пришлось.

Узнав, кто звонит, секретарь сказал, что Алексей Николаевич  занят,  спросил

номер телефона и пообещал соединить при первой  возможности.  Через  полчаса

раздался звонок.

   - Нина Петровна? Говорит секретарь  Косыгина.  Соединяю  вас  с  Алексеем

Николаевичем...

   Косыгин был так же внимателен, как и  десятилетие  назад.  Осведомился  о

здоровье, посетовал на годы.

   - Я вас слушаю, Нина Петровна, что случилось? - перешел он к делу.

   Мама коротко рассказала о наших бедах. Косыгин, не перебивая, слушал.

   - А вам самой этот проект нравится? - задал он единственный вопрос.

   - Да, нравится, иначе бы я не звонила.

   - Хорошо. Я поручу с  этим  разобраться.  Ваши  телефоны  мы  знаем.  Вам

позвонят.

   Он любезно попрощался.

   Мама позвонила мне на  работу  и  рассказала  о  состоявшемся  разговоре.

Окрыленный, я решил немедленно ехать  к  Неизвестному  с  радостной  вестью.

Однако как только положил  трубку,  раздался  новый  звонок.  Меня  разыскал

заместитель начальника хозяйственного управления Совмина и  попросил  срочно

доставить рисунок памятника для доклада Косыгину. Машина завертелась.

   Через день цветной рисунок лежал в хозяйственном управлении  на  столе  у

начальника Леонтьева. Он его долго рассматривал, вертел так  и  этак,  потом

сказал:

   - Товарищ Посохин представил нам свой вариант надгробия - бюст  на  стеле

по аналогии с памятниками у  Кремлевской  стены.  Мы  доложим  все-таки  оба

варианта.

   Он показал мне небольшой листок из блокнота с небрежным  наброском  тушью

схемы стелы с бюстом. Я начал возражать, привел все свои аргументы.  Они  не

подействовали.

   - Ну что же, посмотрим. Доложим оба варианта и сообщим вам  результат,  -

подвел итог Леонтьев.

   Началось томительное ожидание. Прошла  неделя.  Тишина.  Я  не  выдержал,

позвонил в хозяйственное управление.

   - Алексей Николаевич еще ничего не смотрел. Как только  доложим,  мы  вас

известим, - ответили мне.

   Опять ожидание. Прошла еще неделя.

   Мне запомнился тот теплый солнечный апрельский  день.  Телефонный  звонок

застал  меня  на  работе.  Это  был  начальник  отдела   из   хозяйственного

управления, который занимался моим делом.

   - Алексей Николаевич рассмотрел проекты. Мы бы просили вас подъехать.

   - А что он сказал? - не удержался я.

   - По телефону я сказать ничего не могу. Приезжайте.

   Попасть на улицу Разина в тот день было сложно. Кого-то в  очередной  раз

встречали, и в ожидании торжественного кортежа Ленинский проспект уже начали

перекрывать. Пришлось пробираться закоулками. Наконец я доехал  и  буквально

вбежал в знакомый кабинет.

   - Поздравляю вас! - встретил меня  его  хозяин.  -  Пойдемте  к  товарищу

Леонтьеву. Он ждет.

   Леонтьев рассказал подробности доклада у Косыгина:

   - Алексей  Николаевич  рассмотрел  проект  и  дал  команду  о  сооружении

памятника. Он считает: если семья одобрила его, то незачем Управлению делами

или еще кому-то вмешиваться. Мы уже позвонили товарищу Посохину. Созвонитесь

с ним, он даст все нужные распоряжения. Будут заминки или понадобится помощь

- не стесняйтесь, звоните. Поможем.

   - Нужно написать письмо в Министерство культуры РСФСР о выделении бронзы,

- вспомнил я.

   - Сделаем немедленно. Скажите только, какая должна быть форма письма.

   - Еще надо дать указание заводу, - лихорадочно перебирал  я  в  уме  наши

проблемы.

   - Дадим сегодня же.

   Было  видно,  что  Леонтьев  рад  такому  исходу  дела.  Источник   наших

неприятностей находился в другом месте.

   Вернувшись на работу, я первым делом набрал телефон Посохина. Секретарша,

все последние месяцы  не  знавшая,  как  от  меня  отделаться,  на  сей  раз

обрадовалась мне, как родному:

   - Как чудесно, Сергей Никитич, что вы позвонили!  Михаил  Васильевич  вас

разыскивает, каждые  пять  минут  спрашивает.  Мы  никак  не  можем  до  вас

дозвониться! Сейчас я вас соединю. На всякий случай позвольте записать номер

вашего телефона.

   Посохин был сама доброжелательность:

   - Здравствуйте, Сергей Никитич! Я  все  уже  знаю.  Поздравляю  вас!  Мне

звонили из Совета Министров. Мы немедленно утвердим ваш проект!

   - Когда собирется совет?

   - Что вы! Никакого совета не нужно. Сегодня же поставим печать. Когда  вы

можете приехать?

   - Сейчас. Синьки со мной.

   - А нельзя ли поставить печать на тот  рисунок,  который  был  у  Алексея

Николаевича? - замялся Посохин.

   Меня стал разбирать смех.

   - Нельзя, - строго ответил я, - нужно иметь несколько  экземпляров:  вам,

Художественному фонду, заводу, мне. Никак нельзя. Тем более что  на  рисунке

не  проставлены  размеры,  а  на   синьках   они   есть.   Опять   возникнут

недоразумения, какая должна быть высота - два тридцать или два десять.

   Посохин минуту помолчал.

   - Ну приезжайте, я жду...

   В приемной у Посохина было многолюдно. Присутствующие кинулись ко  мне  с

поздравлениями. Многие и раньше были на моей стороне, памятник им  нравился.

Теперь же им восхищались все поголовно. Я двинулся  было  к  двери  кабинета

Посохина, но секретарша вежливо, но решительно остановила меня.

   - Сергей Никитич, вам нужно пройти к начальнику  отдела,  -  она  назвала

фамилию, - он все подпишет.

   - А разве... не Михаил Васильевич? - искренне удивился я. - Мы только что

с ним разговаривали.

   - Нет, нет. Он уже дал все команды, - оттесняла она меня от двери.

   Видно, Посохин, покуда я ехал, передумал и свою подпись решил не ставить.

На всякий случай.

   И вот у меня в руках  синьки  с  долгожданной  печатью  ГлавАПУ,  штампом

"Утверждаю" и подписью. Я позвонил Неизвестному. Радости его не было границ.

   - Приезжай немедленно. Расскажи все в деталях, - потребовал он.

   Когда  я  закончил  рассказ,  на  душе  было  ощущение  праздника.  Эрнст

Иосифович довольно улыбался.

   - Теперь главное  -  не  расхолаживаться,  -  встрепенулся  он.  -  Нужно

торопиться, торопиться и торопиться! Мы должны  успеть  поставить  памятник,

пока опять что-нибудь не изменилось.

   Жизнь преподала ему немало горьких уроков. Он знал, что говорил.

   В тот же день мы поехали ко мне  домой,  отобрали  фотографии  отца.  Еще

через пару дней форматоры сделали заготовку для головы.  Когда  я  пришел  в

мастерскую поглядеть, как идет работа, то поначалу очень удивился  -  передо

мной стояла голова Ленина. Эрнст Иосифович рассмеялся.

   - Для начала работы годится любое изображение - нужны  уши,  нос,  глаза,

рот и тому подобное. Дальше вступаю я, буду делать голову Хрущева. Форматоры

так набили руку на бюстах Ленина, что его вылепить им проще всего.

   Работа спорилась. Голова все  больше  становилась  похожей  на  отца,  но

Неизвестного не удовлетворяла.

   - Портрет Никиты Сергеевича должен быть очень и очень похожим. На  других

надгробиях я допускал некоторую стилизацию, здесь же он  должен  быть  чисто

реалистическим, я бы сказал,  даже  натуралистическим,  -  повторил  он  уже

слышанные мною слова.

   Ему долго не удавался разрез глаз, нижняя часть лица.  Наконец  голова  в

глине была готова. Последние  придирчивые  осмотры.  Мы  оба  уже  привыкли,

сжились с портретом, требовался свежий глаз.

   Собрали свою, домашнюю "комиссию". Приехали мама,  Рада,  Юля.  Рядом  со

скульптурой поставили большое фото  отца.  Сравниваем  снова  и  снова.  Все

одобрили.

   Работа окончена. Пришла пора передавать ее на завод.

   Поехали в Мытищи. Директор любезен, но непреклонен: "Где  решение  совета

Художественного фонда?! Я попытался подсунуть старое  решение,  но  трюк  не

удался. Вернулись в Москву ни с чем. Пришлось звонить в Художественный фонд.

Директор оказался в отъезде, и трубку взял заместитель.

   - Вы по вопросу изготовления надгробия Хрущеву? А у вас есть  решение  об

установке? - забеспокоился он.

   - Есть положительное решение ГлавАПУ, - гордо ответил я.

   - Ну если так, поставим вопрос на  очередном  совете,  -  успокоился  мой

собеседник.

   На этот раз совет  не  был  столь  благожелателен,  как  прежний.  Особых

придирок не высказывали, но все чего-то побаивались. Вдруг  стали  обсуждать

стоимость - проект не укладывался  в  отведенные  государством  три  тысячи.

Чувствовалось подспудное опасение членов совета:  коли  отвели  три  тысячи,

значит, знали, что делали, а тут  -  дороже.  Нет  ли  подвоха?  Как  бы  не

утвердить что-то  не  то.  Следом  усомнился  председатель:  ему  захотелось

посмотреть голову в натуре - мало ли что может придумать этот Неизвестный.

   Постановили:  утвердить  условно,  окончательно  решить  после  посещения

мастерской для осмотра головы в натуре.

   Через две недели в мастерскую приехали члены совета. Голова, сделанная  в

лучших реалистических традициях, им  понравилась.  "Вот,  может  ведь,  если

захочет", - читалось на их лицах. Эрнст Иосифович принимал поздравления.

   Итак,  все   мыслимые   советы   пройдены,   надо   начинать   собственно

изготовление. На завод позвонили из Совмина. Работу приняли вне очереди.

   В производстве возникли трудности. "Плиту 2,5 х 2,5 метра отлить  нельзя,

- сказали технологи. - Надо ее разделить на четыре части, а потом сварить".

   Подумали и решили делать плиту не единую, а разбить  на  четыре,  оставив

зазоры между ними, иначе  следы  сварки  со  временем  проявятся,  да  и  от

теплового расширения цельная плита может покоробиться.

   В день  моего  сорокалетия,  2  июля  1975  года,  заложили  на  кладбище

фундамент под памятник. Сделали его на совесть: откопали яму почти до  гроба

и все залили бетоном, укрепив стальной арматурой. Та же бригада  взялась  за

установку памятника. Необходимую технику выделило  хозяйственное  управление

Совета Министров.  Все  делалось  как  по  мановению  волшебной  палочки,  и

понемногу мы стали забывать о своих недавних мытарствах.

   ...Солнечный,  но  уже  прохладный  августовский  день  1975   года.   Мы

приступали к завершению нашего четырехлетнего труда - установке надгробия.

   С утра мы с Неизвестным поехали  на  завод  в  Мытищи  встречать  машину.

Условились на десять часов. Десять часов - машины нет, одиннадцать - нет. Мы

забеспокоились, умом понимая, что задержка чисто техническая, и все  же  уже

забытый страх ожил: неужели все началось опять?

   Наконец машина появилась. Выяснилось, что по дороге сломалось колесо, его

пришлось менять.

   И вот камни  погружены.  За  плитами  приедут  следующим  рейсом.  Голову

бережно укладываем в  мои  "Жигули".  Через  час  с  небольшим  приехали  на

Новодевичье кладбище. Там уже  ждал  кран.  Рядом  прохаживался  товарищ  из

Совмина. В первый день монтаж решили не начинать.  Камни  и  бронзу  сложили

рядом с фундаментом до завтра. Голову отвезли в мастерскую.

   И вот настал день монтажа. Погода  не  подвела,  солнце  светило  как  по

заказу. Кран бережно подхватил первую бронзовую плиту.

   Вокруг нас суетились иностранные корреспонденты,  фотографировали  каждый

шаг.  Представителей  советской  прессы,  как  и  на  похоронах,  не   было.

Неизвестный обратился к журналистам с  просьбой  ничего  не  публиковать  до

окончания работ. Мы хотели застраховаться от любых случайностей.

   Кладбище тогда еще  было  открыто  для  свободного  посещения,  у  могилы

собралась внушительная толпа. Нашли канат, отгородили место работ. То и дело

приходилось загонять  за  него  не  в  меру  любопытных.  Наконец  последняя

операция - установка головы. Закатное солнце ярко освещало памятник.

   Неизвестный взял голову, подошел к камням. Ниша по  его  росту  оказалась

расположенной слишком высоко. Нашли какой-то ящик. Он забрался на него  и  -

торжественный момент - голова установлена. Работа закончена!..

   Фотография с Неизвестным, стоящим на ящике, обошла все газеты мира.

   Оставался последний штрих: площадку  вокруг  памятника  засыпали  песком.

Высыпали целую машину. Впрочем, посетители унесли весь песок на подошвах.

   Мы тепло поблагодарили за помощь представителя Совмина. Видно было, что и

он доволен. Да и правду сказать, он очень старался.

   - Я могу передать, что у вас нет замечаний? - спросил он на прощание.

   - И огромную благодарность! - с полным на то основанием ответил я.

   К этому времени пространство вокруг могилы заполнилось людьми:  собрались

мои друзья, друзья Неизвестного, просто  знакомые  и  незнакомые.  Все  были

возбуждены, смеялись, поздравляли Эрнста Иосифовича и  меня  вместе  с  ним.

Словом, праздник!

   Официальных лиц не было. Пришел только один член художественного совета -

Цигаль. Обошел памятник  со  всех  сторон,  поздравил  Неизвестного,  но  не

удержался:

   - Ты все-таки не учел нашего пожелания уменьшить высоту.

   Камень выдержали в  размерах  проекта,  но  Эрнст  Иосифович  не  спустил

замечания:

   - Нам пришлось даже несколько поднять высоту по сравнению с прикидками.

   На этом они разошлись.

   - Пора расплачиваться, - весело обратился я к Неизвестному. - В  договоре

оговорен гонорар, и вручен он должен быть по завершении работ.

   Когда мы познакомились и начали переговоры,  Неизвестный  отказывался  от

денег. Однако, поразмыслив, он согласился, что бесплатная работа может  быть

расценена как некая демонстрация. Мы оговорили сумму гонорара.

   - Что же, работа сделана большая, и деньги я заработал честно,  -  в  тон

мне ответил Неизвестный,  пряча  конверт  с  деньгами.  -  Теперь  приглашаю

отметить это событие.

   Мы отправились в  "Националь".  Импровизированный  банкет  завершил  этот

счастливый день.

   На следующее утро мы снова были  на  кладбище.  Вокруг  памятника  стояла

толпа людей. Вся плита  была  завалена  осенними  цветами.  Люди  обсуждали,

спорили, фотографировали...

   ...И по сей день вокруг памятника много споров:  одним  он  нравится,  их

большинство;  другие  активно  против.  Но  главное  -  никто  не   остается

равнодушным. Мы добились цели - на могиле незаурядного человека встал  столь

же незаурядный монумент. Многие заходят сбоку в поисках  авторской  подписи.

Далеко не все слышали его фамилию. Иногда возникает недоумение:

   - Автор Неизвестный, почему он пожелал сохранить свое имя в тайне?

   Другие поясняют:

   - Это фамилия - Неизвестный. Он знаменит во всем мире.

   Больше всего вопросов вызывает сочетание белого  и  черного.  Когда  меня

спрашивают, я, как правило, не пересказываю замысел автора.

   - Каждое настоящее художественное произведение живет своей жизнью,  и  вы

видите в нем себя, оно отражает  ваши  мысли,  -  говорю  я  как  заправский

искусствовед. - Думайте и смотрите.

   Мнений много: добро и зло, жизнь и смерть,  реже  -  удачи  и  неудачи  в

судьбе Хрущева.

   А одна женщина объясняла:

   - Белое - это хорошие дела, черное - плохие.

   Что ж, каждый из них по-своему прав.

   Много  разговоров  вызвал  портрет.  Замысел  автора  остался  непонятным

большинству. "Голова как отрубленная", - говорят многие.

   Не получил одобрения у первых посетителей и цвет старого золота. Впрочем,

это уже прошлое. Время распорядилось цветом. Сейчас голова почти  черная,  а

плита сероватая.

   Мне кажется, что усилия и Неизвестного, и мои, и всех, кто  нам  помогал,

не прошли даром, и отцу установлено надгробие, достойное  его  имени  и  его

непростой жизни.

   Хотя мы стремились закончить установку памятника к годовщине смерти отца,

в наши планы не  входила  церемония  официального  открытия.  Мы  не  хотели

раздражать власти - всякие речи  неизбежно  вызовут  резонанс,  привлекут  к

памятнику  ненужное  внимание.  Наученные  горьким  опытом,  мы  не  брались

предсказать, чем это может кончиться. Приказом  снести  памятник?  Жизненный

опыт говорил, что это предположение не так  уж  абсурдно.  Более  вероятными

были неприятности для тех, кто нам помог -  думаю,  не  исключая  и  Алексея

Николаевича Косыгина.

   Мне  вспомнились  слова  Евтушенко:  "В  молчании   есть   что-то   более

значительное", - и  я  решил  последовать  его  рекомендации.  Однако  жизнь

распорядилась иначе.

   В годовщину смерти мама собиралась  прийти  на  кладбище  попозже,  после

закрытия, когда посетители разойдутся и можно будет тихо постоять у  могилы.

11 сентября 1975 года было пасмурно, холодно, временами шел дождь. Когда  мы

подъехали к воротам кладбища, там собралась большая толпа. К тем, кто каждый

год в этот день приходил почтить  память  отца,  на  сей  раз  добавились  и

незнакомые его почитатели, иностранные корреспонденты.

   К машине подбежал Женя Евтушенко. Он открыл дверцу, бережно поддержал под

локоть маму, помог ей выйти. Раскрыл над ней большой зонт. Все время он  был

рядом с ней, в центре внимания. Тихонько спросил меня:

   - Кто будет говорить?

   Видимо, отказ от выступления четыре года назад  не  давал  ему  покоя,  и

теперь он хотел исправить свою ошибку. Но мы не хотели ни митинга, ни речей.

Тем не менее у памятника он сказал несколько теплых слов об отце.

   Вспыхивали блицы,  нас  фотографировали  иностранные  корреспонденты,  но

вопросов не задавали - момент был не подходящим для интервью. Через  полчаса

мы разошлись. За спиной в темноте остался заваленный цветами памятник.

   Когда через несколько дней мы встретились с  Неизвестным,  он  рассказал,

что его  посетила  делегация  бывших  заключенных  сталинских  лагерей.  Они

пытались вручить ему собранные ими деньги в знак благодарности за  памятник.

"Мы  установили  дежурство  у  памятника.  Каждый  день  меняем  цветы",   -

рассказывали они Неизвестному.

   Какой-то армянский скульптор положил к подножию  памятника  сделанный  им

мраморный лик отца, сопроводив свое подношение трогательной запиской.

   Ежедневно у памятника  собиралась  огромная  толпа.  Она  то  растекалась

вокруг, то сжималась. То тут то там вспыхивали жаркие споры. Равнодушных  не

было.

   Это, конечно, не прошло мимо внимания тех, кто  по  долгу  службы  должен

знать все. Оправдывались "мрачные" прогнозы - памятник всколыхнул, поднял на

поверхность интерес к Хрущеву.  Возродил  затухнувшие  было  воспоминания  о

бурных шестидесятых. Теперь они объединились - Хрущев  и  Неизвестный,  -  и

слава одного поддерживала, подсвечивала славу другого.

   Долго  этого  терпеть  не  могли.  Новодевичье   кладбище   закрыли   для

посетителей "в связи с ремонтом". Так оно и  простояло  "на  ремонте"  более

десяти лет. Теперь запрет снят, по кладбищу водят экскурсии, незнакомые люди

приносят на могилу отца живые цветы...

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Хрущев»

 

Смотрите также:

Русская история

Воспоминания дочери Сталина

Космополиты (кампания борьбы с космополитизмом)

 



Rambler's Top100