Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

БРАНИ

 

 

Всеволод умер 13 апреля 1093 года. Еще за несколько дней до кончины, ощутив великую слабость и боли, великий князь послал в Чернигов за Владимиром и в Переяславль за Ростиславом. Сыновья тотчас приехали в Киев. Они сидели около одрины, на котором тихо угасал Всеволод Ярославич, и слушали его последние слова. Всеволод не поучал, не указывал, как жить, вспоминал лишь своего отца, жаловался на сыповцов, которые своими ссорами мучили его, понуждали старого и больного человека мирить их, ходить на них с ратями. Потом, вперившись напряженным взглядом в потолок, великий князь уже не думал о земном, а лишь прислушивался к своей уходящей из тела душе, к ее ужасу и стону перед неизбежным и молился, чтобы бог дал ему силу перенести последнее в этой жизни тяжкое испытание. Владимир, плача, просил у отца благословения, спрашивал, как ему жить дальше, ждал мудрого отцовского совета, но великий князь молчал.

А за стенами дворца уже грозно зашевелился, заволновался сначала боярский и дружинный Киев, потом торговый и. ремесленный. Слух о приближающейся смерти великого князя быстро шел по русскому стольному городу, а из него во все концы Руси. И уже скакали гонцы в Туров к Святополку, на юг к Олегу, на Волынь к Давыду н Ростиславичам.

На исходе дня великий князь негромко вздохнул, прикрыл глаза и затих навсегда.

Ростислав, рыдая, ушел в свои хоромы, а Владимир долго еще сидел около холодеющего тела отца и смотрел, как серая тень медленно, но неотвратимо накрывала его лицо.

Ушел Всеволод Ярославич, ушел великий князь — его прочная и грозная опора, тонкий, умный, спокойный владыка; ушел бесстрашный воин, не раз смотревший смерти в лицо, за которым дружина шла без колебания и страха; ушел понимающий, любящий отец, к которому в любой час можно было прискакать из Чернигова и просить совета. И что бы ни случалось прежде, Мономах знал: где-то там сидят сначала Изяслав, потом Святослав, потом отец — Всеволод, а он стоит за их широкими, мощными спинами и его жизнь светит лишь их отраженным светом. Теперь никого нет. Распахнуты до конца все двери в мир, впереди еще долгий путь, и нет за этими дверями прежней защиты и опоры. Теперь он стоит первым, а за ним уже идут и брат Ростислав, и сыи Мстислав, малолетний новгородский киязь, и другие сыновья.

Он сидел, и мысли, странные и необычные, теснились в голове, волновали сердце.

Заманчиво было сесть на киевском столе, и будут за пим и Чернигов, и Переяславль, и Новгород, и Смоленск, и Ростов. Вся Русская земля станет его отчиной. Но емьтс-леные 1 киевские люди ненавидят Всеволодов дом, ненавидят и боятся его, Владимира. При нем, как и при Всеволоде, они будут выпрашивать милости у молодых Моном аховых дружинников. Для них ближе и желанней ту-ровский Святополк. У него с дружине всего восемьсот отроков. Он будет в полной власти киевского боярства — Яна Вышатича и других.

Конечно, люди Всеволода п Мопомаха будут просить Владимира принять великокняжескую власть, им не захочется расставаться со своими доходами, своим первенствующим местом иа Руси. Но принять их предложение будет означать новую междукияжескую войну между ним, Мономахом, и Святонолком, за которого встанут смыс-леные киевляне, — ведь согласно княжеской лествице Святополк ныне остался старшим князем иа Руси, хотя он и был всего на три года старше Мономаха, Он сын старшего Ярославича. Его отец был великим князем киевским прежде Всеволода. За ним — все нрава Ярославова дома, К тому же с востока будет постоянно грозить Олег, который, конечно же, не смирится с потерей Чернигова. Нет, лучше сейчас уступить Святоиолку, не ссориться с киевскими боярами. Жизнь еще велика. Пусть они узнают, что собой представляет Святополк — слабый, себялюбивый, своевольный, бездарный, корыстолюбивый, пусть они вместе с ним попробуют управиться с киевским простым людом, отбить все усиливающийся натиск половцев.

Так, в мучительных раздумьях, он взвешивал вес возможные свои решения, старался заглянуть на годы вперед, рассчитывал, тут же ловил себя па мысли, что жизнь бренна и никто не знает, сколько ему осталось самому жить на земле, потом снова уходил в размышления о междукняжеских делах.

Тяжело вздохнув, он встал, вышел в сени, где теснились люди, прошел в свои хоромы, где его уже ждали ближние бояре, приспешники его отца. Они окружили его, приступили с просьбой принять стол, но он, покачав головой, отвечал, что не может стать великим князем в обход старшего брата Святополка — пусть же киевляне посылают за ним в Туров, а он будет ему братом и верным помощником. Владимир видел смятение и недовольство на лицах сподвижников, их нетерпеливое желание сокрушить своих киевских противников, утвердить навеки свою власть в Киеве, в Русской земле, но он понимал, что без него они мало стоят и сильны лишь его княжеским прирожденным именем, славой, победами, и потому он был спокоен — многие из них уйдут отсюда вместе с ним и будут, как и он, ждать своего часа.

На следующий день, 14 апреля, ок в присутствии епископов, игуменов, черноризцев, попов, бояр, тысяч простых людей положил отца в храме святой Софии, а еще через несколько дней, не дожидаясь приезда Свято-долка и не желая с ним встречаться, выехал вместе с братом из Киева. А уже 24 апреля киевляне встречали Святополка иа площади перед той же Софией

Из Киева уехали все, кто поддержал Всеволодов дом, кто издавна враждовал с Изяславичами и Святославичами, все, кто был близок к Владимиру Мономаху,

Впереди я сзади возка Мономаха двигались конные дружины его самого и отца Всеволода. Вслед за дружинами на несколько верст растянулся обоз с княжеским, боярским и дружинным скарбом. Слабо колыхались на апрельском ветру, плыли под жарким весенним солнцем княжеский стяг Владимира Мономаха, стяги видных бояр, покидавших Киев с Мономахом.

Вместе с Владимиром со своей дружиной уходил из Киева и Ростислав. Его путь лежал в Переяславль,

Сыновья Всеволода едва успели доехать до своих городов, как Святополк отнял у Мопомаха Смоленск. Туда был посажен сын бывшего великого князя Святослава, брат Олега — Давыд Святославич, обретавшийся некоторое время в Новгороде, Смоленск, давно бывший в руках Вссволодова дома, отошел теперь к Святославичам.

Мономах не противился. Он лишь сказал своим людям, что великий князь водеп делить столы, сводить с них и ставить князей-изгоев. Сам же про себя думал, что вновь на Руси начинается борьба за власть и какова будет судьба его самого в этой борьбе, сказать наперед невозможно. Теперь нужно лишь крепко держаться за свои отчины — Чернигов, Переяславль, Ростов, Суздаль, помогать сыну в Новгороде.

При мыслях о Чернигове в душу закрадывались страх и неуверенность: ведь город-то это прирожденный Святославичей, Сейчас он, Мономах, в силе, но случись что — вновь появится около Чернигова Олег, предъявит свои права. А тогда — новая война, новое братоубийство. Чернигов Владимир без боя не отдаст.

Из Киева шли вести о том, что не все смысленые киевляне приняли Святополка. Старая дружина, служившая еще прежним великим князьям, встретила его настороженно. Да и кто он был ей — ничем себя не проявил Святополк в воинском деле. Затаились против него и не-черские монахи, ставшие в последнее время, особенно после перенесения мощей Феодосия и постоянного внимания Всеволода к монастырям, гораздо ближе к Всеволодову дому. Святополк же старался замучиться поддержкой живших в Киеве греков. Завязывался новый узел вражды и

ненависти вокруг великокняжеского стола. А пока же все князья закрылись в своих городах, и никто из них в эти дни уже не зависел от другого. В Киеве сидел Святополк, который хотя и числился великим князем, но осуществлял власть, по сути, лишь над Киевом и Туровом. В Чернигове закрылся могучий Мономах, располагавший сильной ратью и уже всерусской воснпой славой. Тщетно было бы слать ему из Киева приказы. Напротив, в те весенние дни 1093 года именно Чернигов стал центром всерусского притяжения. Здесь стягивались все нити влияния на дела внутренние и внешние, сюда скакали гонцьт из разных городов с вестями, тянулись купцы с товарами и новостями.

Олег сидел в Тмутаракани и но подавал голоса. Рости-славичи прочно овладели Теребовлем и. Неремъшшом и, кажется, вовсе перестали признавать Давыда Игоревича. Никто до времени не вмешивался в чужие дела, каждый блюл свою отчину. Старый Ярославов завет о единстве всей Русской земли в эти дни рухнул сам собой, и не было силы, которая могла бы после смерти последнего Яро-славича вернуть это единство.

И вновь ожило дикое поле.

Едва жаркое солнце подсушило землю, в Киеве появилось посольство от левобережных половцев.

В половецких вежах внимательно следили за жизнью на Руси. Знали, как мучилась Русь от жары и бескормицы в 1092 году, а теперь как распадалась она, откладывалась от Киева, как запирались князья по своим городам, подозрительно приглядываясь друг к другу, ненавидя и завидуя. Весть о смерти Всеволода вызвала в диком поле ликование: упала сильная десница воина и правителя, ослабли узы, стягивающие русские рати. Мономах же отодвинут в сторону и уже не имеет прежней власти.

Половцы потребовали от Святополка возобновления мира, а это означало передачу им золота и тканей, скота и одежды. Так покупался мир и прежде, так платили им Изяслав и Святослав, Всеволод и Мономах. И теперь они требовали новых платежей и грозили, что в противном случае двинут свою конницу в Русь.

Они стояли перед Святополком в его княжеской гриднице, гордо молчали, передав великому князю свои требования, а он растерянно смотрел на своих приспешников, пришедших с ним из Турова, людей неопытных, неискушенных, и не знал, что ответить половцам. Отказ означал

бы нашествие. Принять условия степняков значило бы нанести большие убытки. При одной мысли о том, что надо будет расставаться с золотом, драгоценными сосудами, наволоками и прочим, великий князь испытывал большое раздражение. С детства он мучился, если ему приходилось отдавать что-либо; с годами эта привязанность ко всякому рухлу, к любому богатству укрепилась в нем необычайно.

Он выслал послов в сени и обратился к своим советчикам. Те подступили к Святоиолку: «Не позволяй, князь, грабить нас, отобьем поганых, в пору б послов». Святополк и сам в глубине души решил, что лучше всего запугать половцев — ведь били их прежде и Всеволод, и Владимир Мономах, и пленяли многих.

Послов схватили и бросили в темницу. Это означало

Войну

Мономах яростно метался в своем Черниговском дворце. Близкие люди никогда не видали его в таком волнении. На щеках его горели красные пятна, он сжимал кулаки, потом бил кулаком одной руки в ладонь другой, снова сжимал пальцы. Он клял Святополка, этого тщеславного, жалкого скупца. Как можно было сейчас бросать вызов половцам! Когда Русь неустроенна, раздробленна, только что пережила бедствие и нашествие иных половецких колен; когда в Киеве едва ли наберется до тысячи дружинников и князья отсиживаются по своим городам, не мысля о помощи. Прежде всего Святополк, не посоветовавшись с ним, ставит под удар переяславские земли.

Мономах срочно послал гонцов в Киев, чтобы передать великому князю: пусть купит мир у половцев любой ценой, пусть не жалеет золота и поволок, иначе быть беде. А с юга в Киев другие гонцы несли уже иные вести: половецкие вежи пришли в движение и устремились на Переяславль и на Торческ.

Напрасно Святополк теперь пытался задобрить послов, непременно старался угостить их в своих хоромах. Те угрюмо молчали, просили отпустить их восвояси.

Послов отпустили. В княжеском дворце продолжались споры. Старые киевские вельможи уговаривали Святополка опомниться, говорили, что нет сейчас у Руси сил, чтобы отбить половецкий выход, что, по сведениям сторож, лишь Торческий городок обступили .не менее восьми тысяч половцев, в Киеве же есть всего тысяча дружинников. Другие же, молодые люди, спорили, говорили, что и тысяча хороших воинов могут одолеть поганых.

Старые мужи просили Святополка не слушать несмыс-леных, повременить с ратыо, но великий князь заупрямился, заявил: «Могу против них встать». Тогда его стали упрашивать: «Если бы ты выставил и восемь тысяч, и то не слишком много: земля наша оскудела от рати и от продаж. А ты обратись к брату своему Владимиру, чтобы он тебе помог». На этот раз Святополк послушал совета и послал гонцов в Чернигов, прося брата собирать воев и вызвать к Киеву переяславскую дружину Рости-

Мономах встретился со Святополком в своем родовом Михайловском монастыре на Выдубечах.

Они сидели друг против друга в старой Всеволодовой гриднице — великий князь, суетный, улыбающийся, напряженный, и Мономах, спокойный, бледный от ярости и негодования. Котбра между князьями началась сразу. Мономах выговорил брату за то, что тот заточил послов, навлек половцев на Русь, пожалел для них даров, не послушал смысленых киевлян, не сослался с братьями, как это обычно делали великие князья прежде, готовясь к войне, Святополк отвечал Мономаху гордостью и дерзостью.

Киевские бояре стали увещевать князей, просить их примириться, не губить землю своей ссорой, объединить рати, а уже потом, после того как отобьют половцев, разбираться в своих обидах. Первым внял просьбам смысленых людей Владимир. Он замолчал, а потом, подумав немного, сказал Святополку, чтобы мирился с половцами, слал к Торческому городку посольство, что сил мало и воевать нынче опасно. Святополк не соглашался, отвечал, что половцев сейчас уже не замирить, что для покупки мира надо отдать много золота и драгоценной утвари и проще будет собрать силы и отбить половецкий выход. Владимир не соглашался. Святополк упорствовал, стыдил Владимира, "что тот испугался поганых, ленится подняться в поход. Святополк пообещал Мономаху, что после того, как войско соберется и отгонит половцев, он готов купить у них мир на последующие годы. Задетый речами брата, Владимир в конце концов согласился. Братья дали друг другу клятву выступать едино и подкрепили ее тут же при боярах крестным целованием.

Прямо из Выдубеч Святополк, Владимир и присоединившийся к ним Ростислав отправились в Печоры к гробу преподобного Феодосия, помолиться и попросить благословения у игумена. Святополк и Владимир пошли к церкви, а Ростислав со своими людьми не захотел идти к преподобному, остановился на берегу Днепра. В это время к воде проходил печерский старец Григорий вымыть сосуд в Днепре ж набрать свежей воды, и люди Ростислава стали потешаться над ним и срамить его. Григорий остановился в печали, посмотрел на них и изрек: «О чада мои, вам бы нужно иметь умиление и многих молитв искать, а вы зло делаете. Не угодно это богу. Плачьте о своей погибели и кайтесь в согрешениях своих, чтобы хоть в страшный день принять отраду. Суд уже настиг вас: все вы и с князем вашим умрете в воде».

Смутились люди Ростислава, а князь, видя это, выстудил вперед: «Врешь, старик, сам ты умрешь от воды, а ну вяжите его!» Тут связали иноку руки и ноги, повесили на шею камень и швырнули в Днепр. После этого Ростислав, рассердившись, уже не пошел к игумену за благословением и дожидался старших князей у ограды. Святополк же и Владимир тем временем вошли в церковь, встали на колени, молча постояли около раки, подумали о своем, потом благословились у игумена, просили у него победы над неверными.

В тот же день Мономах послал гонцов в Чернигов и Переяславль с наказом к воеводам немедля вести дружины к Киеву.

Через несколько дней рати были изготовлены и двинулись в сторону Киева.

Половцы бушевали на правобережье Днепра, а Ростислав с переяславцамк и черниговская рать вышли к Киеву по левобережью.

К середине мая дружины были уже в Киеве. В это время половцы, продолжая осаду отчаянно сопротивлявшегося Торчоского городка, двинулись по правому берегу Днепра в сторону города Треполя, стоявшего при впадении речки Стучны в Днепр. Сюда же поспешали и русские князья. Они вывели из Киева лишь свои конные дружины. Шли без пепщев, без иных иногородних ратей; ин Олег, ни Ростиславичи, ни Давыд Святославич Смоленский, ни Давыд Игоревич Владимиро-Волынский не откликнулись на несчастья киевской и переяславской земель, не выслали своих ратей в помощь.

Мономах с сомнением смотрел на недлинную узкую ленту конных воинов, растянувшуюся по степной дороге.

Сил было действительно мало, воевать ими в чистом поле против тысяч половцев было гибельным делом, но если встретить их па трепольском валу, там, где он подходит близко к Стугне, то можно было бы рассчитывать иа успех. Половцы уткнулись бы в вал, потеряли быстроту и неожиданность своего натиска. Тут можно было бы с ними и побороться. В случае чего позади стоял укрепленный Треполь, взять который также непросто. Но для этого надо перейти Стугну и оставить ее позади себя. Это опасно, потому что полая вода еще не сошла.

С такими мыслями ехал Мономах, рассчитывая, прикидывая, как лучше одержать верх над врагом. Руссы первыми вышли к Стугне. Лишь к вечеру замаячили у края неба темные полосы выходивших из стели половцев; потом за рекой замерцали костры — половцы остановились перед рекой на ночлег.

Вечером в шатре Святополка руссы собрались на совет. Писал позднее об этом летописец:. «И сказал Владимир, что пока стоим здесь под прикрытием реки, перед лицом этой грозы, заключим мир с ними. И примкнули к этому совету смысленые мужи Ян и прочие. Киевляне же не восхотели этого совета, но сказали: «Хотим биться, перейдем на ту сторону реки».

Напрасно убеждал Владимир Святополка поостеречься, не переходить Стугну, не оставлять позади себя реку, великий князь и его уные люди стояли на своем. Ростислав тоже рвался в бой. То были половцы не из колена его матери, княгини Анны, напротив, они когда-то враждовали с левобережными куманами, и теперь молодой князь стремился свести с ним счеты за старое. Переяславские бояре старались образумить Ростислава, говорили, что нет сейчас нужных сил, нет пешцев, о твердый строй которых часто разбивалась половецкая конница. Они даже пугали князя недавним мрачным пророчеством печерского старца Григория. Но все было тщетно. Ростислав не слушал уговоров.

После долгих споров Святополк объявил, что наутро он перейдет Стугну и ударят иа врага.

Почыо пошел дождь. К утру Стугна вздулась, и киевская рать с большим трудом переволоклась па противоположный берег. Резкие порывы ветра пронизывали воинов насквозь. Следом за Святополкоы двинулся Владимир и за ним уже Ростислав. Дождь прекратился, ио вода в реке все прибывала. И Владимир с беспокойством смотрел, как в том месте, где руссы только что перешли реку вброд, бушует желтый поток. Русская рать миновала город Треполь и подошла к валу, который издавна был насыпан здесь со времен чуть ли не Владимира Святославича.

Руссы встали своим обычным строем: два крыла и чело. Святополк поместился с правой руки, Владимир с левой, в челе же братья поставили переяславскую дружину Ростислава. Утвердили на валу стяги и стали ждать половцев. Те появились вскоре. Их стяги заколыхались в сером дождевом воздухе, подплывая вплотную к валу. Половцы наступали густыми плотными толпами, послав впереди конницы своих лучников, и те, подойдя близко к валу, засыпали руссов тучей длинных тяжелых стрел. Русские стрельцы вышли из-за вала и ответили ударом на удар. Но перевес в лучниках был на стороне врага. С первого же часа битвы половцы нанесли руссам серьезный урон.

Основной свой удар они направили на малочисленную дружину Святополка, пробились к самому валу, налегли иа киевскую рать и взломили Святополкову дружину. Киевляне стояли крепко, по натиск половцев не ослабевал; все новые и новые их телпы подкатывали к валу, и вот уже половецкие стяги затрепетали на самом валу. Русские лучники были перебиты, и теперь киевская дружина отбивалась лишь мечами. Скоро киевляне дрогнули и побежали. Святополк звал своих воинов вернуться, собирал вокруг себя людей, дрался еще на самом валу, но редели его люди, смятые половцами, и великий князь бросился вспять.

Ростислав и Мономах стойко держались в челе и на левом крыле и даже стали теснить половцев, сбив их с вала и погнав в степь. Но едва киевляне оголили правое крыло, как половцы с новой силой обрушились на черниговскую и переяславскую рати. Те еще держались, но было видно, что сила одолевает силу. Медленно, ио верно половцы начали теснить русское войско.

Мономах приказал отступать к реке, и конные дружины, прикрываемые лучниками, стали отходить к Стугне.

Святополк, потеряв свою рать, рассеявшуюся по степи, мчался уже к Треполю, надеясь спастись за его степами. Черниговская и переяславская рати вышли к берегу Стугны и начали переправу.

За те несколько часов, что шел бой, река взбухла еще больше, брод теперь пропал вовсе, и надо было миловать

ее вплавь. Под прикрытием лучников князья начали переправу.

Владимир бросился в волны Стугны вслед за. Ростиславом. Он видел, как сильный поток завертел лошадь брата, тот опрокинулся навзничь и был свержен, с седла. Владимир хотел подхватить Ростислава, но вода уже отнесла того в сторону, накрыла с головой. Тяжелые доспехи тянули Ростислава на дно. На мгновение показалась его голова с безумными от страха глазами. Мономах рванулся к брату, выскользнул из седла и почувствовал, как под тяжестью брони уходит под воду. Уже захлебывающегося, его подхватили ближние дружинники,, подняли под руки, потащили с собой. Он ступил на скользкий берег, выплевывая воду и приходя в себя, оглядел реку, ища Ростислава, но в наступающих сумерках, в сплошном месиве воды и людей, в свисто летящих стрея трудно было понять и различить что-либо. На том берегу мужественно еще стояли лучники, отражая рвущихся к реке половецких всадников, число которых заметно поредело.

Не оглядываясь больше назад, тяжело ступая в намокшей одежде, с плащом, бьющим по ногам как тяжелая парусина, Мономах двинулся прочь от берега. Ему подвели коня. Он сам взобрался в седло; с его волос, бороды, усов струйками стекала вода. Взгляд его был мертвым, остановившимся. Никогда дружинники не видели своего князя таким потрясенным.

Разгром руссов был полный. Погибли и попали в плен многие дружинники и воеводы. Лишь с несколькими десятками воинов перешел Мономах па левый берег Днепра, отослав своих близких людей искать в реке тело Ростислава. Святополк отсиделся до вечера за стеной Трепо-ля, а когда стемнело, побежал с оставшимися воинами назад в Киев. Случилось это 26 мая 1093 года.

Половцы не переходили разбушевавшуюся Стугну и растеклись по правобережью Днепра, грабя и пленяя людей. Часть их пошла назад к Торческому городку.

Владимир же затворился в Чернигове, готовя город к обороне и собирая новые воинские силы. Людей осталось мало, и восстановить рать за короткое время было невозможно. Но Мономах не унывал. Когда приходили трудности, то они словно закаляли его. Он был спокоен, ровен и словно бы даже весел. И если ему говорили печальные слова, то он отвечал, что было время и Владимир Святославич отсиживался после поражения от печенегов в одиночестве под мостом, а дотом настроил крепостей по Су-ле и Т рубежу, Стугне ж Десне и не раз одолевал печенегов.

Одно лишь не давало Мономаху покоя — гибель юного Ростислава. Ушел из жизни не просто любимый брат — с этим трудно было смириться, но все в руках божьих, сегодня жив человек, а утром мертвый, сегодня он в славе и почете, а наутро лежит в гробу и уже без памяти. Вместе с Ростиславом ушел из жизни князь переяславский, а это означало новые заботы и тяготы. Кому теперь отойдет переяславский стол, как удастся ему, Мономаху, сохранить за собой и Чернигов и Переяславль при живых еще Святославичах? Когда в руках есть военная мощь — сделать это нетрудно. Но теперь, без дружины, без оружия, в окружения заративттшхея половцев удержать оба стола будет, наверное, невозможно.

Ростислава нашли в реке лишь па третий день и тут же повезли в Киев к матери, княгине Анне. С великим . плачем встретили его киевляне, отпели и проводили в .церковь Софии, уложили там рядом с отцом Всеволодом и дедом Ярославом Мудрым. И долго еще жил Киев, смутившись духом, потому что погибшему князю было всего лишь двадцать лет с небольшим.

Война продолжалась. Половцы по-прежнему осаждали Торческ, рыскали вдоль и поперек по киевским и переяславским землям, и не было силы, которая могла бы помешать им.

Торки держались стойко, сидели в своем городе крепко, часто выходили за степы в поле и бились с половцами, не давая им покоя ни днем ни почыо. Тогда половцы решили взять Торческ жаждой. Они перекопали в иоле речку, текущую через город, и отвели ее воду на луга. Уже через несколько дней торки стали изнемогать от жажды, начали копать колодцы, но воды все равно всем пе хватало. Город превратился в ад кромешный — ревела, обезумев без воды, скотина, горели подожженные половцами при помощи огненных стрел дома, и потушить начавшиеся пожары было нечем, люди маялись от жажды и голода.

Решено было послать гонцов в Киев, чтобы слал великий князь немедля брапшо, иначе Торческ предастся врагу. Вскоре из Киева пятьсот воинов подвезли воду и еству, но пройти в город было невозможно — половцы переняли все пути. Обоз ушел назад в Киев

 

* * *

Девять недель осаждали половцы Торческ, а потом разделились вновь. Одни остались около города ждать, пока измученные жители не откроют им ворота, другие же двинулись по правому берегу Днепра на Киев и встали между Киевом и Вышгородом. Давно Русь не знала такого страшного выхода.

23 июля Святополк вывел против них новое свое войско, и руссы смело пошли в бой. Но половцы применили хитрость. Они сделали вид, что прогнулись под натиском киевлян, и побежали в разные стороны. Когда же руссы разделились, преследуя их и мня победу, половцы повернули вспять и ударили по разъединенному киевскому войску. Записал летописец: «И побежали наши под натиском иноплеменников, и падали раненые перед врагами нашими, и многие погибли, и было мертвых больше, чем у Трелоля».

Сам-третей бежал Святополк в Киев и заперся там накрепко. 24 июля ', в день Бориса и Глеба, вместо великого празднества и умиротворения стоял в Киеве стой и плач по убитым и пленным, по несчастьям, которые обрушились на Русскую землю.

Через несколько дней после разгрома Святополка под Киевом Торческ сдался половцам. Торки изнемогали от голода и жажды; из Киева не поступало помощи, и жители решили открыть ворота. Войдя в город, половцы вывели жителей в поле, поделили их между собой, вынесли из города все рухло и тоже разделили его, потом запалили Торческ со всех сторон.

Только теперь Святояолк согласился просить у половцев мира. Но, чтобы не расставаться со своими богатствами, Святополк решил высватать за себя дочь Тугорка-на — владыки правобережных половцев. Великий князь надеялся, что этот брак в будущем обезопасит его от половецких набегов, даст ему сильных союзников, как когда-то Всеволоду.

Киевское посольство прибыло к хану с дарами и предложением мира, одновременно послы выступали и как сваты. Вскоре половецкая княжна в сопровождении большой свиты, с богатыми дарами прибыла в Киев, была крещена и обвенчана с великим князем Святополком Изяславичем.

Олег Тмутараканский появился под Черниговом неожиданно Е августе 1094 года. Он привел с собой тмута-раканскую дружину и союзных донских половцев. Это был первый со времени 60-х годов совместный выход русского князя и половцев против своего же брата из Ярославова племени. И если прежний Мономахов выход о половцами против полоцкого князя забылся современниками, то русско-половецкое нашествие Олега на Чернигов потрясло Русь. Полоцкий князь был врагом всех Ярославичей, и было понятно, что Мономах ведет с собой на Полоцк родню своей мачехи.

Теперь же Олег направил половцев в самое сердце Руси, привел их под Чернигов, обратил против своего двоюродного брата.

Владимир уже несколько недель ждал этого выхода, но Олег застал Мономаха врасплох. Его войско ноявидось под Черниговом скрытно, в обход Мономаховых переяславских владений.

К этому времени черниговский князь еще не успел восстановить свою дружину, не получил помощи из Ростова и Суздаля. К тому же ростовскую дружину увести на юг было нельзя. В Ростове с 1093 года обретался молодой Мстислав Владимирович. После поражения князей на Стугне и их бегства по своим городам Давыд Святославич вышел из Смоленска и ударил на Новгород. Он выгнал оттуда Мономахова сына, и тот скрылся в отцовской отчине в Ростове, в вятичских лесах.

Сегодня Мономах не мог помочь сыну, не мог отомстить Давыду, единственное, чем он мог помочь Мстиславу, — это оставить за ним ростовскую дружину.

Олег обстуиля город. Он стоял под своим родовым стягом перед городскими воротами и молча смотрел мрачным взглядом на черниговские стены. А на крепостном валу стоял Мопомах и так же молча смотрел издали на Олега. Вот и встретился он с двоюродным братом: конец теперь всем недосказанностям, молчаниям, мимолетным приветствиям сквозь зубы, совместным походам по гневливому приказу великого князя. Теперь они враги, враги до конца дней, враги смертельные, и пет в этой вражде пощады и снисходительности.

Сомнений не должно было быть никаких, и Олег приказал жечь пригороды и монастыри, где сидели поставленные Всеволодовым домом игумены. Черниговцы видели, как дымы поползли вокруг города, как саранчой помчались среди этих дымов половцы. Стало ясно, что Олег будет стоять до тех пор, пока не возьмет города отца своего. Мономах понимал, что надеяться было не на что. Кто иынче его друг? Где его дружины? Полоцкий князь лишь рад этой кбторе Ярославовых внуков. Владимжро-водынская земля сейчас уже живет сама по себе. Свято-полк разбит, да он и не поможет. Для него лучше видеть в Чернигове далекого от внутрикняжесних дел, настрадавшегося по власти Олега, чем Мономаха, который уже держал в своих руках всю Русь. Ростов и Суздаль — это не опора, а в Смоленске сидит его недруг, брат Олега.

Над Черниговом опустилась тихая августовская ночь. Вокруг города светлели горящие слободы и монастыри. Было слышно, как где-то далеко рушились стропила и ухала об землю упавшая кровля.

Мономах, все ходил по валу, смотрел на тихое зарево, думал о своих делах, пытался найти выход. Но выхода не было. Это означало одно — сделать еще один шаг назад, отдать Олегу Чернигов, вернуть на Руси Ярославов порядок: старший князь сидит в Киеве, второй — в Чернигове, третий — в Переяславле. Все в душе Мономаха поднималось против этой мысли, вся его слава, вся огромная власть. Он прислушивался к себе и больше не слышал голоса, хорошо знакомого с детства и с юности, — голоса, который прежде говорил ему о тщете и суетности вражды и ненависти, властолюбия и коварства. Годы, проведенные им в Чернигове, силы, отданные укреплению своей рати, строительству крепостей, сохранению единства Руси, как понимал это единство великий князь Всеволод и он сам, Мономах., не прошли даром. И теперь на валу стоял уже не сомневающийся отрок, а честолюбивый и твердый в решениях, с холодной головой, расчетливым, проницательным умом князь.

Одно лишь теплилось в его душе, что отделяло его в эти дни от другой княжеской братии. Если для них, кажется, не было ничего святого, то он и в свои сорок лет сохранил представления о чести и долге, о совести и возмездии. Вот и сейчас он не бился в отчаянии головой о стену, не обвинял во всех смертных грехах своих недругов и собственных воевод, а разумно и спокойно взвешивал все, что с ним случилось. Главное — сохранить себя самого, свой строй мыслей, свою душу, совладать с самим собой. Поистине говорят, что иже хочешь над иным княжить, учись прежде всего собой владеть, Уйти из Чернигова в первый же день осады — нет, этого Олег от него не дождется. Пусть раскроет себя в братоубийственной войне, пусть начнет приступ города, и если изнеможет его, Мономахова, дружина, то можно будет отдать город и ждать своего ч-аса в Переяславле.

Наутро Олег повел свою дружину на приступ: верные себе половцы наблюдали за боем руссов со стороны.

Несколько часов длился бой, но Мономах отбил все попытки тмутараканской рати взять город. Мпого Олего-вых людей было постреляно из луков, выжжено смолой и кипятком, многие разбились, упав с пржетуппых лестниц. Поредела и дружина Можшаха, но держаться еще было можно. Однако Владимир по опыту прошлых войн зпал, что как только еияы его ослабнут и как станет ясно, что дружина Олега вот-вот ворвется в город, — половцы двинутся первыми, и тогда будет разгром и пожар города, половцы уничтожат все на своем пути, полонят жителей, разграбят их пожитки.

Восемь дней держался в осаде Мономах, но па девятый день решил оставить Чернигов, чтобы зря не проливать кровь людей, не подвергать город опасности. К тому же и выхода у него Taj; и не нашлось. Враги прочно обо-сновалиеь около Чернигова. Было видно, что Олег не уйдет от города, пока не вернет себе отцовский стол. Утром в стане Олега появился гонец от Владимира, который предлагал осаждавшим мир с условием, что Олег и яоловцы свободно пропустят Владимира Мономаха, его семью, близких -его бояр и дружинников с семьями в Переяславдь. Мономах дав-ал обещание принять переяславский стол и оставаться мирным Чернигову. Олег согласился.

Вот как описал в «Поучении» Владимир Мономах свой выход из Чернигова: «Сжалился я над христианскими душами и селами горящими и над монастырями и сказал: «Пусть не похваляются язычники!» — а отдал брату отца его стол, а сам перешел на стол отца своего в Переяславль. И вышли .мы на -святого Бориса день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми ж женами. И облизывались на нас но-ловцы, точно волки, стоя у перевоза и на горах. Бог и святой Борис пе выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля».

На самом выходе из города Мономах увидал Олега. Тмутараканский князь сидел на темном коне, червленый плащ покрывал его плечи. На голове играл в солнечных лучах знакомый золоченый шлем. Олег внимательно смотрел вниз на землю между ушами лошади и, пока Мономах с дружиной проезжал мимо него, так и не поднял глаз. Вплотную к Мономаху ехали, готовые прикрыть его своими телами, старшие дружинники — Ставка Гордятич, ушедший с Владимиром из Киева и теперь покидавший Чернигов, Ольбег и Фома Ратиборо-вичи, сыновья старейшего Всеволодова боярина Ратибора, другие близкие люди. Рядом с Мономахом ехала Гита, жалась к нему поближе, но сидела в седле все такая же прямая, стройная, сжав тонкие губы до ниточек, внимательно вглядывалась в тмутараканскую рать, в окруживших их половцев, рядом в седлах же ехали дети — Изя-слав, Святослав, Ярополк, Вячеслав, дядька-нестун держался возле маленького Юрия1. Дети .пугливо озирались но сторонам, тревожно переглядывались.

Молча, не поднимая глаз, проехал мимо Олега и Мономах.

Началась новая жизнь в Переяславле.

Прежде Мономах заезжал сюда ненадолго как правящий черниговский князь, как могучий властелин всей Руси, посмотреть на город своего детства, повидаться с Ростиславом, отдохнуть после очередного лихого удара по половцам. Город в те годы жил полной жизнью, кипел строительством; митрополит Ефрем месяцами не выезжал из Переяславля, откуда он ушел на киевскую митрополию. Молодая Ростиславова дружина вливала в город дерзкую яростную силу. И весь он был под стать своему юному князю — молодой, растущий, дерзкий, грозный.

Сейчас же Мономах не узиал Переяславля. Город словно одряб, постарел, ссутулился. Уже несколько лет не подновлялись его строения, и многие из них пришли в упадок, жителей стало мало. Лишь несколько человек вышли навстречу князю на улицы города. Монастыри и слободы в округе стояли сожженные и ограбленные, люди из них разошлись по городам и весям. Вся Ростиславова дружина полегла на берегу Стугны, потонула в ее желтых водах, иона да в плен, и теперь в городе едва ли находилось несколько десятков воинов. В недавние половецкие приступы Переяславль обороняли в основном смерды и ремесленники. В скорбной наготе лежали и окрестные поля, посевы на которых были уничтожены тучами саранчи, обрушившимися на Русь, В киевской и черниговской землях смерды с трудом, но взрастили хлеб после ее набегов, здесь же таких сил не нашлось. Жители вынимали из амбаров последнее зерно, город из-за постоянных половецких нашествий оставался долгое время без соли — все пути на Волынь, откуда везли соль по русским ropoh дам, оказались перенятыми степняками.

Но жить в городе было можно. В целости стояли новые мощные каменные стены детинца, крепкими выглядели земляные и дубовые валы, окружавшие город. Взять Переяславль по-прежнему было непросто. За это время город не выгорел, стояли в исправности колодцы. На исходе педели задымила трубой каменная баня — гордость переяславцев.

Как и прежде, Мономах начал с главного — с войска.

С собой Владимир привел из Чернигова около ста всадников. Это были воины, закаленные в сечах, прошеДг шие с ним по Волыни и польским землям, гонявшиеся за половцами но берегам Сулы и Трубежа, бившиеся под Стародубом, Юрьевом и Красным и вынесшие его из волн Стугны.

Немедля гонцы поскакали в Ростов к Мстиславу. Много Мономах не просил, но требовал от сына, чтобы прислал пять десятков конных от Ростова и Суздаля, вместе взятых.

Послал Владимир людей к Святополку объявить ему, что он, Мономах, перешел на княжение в Переяславль и готов теперь вновь принять на себя первый удар со стороны дикого поля. Поэтому он просил у великого князя помощи оружием, железным припасом, людьми из тех, что служили еще Всеволоду Ярославичу и ему, Владимиру, и готовы прийти к нему в Переяславль. Им же он обещал и золото, и ткани, и скот — все, что собирался отпять у половцев.

Через несколько педель еще до осенней распутицы первые обозы пришли из Ростова и Киева, и жизнь в Переяславле сразу ожила. Зашевелились кузнецы и оружейники. Денег на оружие ни князь, ни его дружинники не жалели. Пришли в Переяславль и первые купеческие караваны из Киева и Чернигова — теперь переяславские сторожи вновь были выдвинуты в поле, и купцы могли спокойно передвигаться между городами, потому что сторожи берегли их от мелких половецких выходов, о круга ных же предупреждали заранее, и дороги сразу же пустели, жители запирались за городскими стенами.

Зима 1094/95 года прошла спокойно, если не считать новых известий о Евпраксии. Первые же санные караваны привезли из Киева вести о том, что сестра Мономаха обретается в Италии, вдалеке от мужа.

Враги Генриха IV наконец организовали похищение Евпраксии Всеволодовны из Веронского замка, где она охранялась слугами императора.

И потом на соборах в Констанце и особенно в Вичен- Ц Це в присутствии четырех тысяч церковников и тридцати тысяч мирян, собравшихся под открытым небом, она, не щадя себя, рассказала о всех мерзостях мужа. Люди, пораженные, слушали самоистязания молодой женщины, молились. Евпраксия, несмотря на видимые свои грехи, была даже освобождена от епитимьи, потому что собор признал, что к греху ее принуждали тяжелейшим насилием.

В ту пору Евпраксии едва исполнилось двадцать пять лет.

Прошло несколько месяцев жизни Мономаха в Иереяславле, и город быстро возродил свою военную мощь. Там была создана пусть еще небольшая, но хорошо сбитая дружина. День за днем шли сюда обозы с ествой и питьем, с припасами, оружием и людьми из Ростова, Суздаля, Любеча.

Любеч Мономах сохранил за собой, п теперь эта крепость грозно стояла посреди русских земель, неся верную службу своему хозяину. Здесь Мономах нередко останавливался, объезжая свои огромные владения. Более двух тысяч верст падо было проскакать ему, чтобы побывать во всех своих крупных городах, и он неустанно, день за днем сбивал в единый мощный хозяйственный, и военный кулак свои обширные владения.

Весной 1095 года в подкрепление к Любечу он затеял строительство на Десие Остерского городка — небольшой, но хорошо укрепленной крепостцы как раз напол-дороге между Киевом и Черниговом. Что мог сказать ему Святополк, чем мог помешать ему Олег, если Владимир провозгласил на всю Русь, что, сооружая Остерский городок, он продолжает дело своего   деда и прадеда, воз-

водивших крепостцы и валы против печенегов й половцев. Но сам он хорошо понимал-, что здесь, на развилке важных торговых и военных путей, его новая крепость будет грозной сторожей не только против степняков, но и против врагов внутренних.

К лету этого же года он выбил Давыда Святославича из Новгорода и вновь посадил там своего сына Мстислава. Сделать это было непросто. Он раскинул сеть своих людей в Новгороде, снабдил их золотом и пожитками. А они уже замутили и торг, и Софийскую сторону, нашептали в уяш новгородскому владыке и боярам.

Вскоре новгородцы заявили Давыду,. что он им не люб и пусть идет прочь из города, и тут же послали в Ростов за Мстиславом, сказав на вече, что он их прирожденный КТЕЯЗЬ, что они с малолетства его вспоили и вскормили.

Мстислав отправился в Новгород, а ему на смену в Ростов из Переяславля выехал второй сын Мономаха — Изяслав Владимирович, который только-только вышел из отроческого возраста.

И снова Гита и Владимир провожали очередного робеющего молодого кпязя в его- первый путь, в далекие северные леса, вновь, как и в молодые годы Мономаха, рядом с новым ростовским кыязем1 ехал зрелый муж Ставка Гордятич, которого Владимир отпускал на время от себя, чтобы тот устроил сына в Ростове.

Ставка постарел и потучнел, седана посеребрила его все еще пышные темные волосы, лицо было покрыто рубцами, следами ранений, полученных в многочисленных сражениях. Но глаза глядели все так же дерзко, он так же легко вскакивал в седло.

Мономах всегда грустил, когда этот близкий ему боярин, своевольный и упрямый,, но безраздельно ему преданный, на время покидал его. Не каждаш осмеливался сказать князю правду в глаза, и Мономах ценил это. Нередко, поразмыслив над запальчивыми, порой обидными словами боярина, он менял свое, казалось, выношенное решение и говорил старому товарищу; «Ну что ж, Ставка, правильно рекут: «Муж облачающий лучше льстящего. Спасибо тебе за правду».

Уехал Изяслав, и словно- опустел княжеский дворец, хотя детей в нем был еще достаточно. Но в те дни Мономах и; Гита вдруг поняли, что с- уходом каждого сына уходит частица жизни; и человек уветвует себя, молодым до тех пор, пока есть в доме маленькие дети, и вот уже они вырастают, и ты шдишь,   как сам додашь ешься к

 роковой черте, и она уже гдо-то неотвратимо прогляди-

вается — еще далеко, но с каждым бегущим годом будет

подвигаться все ближе и ближе, пока не захватит весь

горизонт...

С каждым месяцем укреплялись связи Переяславля с Константинополем. Греки, зная о давнишней привержен-ности Всеволодова дома к Византии, постепенно обживали   -город, ставили здесь дома и лавки, внедрялись в церков-  . ньш причт, старались ввести свои порядки в богоелуже-нии.

Вскоре тесные дружеские связи с Византией пригодились. Из Константинополя прискакали гонцы с извес- -.\ тием, что огромные полчища половцев во главе с Тугор-   , каном, тестем великого киевского князя Святополка, оставили приднепровские степи и ушли иа Византию. Потом пришли гонцы из Киева от Святополка и подтвердили  вести византийцев: Тугоркан продвинулся к Константинополю и остановился близ Адрианополя, в одном переходе от византийской столицы.

 Ив это время в середине февраля 1095 года новая половецкая орда — чадь хаиов Итяаря и Китана — вышла к Иереяславлю.

Половцы хорошо зпали, что Мономах   еще ие имел сильного войска, что он еще только начал создавать дружину, готовить оружие для полка смердов и ремеслешш>-ков. Знали они и то, что ни Чернигов, ни Смоленск, ни Тмутаракань Переяславлю   ие помощники.    Не верили Итларь и Китан, что Святополк киевский после последнего сокрушительного поражения под Киевом сможет собрать войско в помощь Мономаху.

Половцы шли на Переяславль в полной уверенности,  что Мономах будет вынужден либо откупиться от них богатыми дарами, либо не выдержит осады и сдаст город на поток и грабеж. Кое-кто из половецких ханов, бывигах год назад о Олегом под Черниговом, хорошо помнил   . понурого, окруженного врагами Мономаха, лишь чудом -.  спасшегося тогда от половецких сабель. И теперь казалось, что с надломленным врагом управиться будет легко.

Этим выходом половцы нарушили недавний мир с Русской землей, который заключил с ними Святополк, . отдавший им много золота, серебра, сосудов, тканей.

Половцы подошли к самому городу и стали между валами — городским и окольным, разбили шатры и зажгли костры.

Оттуда они послали послов к Моиомаху с требованием уплатить за мир и покой великие дары. В противном случае ханы грозили выжечь переяславскую землю, взять город на щит, пленить его жителей, грозили они смертью и самому Мояомаху, и его семье. Послы говорили нагло и весело. Вот он — перед ними, старинный враг — Пере-яславль, одинокий и почта беззащитный, с малой дружиной, и Мономах в нам как ослабевшим, больной гепард, который уже не может совершить свой сокрушительный ужасный прыжок.

Мономах слушал послов и думал о том, чго сил в городе мало и противостоять такой   большой чади будет трудно. Откупиться — это значило отдать последнее, задержать создание нового войска, подновление крепостных стен, закупку и изготовление оружия. Сражаться же с ханами значило бы обречь на гибель только-только поднявшиеся к жизни переяславские села и городки. И снова . пожарища, голод, страдания... и удастся ли удержать город — этого никто не знал. И что тогда делать — идти на аркане в половецкую неволю вместе с женой и детьми и ждать, что кто> то из князей выкупит тебя. А кто захочет вновь вернуть Всеволодова сына   в Русь?   Сегодня каждый князь его противник.

Мономах мягко   улыбался, старался успокоить послов, говорил, что необходимо время, надо сослаться со -Святоподком, учинить мир совместный с киевским князем, да к тому же   в Переяславле   нет столько золота, сколько просят за мир Итларь и Китан.

Мономах видел, что половцы    тоже не прочь были разойтись с миром, лишь получив большой откуп. Основная часть их сил ушла из степе'й на Балканы, и под Переяславлем стояли остатки огромной половецкой рати; помощи Итларю и Китану ждать было неоткуда. По ханы . полагали, что руссы не зпали об этом разделении половецкого войска и вели себя так,   будто   за нх спинами стояла вся половецкая степь, готовая в любой час прийти иа выручку своим соплеменникам.

Мономах сразу уловил этот просчет ханов, но сделал вид, что его весьма заботит мощь половцев, как здешних, так и тех, кто остался в степи. Переговоры шли неторопливо, половцы настаивали, грозили, Мономах уговаривал их, спокойно улыбался, хотя и понимал, что послы могут прервать разговор в любую минуту.

Потом договорились, что руссы пойдут с ханами на мир, как только получат ответ из Киева, а пока же, чтобы у половцев не было никаких сомнений, решили обмепяться заложниками. -В половеикнй стан поедет четвертым сын Монфйшка Святослав, а в Переяславль войдет е небольшой дружиной, со своими лучшими людьми и встанет^ па постой сам хан Итларь; Китай же останется со всей ратью между валами ж будет ждать окончания дела.

Послы и Мономах .дали роту и разошлись.

Наутро Свяявслав Владимирович собрался в половецкий стан.

Никогда еще Мономах и Гита не провожали сыновей в такую недалекую, но страшную дорогу. Святославу едва исполнилось десять лет; он еще никогда не расставался с родительским домом и теперь .впервые садился на боевого княжеского коня. Конь бил изукрашен дорогой сбруей, накрыт красивым, шитым золотом чепраком. Сам Святославе в червленом плаще, в отделанном золотом шиша по, хоть ш был мал, но выглядел строго и внушительно: ьаложн-иком к врагам ехал не кто-нибудь, а сын славного Мономаха, и выглядеть он должен был соответственно своему рождению и сану.

Отрок крежилея, держался ирямо и старался смотреть -перед собой, до не мог скрыть страха и волнения. Глаза его время от времени поворачивались   к матери,   а та . лшш> глядеда иа него и крестила мелкими быстрыми движениями руки. Мономах подошел к сыну, грубовато по-хлешал <его по плочу, сказал, чтобы Святослав не боялся половцев, что княжеские заложники — дело .обычное, что  не пройдет и нескольких дней и Итларь со своими людьми вернется в половецкий .стая, а Святослав будет дома. -«Видишь, — шутливо бросил он еыну, — меняем тебя . на хана со шс&ж его славной чадью».

Со 'Святославом к половцам уехали несколько вооруженных  Мономаховых дружинников  помогать княжичу . в чужом стане, беречь его.

В тот же день в Переяславль въехал Итларь с дружи- ' ной. Половцы прошествовали через городские ворота, миновали соборную площадь ж остановились   на приготовлением им дворе у воеводы Ратибора неподалеку от княжеского дворца.

Вечером жз Киева от Святополка   прискакал   гопоц, княжеский д-ру шинник Славята, и -передал р.ечи Свято-полк-а, чтобы Мономах держался из последних сил, что ' войска у половцев мало и долго в февральскую стужу они под Переделав л ем не выдержат.   Те же, кто ушел   под  Константинополь, разбиты греческими войсками и частью пленены к ослеплены, частью разбежались кто куда. Но помощи Святополк ие обещал, отговариваясь нехваткой людей и своей скудостью.

Славята был. устал и возбужден. Оп узнал, что в городе находятся половцы во главе с Итларем, и вскинулся: «Что ждать, перебить Итлареву чадь немедля!» Мономах молчал, улыбался: только после дороги и сытного обеда с вином можно было говорить такие пустые слова. Ратибор увещевал Славят у, говорил, что в половецком стане заложником находится княжич Святослав, но Славята слушать не хотел Ратибора, подступал к Мономаху.

Поздно вечером, когда люди Итларя и сам хан расположились по хоромам на покой, в княжеском дворце собрались на совет бояре и воеводы. Славята снова обратился к князю и уже всерьез настаивал па истреблении половцев. На УТОТ раз его поддержал и Ратибор, с которым Сяавята усдед перемолвиться до совета. «Половцев мало, нападем на них вдруг, перебьем сразу всех. Из степи им поддержки не ждать, все тугорканово войско полегло за Дунаем. Княжича мы выкрадем и Китанову дружину перебьем».

Поначалу Мономах не хотел об этом и говорить: где зто слыхано, чтобы русский князь нарушал посольскую роту? Итларь и его люди доверили ему по этой роте свои жизни, и было бы невероятным вероломством нарушить посольский договор, К тому же в половецком стане сидел юный Святослав, сын, родная кровь, и, случись что, по-довцы первому перережут ему горло.

Но воеводы приступали к нему все с новыми и новыми уговорами.

Давно уже разошлись участники этого позднего совещания, а Мономах все ходил по палате, думал. Такой случай может впредь не повториться: нынче в руках у него сам Итларь с лучшими людьми. Половцы пришли сюда войной, силой заставили его пойти па переговоры, и сына он отправил им не на мир, а на тяжкое испытание, может быть, на смерть, — так чего же совеститься, перед кем хранить верность клятве? Сколько раз половцы нарушали миры, скрепленные ротой; вот и сейчас они вышли к Переяславлю, грубо разорвав договор с киевским князем о мире со всеми русскими землями.

Он все мерил ногами пушистый хорезмский ковер; за окном тускло белела луна, ее мертвенный свет пробивался в палату, высвечивая серые тени на полу, на стенах.

Свечи догорали, наполняя палату сладким восковым духом.

Но избиение половцев стало бы страшным нарушением всех посольских обычаев, и кто впредь станет вег сти с ним, Мономахом, переговоры, кто пойдет с ним на роту и поймут ли его православные соплеменники, пе осудят ли во веки веков имя и род его, не проклянут ли?

Как всегда в тяжкие свои минуты, он взял со столика псалтырь, медленно стал перелистывать ее тяжелые пергаментные страницы, прикрыв глаза, ткнул пальцем наугад, прочитал: «Ты вознес меня над восстающими против меня и от человека жестокого избавил меня». Он вздохнул, встал, расправил плечи и уже спокойно, с твердой душой отправился на покой: назавтра надлежало избавить Русскую землю от ее врагов, уничтожить и Ит-ларя, и Китана со всей их чадью, грозно предупредить степь.

Он призвал к себе вновь Ратибора, Славяту и иных воевод и вельмож. Было решено, что ночью Славята с дружиной выкрадет Святослава и тут же, когда княжич будет в русских руках, ударит на половцев. Следующим утром договорились покончить с сидевшим в Переяславле Ит ларем.

Выход надо было сделать осторожно и быстро. Большая будет беда, если проснутся половцы раньше времени, тогда погибнет Святослав, начнется резня в Переяславле — Итларевы люди станут отбиваться, а Китай ночью же пойдет на приступ.

Весь день бродили по крепостной степе люди Мономаха, наблюдали за половецким станом. Потом двое дружин-пиков повезли к Святославу теплую шубу яа собольем меху, потому что наступили лютые холода. Конечно, не по возрасту было иметь княжичу такое одеяние, но Мономах посылал сыну свое рухло для того, чтобы узнать, в каком шатре содержится Святослав п как лучше можно было бы ночью пройти к нему.

Дружинники вернулись с подробным рассказом и тут же вместе со Славятой начали готовиться к ночному выходу.

В ночь па 24 февраля тихо приоткрылись крепостные ворота, и несколько пеших дружинников, переодетых в половецкое платье, и торки, хорошо говорившие по-половецки, скользнули в темноту. Они незаметно приблизились к половецкому стану, вошли в него и затем уже открыто прошли между кострами со спящими возле них

сторожевыми воинами к шатру, где содержался княжич. Схватка около шатра была яростной, бесшумной и короткой, и вот уже Святослав, также обряженный в половецкую одежду, выходит вместе с княжескими дружинниками.

В степи раздался заунывный волчий взвой — знак атаки, и тут же настежь распахнулись крепостные ворота, и переяславская дружина вылетела из них и направилась к половецкому стану.

Половцы не успели еще толком понять, что случилось, а шатер хана Китана был уже окружен русскими дружинниками. Его телохранители пытались прикрыть хапа, но были изрублены на месте, а потом настала и очередь самого Китана: Славята выволок его из шатра, бросил в снег и ткнул в него мечом, и тут же пал ханов шатер, подрубленный кем-то из русских воинов.

Вопль пронесся по половецкому стану. Половецкие воины просыпались, метались во тьме между своими шатрами, звали коней, гибли под русскими мечами. Лишь немногие из них ушли в холодную степь. Китанова чадь была истреблена почти полностью.

В эти же часы Итларь со своими воинами спокойно спал на Ратиборовом дворе. Сюда, в эти наглухо закрытые, хорошо протопленные хоромы, не долетал ни единый звук.

С вечера Ратибор одарил половцев бочонком малинового меда, а Итларю дал несколько бутылей немецкого вина. Весь вечер половцы пили и веселились, а потом постепенно сморились, уснули кто где сидел.

Тих и спокоен был Переяславль   в эту февральскую ночь.

Наутро воины Ратибора здесь же, на воеводском дворе, снарядили для половцев большую истобку . Натопили ее, расставили на столах еству и питье, а сами спрятались неподалеку.

В этот же час к Итларю явился от имени Владимира Мопомаха отрок Вяндюк и позвал половцев на переговоры, но сказал, чтобы они сначала позавтракали на дворе у Ратибора.

Невыспавшиеся, с гудящими головами половцы вошли в истобку, расселись по лавкам вдоль стон и приступили к естве. В тот же миг воины Ратибора подскочили к дверям и замкнули их. Итларь и его чадь еще не поняли толком, что произошло, а потолок истооки внезапно открылся — то руссы подняли вверх заранее подрезанные "потолочные доски, ж Ольбег Ратиборич, сын воеводы, послал в половцев первую стрелу. Оп метил в Итларя, и стрела ударила хана в самое сердце. И тут же зазвенела тетива, стрелы одна за другой полетели вниз, поражая врагов,

Половцы метаЛЕСЬ по истобке, бросались к окнам, но там их встречали стоящие с мечами руссы. Через несколько мипут все было кончено: на полу, па лавках, на столах в лужах крови лежала вся Итларева чадь.

В Переяславле понимали, что это было началом большой войны. Пусть многие половцы и сгибли за Дунаем, но их вежи еще стоят на Днепре, и их соплеменники някогда не смирятся с гибелью своих ханов и будут мстить до последнего всадннка — так уж повелось в степи.

Готовясь к большой войне, Мономах послал гонцов за помощью к своим братьям — Святополку и Олегу, говоря в речах, что не сегодня завтра оставшиеся половцы придут в Русь, а у, него сил мало и надо вместе защищать и Переяславль, и Киев, и Чернигов.

Святополк, которому Славята подробно рассказал об избиении половцев в Переяславле, откликнулся сразу и сам, в свою очередь, послал людей в Чернигов к Олегу просить помощи против поганых.

Олег несколько дней молчал, но потом ответил, чтобы братья выступали в поход, а он придет им на помощь сам а приведет с со-бой дружину.

Киевское войско двинулось к Переяславлю.

И там братья впервые встретились после битвы на Стугне. Встретились по-доброму — общие несчастья сближают люден, а тут несчастье надвинулось такое, что только в единстве действий можно было мияозать его.

Весь день братья просидели в хоромах Мономаха, вспоминали былое — юные годы, своих отцов, несчастную битву иод Треполем, говорили о необходимости объединить свои усилия в борьбе со степью. Конечно, и Святополк и Владимир понимали, что только тяжкая нужда побуждает их выступать заодно. Владимир в глубине души презирал Святополка и считал, что тот недостоин великого своего чина — владыки Русской земли. Святополк же боялся и ненавидел Владимира и в любой момент ждал его наступления на Киев, тем более что в русской столице все более крепли приспешники Всеволодова

дома, а корыстолюбие и ограниченность Святополка, его

военные неудачи лишь укрепляли их силы.

Но сегодня враг стоял у границ Русской земли, и старые счеты приходилось отложить в сторону. Степь велика п обильна людьми, и половцы никогда не простят убийства своих ханов, к каким бы коленам они ни принадлежали. Да и приднепровские половцы не все пришли к Переяславлю, и в их вежах еще осталось достаточно людей для нового выхода,

—        Надо самим идти в дикое поле, брат, искать их

вежи и ударить по ним, -— сказал Мономах.

Святодолк удивленно посмотрел па брата: где это было видано, чтобы руссы сами ходили в дикое поле я искали половцев? Дело руссов было сидеть по хорошо укрепленный городам, встречать половцев на валах, сражаться с ними на речных переправах, не пуская в глубь русских земель.

Но Мономах настаивал. Он говорил о том, что сейчас самое время самим выступить первыми, не дать врагам собрать1 новые силы, предотвратить их очередной выход.

—        Промедлим, князь,   —   приднепровские половцы

опомнятся, вступят в союз с другими коленами.

В конце концов Святополк согласился. Это было неожиданное решение, новое, неслыханное для Руси дело, но Мономах был уверен в успехе похода, и Святополк понимал, что старший брат имеет больший воепный опыт, чем он сам, и громкую военную славу, и ему можно доверить свою дружину. Ну а если руссы потерпят поражение, то это будет прежде всего поражением Мономаха, и Русь не простит ему второго после Стугны разгрома'. Так думал Святополк, соглашаясь с задумчивой улыбкой на предложение Мономаха.

Несколько дней прождали князья черниговскую рать. Но яуетынна была снежная дорога на Чернигов — ни гонцов, ни дружшшиков, ни самого черниговского князя.

Лишь позднее князья узнали, что Олег ж не собирался пдти им на помощь. В те дни он насмехался над Свя-тонолком ж Мономахом, грозил им, опасался, что Святополк помнит, как Олегов отец — Святослав изгнал из Киева отца Святоподка, боялся Мономаха, которого совсем недавно сам выгнал из Чернигова, ненавидел обоих, считал, что каязья зовут его в поход, чтобы сгубить в диком поде, К тому же, вступив уже давно в тесный союз с половцами, Олег и в этот год помог им, принял у себя бежавшего из-под Переяславля с немногими людьми Итларева сына. Но все это стало известно лишь позднее, а пока же молчал Чернигов, предоставляя князьям самим искать в февральских степях свое воинское счастье.

Сборы были короткими. И вот уже впервые русская рать ушла на юго-запад не для обороны своих границ, не для того, чтобы отбросить назад идущую на русские города половецкую грозу, а для нанесения неожиданного удара, уничтожения приднепровских половецких веж — этого рассадника набегов и разбоя, несчастий и клятвопреступлении, насилий и обманов.

Впереди двигались конные сторожи, разведывая дорогу, оберегая войско от половецких разъездов. На ночь остановились в лощине и там же разожгли костры, опасаясь, как бы половцы по огням не поняли о надвигающейся опасности.

На исходе второго дня пути сторожи донесли, что русская рать подходит к половецким вежам.

Мономах остановил войско с тем, чтобы дать воинам передохнуть после долгого и тяжелого зимнего перехода.

К вежам подошли ранним утром, когда темная мгла плотно окутывала степь-. В этой мгле руссы приблизились к стану почти на расстояние церестрела. Там догорали ночные костры, около которых дремали караульщики, высились темно-фиолетовые громады шатров и кибиток. Б загонах возился скот, вяло лаяли непроспавшиеся собаки.

Половцам было невдомек, что рядом с ними находится русская рать. Они жили здесь, не таясь п не оберегаясь, и никому из оставшихся в вежах половцев не могло прийти в голову, что руссы осмелятся выйти из своих городов, из-за своих валов, тем более в февральскую стужу, и появятся здесь, в половецком поле.

Половецкий стан так и не успел очнуться ото сна, когда руссы с криками и гиканьем помчались между шатрами, рубя выбегавших оттуда воинов.' Половцы бежали к коням, но и там их встречали русские дружинники, перенявшие все выходы из стана.

Метались среди шатров бешеные тени, расступалась темная мгла, догорали костры с лежащими вокруг них убитыми половецкими воинами. Лишь часть половцев ушла в соседний стан, бросив на произвол судьбы своих жен, детей, свое имущество.

Теперь дело предстояло   более   трудное — половцы

пришли в себя, вооружились, взобрались па коней, и сбить их со следующего стана будет несравненно труднее, но Мопомах не слушал уговоров Святополка, который просил его ограничиться малым, забрать полон и уйти назад в Переяславль. Военный перевес в силе, внезапности выхода был на стороне руссов, половцы растеряны; страх и отчаяние гонят их сейчас по степи, слух бежит впереди поверженных, и сейчас надо во что бы то ни стало закрепить первые успехи.

Ломая слабое сопротивление разрозненных и малочисленных половецких отрядов, руссы шли от стапа к стану, пока хватило сил. И лишь когда притомились кони и люди, когда уже не хватало телег, чтобы погрузить на них все отнятое у половцев, Мономах остановился.

Он сидел на коне — хмурый, с горделиво вскинутой головой; с холодной и жесткой складкой в углах губ, его обычно мягкий взгляд серых глаз стал строг и пронзителен. А мимо него воины гнали сотни пленных — мужчин, женщин," детей, провозили десятки телег с забранным скарбом — коврами, сосудами, тканями, войлоком, взбивали снежную пыль тысячи коней, коров, верблюдов, мелкого скота, и вся эта огромная, стонущая, плачущая, мычащая масса теперь тянулась на север, в сторону Пе-реяславля.

Со страхом и восхищением смотрел на все это сидящий рядом с Мономахом Святонолк; ему еще никогда не приходилось переживать такой победы. Два его выхода против половцев закончились страшными поражениями, и вот первый большой успех.

А мысли Мономаха были уже далеко от половецких веж. Он повернулся к Святополку: «Мы должны, брат (он избегал обращения к Святополку со словами «великий князь», и Святополк давно и с неудовольствием заметил это), послать гонцов к Олегу, заставить его выдать нам Итларева сына и его чадь. Мы должны вырвать с корнем проклятое семя».

Святополк вяло согласился: ему вовсе не хотелось начинать борьбу с Олегом: черниговский князь являлся мощным противовесом Мономаху, и Святополк своим небольшим умом, по великой врожденной хитростью слабого и завистливого человека понимал, что сохранить это противоборство было весьма желательно для Киева. Но сейчас Мономах был снова силен, он давил его своей волей, его холодный цепкий взгляд проникал Святопол» ку в самое сердце; киевский князь чувствовал всю огромную мощь и неукротимость жеяаввй брата и сгибался передо ними, негодуя в глубине души и завидуя ему.

Из Переяславля братья послали гонцов с речами в Чернигов. Вот как писал об этом, впоследствии в русской летописи черноризец Нестор: «И послали Святополк с Владимиром к Олегу, говоря: «Бот ты не пошел с нами на поганых, которые разорили землю Русскую, а держишь у себя- Итларевича — либо убей его, либо отдай нам. Он враг наш и Русской земли». Олег же того не послушал, ж стала между ними вражда».

Олег не ответил на послание братьев, но Святополк ж Владимир не успели наказать его   за отказ от помощи — вновь вышли из степи половцы. На этот раз это были   не приднепровские,   а дальние   причерноморские куманы, которые решили взять с русских земель свою долю добычи. Они прорвались через русские укрепленные городки и валы,   вышли к  реке Роси,   осадили   город Юрьев, и уже здесь их нашли гонцы Святополка, предложив мир и откуп. Половцы поначалу согласились, но, взяв откуп, нарушили мир и вновь осадили Юрьев. Ночью юрьевцы, боясь плена и гибели, остаииди город и ушли в Киев, а наутро половцы вошли в Юрьев и сожгли его, забрав оставшееся имущество. Снова началась изнурительная борьба, снова князъя собирали рать и гонялись за врагом, и становилось ясно, что без объединения всех русских сил, без начала большого наступления на половецкое   поле   невозможно   было   остановить   эти   бесконечные выходы, этк постоянные грабежи, пожоги, от-купы, которые обескровливали Русь, отнимали у нее многие силы.

Возвратившись в Переяславль после ухода причерноморских половцев, Мономах все чаще и чаще стал задумываться о том, как Русъ должна дальше строить свою борьбу с извечным врагом — половцами, вспоминал свой неожиданный победоносный поход к половецким вежам и все больше и больше склонялся к мысли, что не оборона, не отсиживанне за крепостными стенами и валами, не гонка за половецкой конницей до необозримым просторам принесет желанный успех, а лишь постоянное, мощное, хорошо подготовленное движение в степь всех наличных общерусских сил.

Все чаще он говорил об этом Святополку и в Переяе-лавле и в стени, когда они гонялись за половцами.

Святонолк слушал Мономаха, думал о своем, ио не спорил: он давно, уже после Стугны, признал полное военное превосходство Владимира и теперь лишь делал вид, что он обдумывает какие-то решения, и целиком полагался на опыт Моиомаха.

А Владимир уже пришел к твердой мысли, что нужен общерусский съезд князей, который заставил бы и Олега с братьями Давыдом и Ярославом, и Ростиславичей, и Давида Игоревича взять на свои общие плечи дело обороны Русской земли, и, конечно, Владимир думал, что именно он вместе со Святоподком поведет эту общую русскую рать в глубипу половецкой степи, чтобы воевать с половцами на пх земле, среди их кибиток, шатров, го-

Наступала осень 1095 года. По-прежнему неспокойно было на Руси. В Чернигова, окруженный верными ему половцами, сидел Олег. Давыд Святославич попытался вернуть себе Новгород, но новгородские мужи встали за Мстислава, Мономахова сына, и послали навстречу Давыд у гонцов, и те сказали ему: «Не ходи к нам». И Давыд возвратился в Смоленск.

Вышел из ростовских лесов второй сып Мономаха — Изяслав Владимирович. Упоенный победами отца над половцами, окончательным утверждением брата в Новгороде и отступлением Давыда, юный Изяслав прошел с дружиной по волостям Святославичей.

Не сумев вернуть Смоленск, он обрушился на север-скую землю, захватил сначала Курск, а оттуда прошел в лесной Муром, который всегда тянул к Ростову и Суздалю и недавно в обход лествицы был захвачен Олегом Святославичем. Изяслав выбил из Мурома Олегова посадника ж вновь воссоединил муромский стол с ростово-суздаяьской землей.

Моиомах, узнав об этом, не очень удивился. Он увидел в действиях Изяслава опытную и решительную руку Ставки Гордятича. Как бы там ни было, но сыновья ведут себя как настоящие князья, как воины и опять стягивают в прочный кулак обширные Всеволодовы волости". Теперь весь Северо-Восток был снова в руках Мономаха и его сыновей.

Это укрепление своей собственной власти, умножение своих богатств и земель Мономах решил использовать для большого наступления на степь.

Каждый князь чувствовал себя временным жильцом в любом городе, пока половцы свободно гуляют по Русской земле. Он уже несколько раз говорил об этом Святополку, и наконец братья согласились   начать большой разговор об устроении Русской земли, о прекращении зависти и междоусобиц.

Вначале решили обратиться к Олегу. Братья послали к нему новых гонцов с предложением прийти в Киев и положить поряд о Русской земле перед епископами, игуменами, боярами, горожанами о том, как сообща оборонить Русскую землю от половцев.

Олег ответил дерзко и высокомерно: «Не вместло меня судить епископам, игуменам или смердам». Гонцы братьев привезли Олегу новые речи Святополка и Владимира: «Это ты потому ни на поганых не ходишь, ни на совет к нам, что злоумышляешь против нас и поганым хочешь помогать, — пусть бог рассудит нас».

Всю осень и зиму шли переговоры Святополка и Владимира с Олегом, и лишь тогда, когда стало ясно, что Олег лишь ждет случая для расправы с двоюродными братьями, объединенное киевско-переяславское войско двинулось да Чернигов.

В пути к братьям присоединился Давыд Игоревич, пришедший по их зову с Волыни.

Теперь, кажется, все хотели свести с Олегом счеты. Святополк стремился сломить соперника, который, как он знал, в любой час может выгнать его из Киева, как когда-то сделал это отец Олега с его отцом; Давыд мстил за изгон его из Тмутаракани. Мономах не мог забыть своего унижения под Черниговом, когда он покидал город, сломленный и обезлюдевший, после страшного поражения на Стугпе, а половцы усмехались, глядя на него и его детей. И все это сделал Олег, продавший Русскую землю половцам за власть над Черниговом.

Глухое раздражение поднималось в душе Мономаха, вспоминавшего свой позорный отъезд из Чернигова. Олег становился для него главным врагом, врагом беспощадным, на всю жизнь. Никогда ранее Владимир не испытывал в душе таких чувств, но никогда ранее никто не повергал его в такое смятение. Что бы там ни было, но Олег должен быть сокрушен.

Олег, не уверенный в черниговцах, многие из которых не могли ему простить дружбы с половцами, помощь йтлареву сыну, разорения с согласия князя степняками' черниговских земель, выбежал с дружиной в Стародуб — сильную крепость, которая не раз выдерживала длительные осады. В Чернигове же оставил воеводу с небольшим войском.

 В Стародубе обступили братья Олега. Было это в начале мая 1096 года.

Первые приступы стародубцы отбили, и началась долгая осада крепости. Святополк и Владимир переняли все пути в Стародуб, оставили город без ествы, отрезали от сел и деревень. Горожане пока питались старыми запасами, приканчивали домашний скот, кур, но и эта ества быстро таяла.

Вскоре братья устроили еще один приступ, и снова стародубцы отбились.

На исходе второй недели осады Святополк предложил спалить город при помощи деревянных башен, подвезенных к городу и зажжепных около самых крепостных стен, а также путем забрасывания в город стрел со смоляными горящими наконечниками. Братья долго спорили по этому поводу. Мономах противился предложению Святополка. Он говорил, что спалить город, конечно, можно, но при этом погибнет много невинных людей, мирных христиан, женщин и детей. Святополк же, стремясь во что бы то ни стало одолеть Олега и желая сберечь своих дружинников, которых у пего было не так уж много, настаивал на своем.

В конце концов решили лишь попугать осажденных огнем, продолжать плотную осаду и постараться сокрушить город голодом.

Тридцать три дня стояли Святополк, Владимир, Давыд Игоревич и сыновец Святояолка Ярослав Ярополчич около Стародуба, а па тридцать четвертый день горожане запросили пощады. Они пришли к Олегу, попросили у него прощения и сказали, чтобы он мирился с братьями, потому что они, горожане, более такого утеснения и голода не перенесут.

Молча выслушал Олег горожан и не ответил им. Приступ означал бы гибель для города, который победители разнесут на куски, возьмут людей в полон, вынесут все из домов. Как может он после этого ЕНОВЪ ПОЯВИТЬСЯ В Стародубе, а жизнь была еще долгой, и кто зпает, не ну-_ жен ли будет ему этот город впредь в борьбе с братьями. Приступ мог бы означать гибель или плен и самого Олега, а следом за Стародубом откроет неприятелям ворота и Чернигов, и иные, тянущие к нему города, и тогда снова изгойство, метания по дальним весям и градам.

Смирив гордость, Олег послал к братьям своих бояр говорить о мире. Святополк потребовал, чтобы Олег вышел из города вместе со своими ближними людьми; при

Этом великий князь обнадежил Олега, что вреда ему не будет никакого.

И вот они сидят друг против друга в Святополковом шатре — Олег и Владимир Мономах. Олег тих я мрачен, он не поднимает глаз, на все соглашается, а братья вершат над ним приговор. При каждом резком движении в дверях Олег вздрагивает, растерянно оглядывается. Вот так же не раз прежде на переговорах русские князья поднимали на меж своих братьев и племянников.

Но переговори идут спокойно, и напряженке в шатре спадает. Святодолк и Мономах лишают Олега Чернигова, по оставляют город за Святославичами — кто там будет сидеть, определит съезд князей. Младшим Святославичам отдают Северу и Тмутаракань.

Еще прежде братья договорились, что Олегу ради его беспокойного нрава, союза с половцами и многих несчастий, которые он принес Русской зеыло, братья определили лесной Муром. Пока же они указали ехать к брату Давыду в Смоленск.

Теперь, кажется, вновь стала подниматься звезда Мономаха. Снова в его руках были и Новгород, и Ростов, и Суздаль. Чернигов же без князя неопасен. Его возвращение в руки Мономаха было вопросом Бремени.

Братья потребовали от Олега, чтобы он после этой войны в будущем году ехал бы вместо с остальными князьями в Киев для разбора всех распрей и объединения сил против половцев. Олег здесь же, в шатре, целовал на том крест.

Мономах смотрел, как Олег соглашался на все, что говорили ему князья, как быстро, будто нехотя, целовал тяжелый серебряный крест, поданный ему переяславским попом, и донимал, что война с черниговским князем только начиналась, что много еще несчастий принесет их котбра с Олегом, несчастий и всему Ярославозу роду, и Русской земле.

Олег, по-прежнему не поднимая глаз, встал, небрежно попрощался с братьями и быстро вышел из шатра. Снаружи долетели резкие вскрики всадников, всхрап коней и топот копыт. Олег уходил в сторону Смоленска, и где он появится в ближайшие недели и что от него можно было ожидать, этого не знал никто.

Радостный, ходил до шатру СБЯТОПОЛК: ОН вперг.ые одержал верх над сильным соперником, в его городе будет большой съезд князей, Мономах честно, по-братски принимает его за великого князя, а иметь такого союзника, как Мономах, — это большая удача. Вот и сейчас Владимир не потребовал себе Чернигова, а уступил его Святославичам.

А Мономах задумчиво смотрел на горящие свечи, следил за качанием слабых желтых огоньков, думал о будущем. О своих переяславских делах, о сыновьях, о ничейном пока Чернигове и о том, что не сможет он пока в обход Святославичей взять Чернигов и выдержать новый яозор и: изгон, если Святославичи одержат верх, а это вовсе нельзя исключать, потому что в Чернигове еще слишком много противников и Всеволода, и его самого. Ждать и только ждать, копить силы, убирать этих волков с дороги одного за другим, не выступать против всея стаи. Он повернулся в сторону Свлтополка, мягко улыбнулся ему, вглядываясь в лицо великого князя спокойными светлыми глазами, неторопливо пригладил волосы, чувствуя уже в который раз под руками их редеющий строи.

От Стародуба Мопомах, минуя Чернигов, направился в Переяславль.

Он благополучно добрался до своего стольного города и весь ушел в хозяйство. Всю весну князь пробыл в походе и теперь ежедневно объезжал своп сельские владения. Он соскучился по запаху вспаханной земли, по звонкой зелени первых робких всходов, по липкой юной листве. Копь носил его из села в село, от одного княжеского двора до другого; тиуны с поклоном встречали хозяина, докладывали о полевых работах, о том, как работают на земле смерды, закупы, рядовичи, как исправляет свое дело челядь. Князь слушал тиунов, проверял их слова, смотрел, считал, промерял. Одновременно он судил людей, разбирал споры и тяжбы, накладывал наказания. И все это доставляло ему большое удовлетворение. Позднее он напишет в своем «Поучении», как любил он этот повседневный хозяйский труд.

По вечерам он шел в прежнюю палату отца, склонялся над его книгами. Раньше он бывал здесь наездами, а когда оставался на более долгие сроки, то либо сидел в осаде от половцев, либо сам гонялся за ними от городка " к городку.

Теперь Владимир не торопясь перелистывал тяжелые желтые страницы огромной книги, что лежала па столе в палате Всеволода. «Девгекево деяние». Раньше он ви-

дел ее лишь издали, а вот теперь в эти дни жизни в Пе-реяславле впервые прикоснулся к ней. Он читал строку за строкой и безмерно удивлялся: сколь много общего было у этого греческого отрока Девгения — воииа-акрита, богатыря, охранявшего византийские границы, и у него, русского князя, сидящего здесь, па дальнем русском рубеже. Только ведь Девгений был истинный богатырь, не то что он, смертный, — на двенадцатом году тот мечом играл, а на тринадцатом году ~ копьем; в четырнадцать же всех зверей одолел — и медведя, и лося, и льва.

Мономах читал, вспоминал русские сказания про Илью Муромца и других богатырей и удивлялся тому, как похожи витязи у разных народов, как близки они по духу своему и силе богатырской, которую употребляют для человеческой пользы...

Чтение отвлекало от повседневной суеты, заставляло задумываться над былым, настоящим и будущим, помогало взглянуть па мир широким взглядом. Он закрывал книгу, вповь медленно возвращался к своим прежним мыслям.

Но особенно любил Мономах читать недавно привезенную ему из Киева только что переведенную с греческого и записанную по-славянски «Александрию» — жизнеописание в ста трех главах великого воина и владыки Александра Македонского, сыпа царя Филиппа. Целый древний неведомый мир вдруг возникал перед ним — Македония и Фессалия, Вавилон и Египет, Сирия и Парсия, и в этом мире жили, воевали, мирились люди больших страстей — Филипп и его жена Олимпиада, сам Александр и: персидский царь Дарий. Читая «Александрию», он каждый раз удивлялся смелости Александра Македонского, пришедшего под видом посла к своему злейшему ирагу Дарию и возлежавшего рядом с ним на пиру. И сердце Владимира сжималось от какого-то смутного горького чувства, когда строки книги поведывали о заговоре против Александра Антипатра и о смерти македонского царя.

Это было так давно, а страсти людские были сегодняшними. Так же люди завидовали друг другу и ненавидели один другого, боялись и порицали героя и с такой же звериной злобой брали друг друга за горло, едва заходила-речь о власти, этой страшной притягательной силе, неотвратимо убивающей людей из поколения в поколение. Разве не так же вот сгорел Святослав, сгиб от рук убийцы Ярополк Изясдавич, и что еще ждет и его самого, и

 его сыновей в этой ужасной борьбе, в этом нескончаемом стремительном беге.

Спокойствие длилось недолго. Вскоре стало известно, что смоляне не приняли Олега и он ушел в Рязань, откуда теперь грозил Мурому и другим городам, тянущим к Мономаховым владениям. И тут же, нарушив мир, к Киеву вышел половецкий хан Бопяк. Половцы повоевали села и городки около Киева и овладели селом Берестовом, где издавна был загородный двор великих князей киевских. Двор они ограбили и сожгли и в тот же день ушли к своим вежам. Одновременно к Переяславлю вышел хан Куря и ограбил и пожег села вокруг города.

Наконец к Переяславлю вышел тесть Святополка Ту-горкан. То ли снова призывал половцев Олег против своих двоюродных братьев, то ли узнали половцы о котбре между русскими князьями, то ли мстили за недавний вы-ход Святополка и Мономаха к Тугоркаиовым станам, только Переяславль снова уже в который раз за последние годы был в осаде.

Теперь тревога снова шла по русским землям. Смерды бежали в города, а города наглухо закрывались, запасали еству и питье, приготавливались к новым сидениям,

В день выхода Тугоркана Мономах был в Киеве, ГДР жила Всеволодова вдова Анна, которую Владимир нередко навещал, привозил ей подарки из Переяславля. Стоял в Киеве и его двор, а вокруг лежали Бсеволодовы села и монастырь, заботу о которых взял теперь на себя Владимир. Особенно он любил бывать на Выдубечах. Здешний монастырь ои считал своим родовым. Здесь его принимали как хозяина, долгими годами записывали предания Всеволодова дома, положили начало летописи жизни Владимира Мономаха и всего его корня. И вот теперь гонец "из Переяславля нашел его в келье игумена Выдубицкого монастыря и известил о нападении половцев на Переяславль.

А уже через несколько дней Мономах вместе со Свято-полком, который ие раздумывая выступил против тестя, полагая, что завтра половцы могут прийти и под Киев, скакали по правому берегу Днепра навстречу врагам.

После весенней войны с Олегом и отражения Боняка дружины обоих князей были наизготове, и теперь собрать их и посадить па коней не составляло большого труда.

На подходе к городу князья замедлили бег своих дружин и ночь переждали напротив Переяславля, прячась в оврагах, а едва занялся рассвет, вышли из своих укрытий, тихо переправились через Днепр у старой засеки, у Зару-бинского брода, у самого городка Заруба и, иснолчась, бросились к городу. Половцы, стоявшие на берегу Трубе-жа под самым Перояславпем, не ведали о подходе русского войска с той стороны Днепра и лишь собирались идти на очередной приступ городских степ. Руссы не стали выстраиваться полком, а тут же с ходу верхами подскакали к реке и перешли ее. С той же стороны открылись городские ворота, и на врага направилось переяславское войско. Половцы, увидев, что и сзади и спереди им грозят русские рати, бросились бежать. В этой сече руссы не брали пленных, кроме самых знатных половецких воинов. Часть половцев задержалась вокруг своего хана, прикрывая его отступление. Какое-то время Святополк еще видел стяг Тугоркаиа, который колыхался в куче воинов, но потом руссы смяли половцев, стяг рухнул, и началось избиение иноплеменников. Их рубили, и кололи, и волочили крюками с коней. Весь день руссы преследовали врагов — и под городом, по берегам Трубежа, и дальше, вплоть до Днепра, и половцев полегло в этой сечо невиданное множество.

Только на следующее утро люди Сеятояолка отыскали Тугоркана та его сына, родного брата Святополковой жены. Оба бездыханные лежали они под грудой тел своих воинов. Святополк велел взять тело тестя, привезти под Киев и похоронить Б Берестове, только что разоренном другой половецкой ордой, между дорог, идущих в Берестов н Печерский монастырь.

В этой битве руссы взяли огромный полон, немало знатных половцев, ханских сыновей. После иее Мономах еще более укрепился в мысли, что воевать с половцами нужно не по-старому — отсиживаться по крепостям или гоняться за ними, если есть силы, от города к городу, а доставать их скрытно и неожиданно, все время применяя против врага разные хитрости, которыми прежде сами половцы не раз одерживали: победы над рус-самп.

Так вот внезапно, скрытно были опрокинуты половцы Китана, а потом взяты половецкие ъежи, так же неожиданно был и этот выход руссов с топ стороны Днепра.

Год за годом, месяц за месяцем накапливал Мономах военный опыт в начавшейся уже давно нескончаемой войне с половцами, и только теперь к нему пришли первые громкие яобвдм, хотя и прежде гонял он их от города к городу.

Но оставался еще другой страшный враг — Боняк, который сумел подчинить себе многие половецкие колена, рос и новый опасный противник ^- молодой хан Шару-каи, за которым также шли несметные вежи.

Половецкая степь объединялась в борьбе против Руси, которая по-прежнему раздиралась междоусобиями и несогласием князей, а самый опытный из них в военном деле — Владимир Мономах все еще не имел власти, чтобы заставить их объединиться в борьбе со страшным врагом всей Русской земли.

Вторично Боняк. с ордой вышел к Киеву так же внезапно, как и в первый раз. Вся русская рать была в этот день под Зарубой. Святополк и Мономах лишь собирали свои дружины, рассыпавшиеся в степи в погоне за разбитым противником.

Теперь становилось ясным, что Тугоркан и Боняк вступили в тесный союз в борьбе против Руста и разделили Русь между собой. Тугоркан взял на себя Переяс-лавль, поскольку и Киеве сидел его зять — Святонолк, а Боняк должен был ударить на Киев.

Так двойным, одновременным выходом половцы, видимо, собирались поставить' Русь на колени, отомстить Мономаху, запереть, а может быть, и пленять его в Переяс-лавле, сжечь ненавистный им город, запугать вконец слабого Святополка, оторвать его от союза с переяславским князем.

Боняк появился под Киевом внезапно ранним утром 20 июля 1096 года, когда город еще не пробудился ото сна. В утреннем сумраке сторожевые люди заметили какое-то движение в поле напротив городских ворот, но .не особенно обеспокоились, думая, что это идет какой-нибудь обоз либо из Переяславля, либо с Волыни. И лишь "когда стали различимы половецкие 'Стяги и бег коней начал сливаться в сплошной ровный., нарастающий гул, в Киеве тревожно ударили .колокола. Тяжелые, дубовые, кованные железом ворота закрылись перед самыми половцами.

Те не решились идти на приступ-: слишком силен и многолюден был Киев, -.слишком изобилен сствой и питьем, и жшвотш-гой, и колодцами, и сил у Бопнка на такой приступ не было — для того чтобы взять русский стольный город, надо было бы привести под его стены всю степь и не на одну неделю.

Не мешкая Боняк пошел по киевским пригородам, как и в прошлый выход, грабя и сжигая все дома, которые попадались иа его пути. И уже в первый день русские пленники, связанные крепкими волосяными арканами и сопровождаемые надсмотрщиками, потянулись по жарким июльским дорогам в глубь половецкого поля. Горела вся низина вокруг Киева, полыхали слободы, сизый дым поднимался к горам, заслоняя заднепровские дали. Разгромив по пути несколько деревень, половцы направились к Печорскому монастырю.

В этот час монастырь отдыхал. Мопахи спали после заутрени по своим кельям. Их разбудил громкий половецкий клич, и когда они выбежали из келий, то половецкие стяги уже стояли около монастырских ворот.

Хватая оружие, монахи бросались на стены монастыря, другие, спасаясь, бежали к задам, к огородам. Но было уже поздно: половцы высекли монастырские ворота, ворвались внутрь двора и пошли по кельям и церквам. Монахи обороняли каждую келью, ж половцы брали их приступом, высаживали двери, рубили защитников монастыря.

В кельях они брали все, что можно было унести, — иконные оклады, серебряные кресты, одежду, разный скарб. Потом они окружили церковь Богородицы, которую несколько черноризцев закрыли наглухо изнутри, и зажгли южные и северные ее ворота.

Когда ворота достаточно прогорели, половцы также высекли их и ворвались внутрь церкви; черноризцев зарубили на месте и пошли по притвору, хватая со стен иконы, выдирая подсвечники, вырубая, золотые и серебряные церковные ценности, отдирая каменье из окладов. Они дошли до гроба Феодосия, здесь встали и начали насмехаться и над мощами преподобного, и над христианским богом. «Где ваш бог, — кричали они, — пусть же он поможет и спасет вас». Они изрыгали хулу на иконы, еще и еще бранили бога, осквернили гроб Феодосия.

Из Печер половцы паправились в Выдубицкий Все-волож монастырь и овладели им, пожгли его постройки и церкви, разгромили и подожгли княжеский двор.

И не было сил отразить половецкий выход, потому что Святодолк и Владимир Мономах были под Зарубой, в Киеве не оказалось войска, а иные князья лишь радовались, видя несчастья Киева и Переяславля

Получив тревожную весть из Киева, братья собрали дружины и помчались на север. Уже на подходе к городу встреченные гонцы сообщили им, что отяжеленный полоном Боняк ушел за Рось. Писал позднее Владимир Мономах: «И опять со Святополком гнались за Боняком, и не настигли их. И потом за Боняком гнались за Рось, и снова не настигли его».

Руссы видели лишь страшные следы половецкого па-бега — стояли на дорогах испепеленные городки и села, лежали в придорожном бурьяне тела умерших в пути от невзгод пленников, и вся степь была изрыта копытами половецких коней, пропахана колесами телег, груженных награбленной кладью.

Дальше идти в степь с малыми силами было опасно, да и кто знал, что предпримут в это время иные половецкие колена, узнав, что киевский и переяславский князья бросили свои города и увели дружины в степь.

Половцы еще не дошли с огромным обозом награбленного под Киевом добра до своих станов, а на Руси уже было известно о их выходе и о том, что Святополк и Мономах вновь понесли урон от иноплеменников. И вновь ожили мятежные князья, и первый среди них неукротимый Олег Святославич.

Уходя от Смоленска, который не принял его, на восток, Олег увел с собой часть смолян. В Рязани он еще более увеличил свою дружину; к тому же были с ним и верные ему черниговцы, стародубцы, тмутараканцы. Из Рязани Олег направился, прибирая к себе новых людей, к Мурому, где сидел сын Владимира Мономаха -— Изя-слав.

Когда Изяслав узнал о том, что Олег идет на Муром, то срочно послал гонцов в Ростов, Суздаль, на Белоозеро, прося помощи. Направил он также людей к отцу в Пере-яславль и к старшему брату Мстиславу в Новгород, оповещая их о выходе Олега.

По пока еще было неясно, что собирается делать бывший черниговский князь, что он хочет потребовать от юного Изяслава.

Через несколько дней намерения Олега прояснились. Он прислал в Муром грамоту, в которой требовал от Изяслава покинуть город, уйти на свой прежний стол в Ростов, потому что Муром, как и Стародуб и иные города, — прирожденные черниговские отчины и принадлежат ему от рождения. «Иди в волость отца своего Ростов, — писал Олег племяннику, — а это волость отца моего. Хочу же я, сев- в Муроме, договор заключить с отцом твоим.. Это ведь, он меня выгнал из города отца моего. И ля и ты мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?» Поначалу Изяслав заколебался. Он с уважением относился к Олегу Святославичу, чтил его как старшего, как крестного отца своего брата. В семье никогда не говорили плохо об Олеге, какие бы злоключения с ним ни происходили. Даже после ухода Мономаха из Чернигова отец не винил своего двоюродного брата и говорил детям, что ему не следовало занимать Чернигов.

Но уже подходили рати из многих Мономаховых земель; все они выслали воинов на помощь Изяславу. Ставка Гордятич и другие близкие к Мзяславу люди, распалясь и; желая поживиться за счет Олеговой рати, уговаривали Изяслава проявить твердость, не бояться Олега, и Изяслав ответил тому отказом.

В сентябре 1096 года войско Олега Святославича вышло и& лесов и появядоеь в поде вблизи города. Муромцы открыли ворота и вышли навстречу неприятелю. Для Изяслава это был первый самостоятельный бой. Он и робел — ему все казалось, что делает он дело не так, как ото нужно, — и выказывал одновременно слишком большую смелость. Смущало его и то, что ему приходится биться, с родным дядей, который более чем вдвое был старше и опытнее его и который крестил в свое время еще его старшего брата. Изяслав, напряженный, с пылающими щеками, не понимая толком, что происходит вокруг, и отвечая невпопад, сидел на коне,, сжав в руке тяжелую изогнутую саблю, готовый дать шпоры коню и ринуться в сечу.

Первым начал бой Олег. Опытный воин, он оставался до времени сзади. Прошли для него те времена, когда он первым кидался в гущу сражавшихся. Теперь Олег вместе со своими поседевшими в боях и странствиях соратниками издали направлял свое войско, посылая подкрепления туда, где его рать прогибалась под натиском полков Изяслава.

юмсктш же князь сразу ввязался в оои самолично. Окруженный немногими телохранителями, он двинулся вперед во главе своей муромской дружины и потеснил Олегово войско. Олег видел, как муромцы прогнули чело его войска, и послал туда своих отборных дружинников. Они прорубились к самому княжескому стягу; Изяслав в это время, не помня себя от упоения боя, дрался под самым стягом. Он наносил удары по шишакам противников, и саоля издавала при этом звон, а оглушенные враги падали с коней. В ответ он получал тоже немало ударов. Его броня была уже промята от копейного удара, щит разрублен, а шишак поврежден, но наибольшее число ударов принимали на себя княжеские телохранители, прикрывая Изяслава своими щитами, оттесняя тех, кто стремился пробиться к нему,

Олсговы люди разметали немногих телохранителей Изяслава — к этому времени молодой князь значительно оторвался от своего войска — и бросились к муромскому князю. Первый удар опрокинул его навзничь, оглушил, а второй пришелся в то место, где броня кончается около шеи. Изяслав, заливаясь кровью, удал под йоги коня и был тут же затоптан и чужими и своими всадниками. Его стяг еще мгновение колыхался в воздухе, но тут же рухнул. Муромцы побежали в город, а иные пришлые люди бросились через реку Лесную в окружающие пущи.

Сражение закончилось. Олег медленно ехал но полю, усеянному убитыми и ранеными воинами, к тому месту, где, как он видел, упал Изяслав.

Олег нашел племянника под грудой тел. Ои лежал уже бездыханный, с белым лицом, обрамленным светлыми волнистыми волосами, взгляд его мертвых глаз был недвижно устремлен в синь сентябрьского неба, а черты лица были спокойны и сосредоточенны, как будто-князь прислушивался к какому-то идущему к нему из глубины сознания голосу.

Муром тут же открыл ворота Олегу, потому что в городе было немало его приспешников. Ростовцев, суздаль-цев, белозерцев Олег заковал; тело же племянника приказал погрести в монастыре святого Сдаса. Затем не мешкая направился к Суздалю.

Мономах и Мстислав новгородский еще ничего не знали об исходе битвы под Муромом, а Олег уже подступил к Суздалю. Суздаль был взят приступом и разграблен. Лучших жителей, тех, что испокон века стояли за Всеволодов дом, ои вывез в Муром, а иных даже отослал в Тмутаракань. Следом за Суздалем пал Ростов. Горожане, узнав о гибели Изяслава и участи Суздаля, не сопротивлялись Олегу и открыли ворота.

Олег шел по ростово-суздальским землям, беря город за городом, и скоро весь край до самого Белоозера был уже подвластен Олегу. Повсюду он изгнал Мономаховых наместников и волостелей, поставил своих людей. Искал он Ставку Гордятича, давнего друга Мономаха и своего заклятого врага, но тот ушел лесами в Новгород к Мстиславу.

Олеговы наместники, вирники, волостели, тиуны с первых же дней обложили Мономаховы земли тяжелой данью, потянули в Ростов, где обосновался Олег, деньги, хлеб, пушной товар, ремесленные изделия. Не было в крае смердьего или ремесленного дома, который бы не отдал в пользу князя и его людей самого необходимого. Снова война Ярославовых внуков вылилась в страдания простых селян и горожан, которые на своих плечах выносили все тяжести военной страды, надолго отрываясь от домов, чтобы с оружием в руках защищать своего кия-зя, а теперь кормить и поить победителя и его людей. Олег же, долгие годы лишенный отчин — городов и сел, был, кажется, ненасытен, отягощая христиан все новыми и новыми поборами.

Вскоре в Ростов пришел посол из Новгорода от Мстислава. Он передал Олегу речи его крестника: «Иди из Суздаля и Ростова к Мурому, а в чужой волости не сиди. И я пошлю с дружиной своей просить к отцу своему и помирю тебя с моим отцом. Хотя и убил ты брата моего, то это не удивительно, в бою ведь цари и мужи погибают».

Олег выслушал Мстиславова посла и в тот же день отправил его назад в Новгород с отказом. Он не хотел мира ни с Мономахом, ни с Мстиславом. Теперь весь север Русской земли был в его руках. За ним стояла и Тмутаракань, родной брат его Давыд Святославич сидел в Чернигове. Осталось взять Новгород, выгнать оттуда Мопомахо-ва сына, чтобы окончательно лишить ненавистного двоюродного брата и весь его. многочисленный и ненавистный род силы, запереть их всех в Переяславле, повести на них со всех сторон половецкие колена — объединенные силы Боняка и Шарукана, и тогда можно будет сказать, что до возвращения отцовой власти останется подать рукой, так как Святополк   для Олега   большой   опасности не представляет.

Из Ростова он выслал сторожу во главе со своим младшим братом Ярославом в сторону Новгорода и начал готовить войско для вторжения в новгородские пятины.

В эти дни Олег получил из Переяславля грамоту от Владимира Мономаха.

Весть о гибели Изяслава прислал Мономаху старший сын. Мстислав писал отцу о битве под Муромом, о похоронах Изясдава, о захвате Олегом северных городов и о

своем к нему посольстве. В конце же грамоты Мстислав просил отца уладить с Олегом дело миром, напоминал, что они братья, что сам он, Мстислав, чтит и любит своего крестного отца и у него нет сил поднять на пего руку. Пусть Изяслав будет последней " жертвой в этой страшной борьбе за волости.

Получив грамоту от Мстислава, Владимир Мономах не вскинулся тут же отомстить Олегу и наказать обидчика, захватившего его и его отца исконные земли. Постаревшая, увянувшая Гита с опустившимися плечами и расплывшимся телом, но все такая же неукротимая и мечтающая о великих победах своего мужа и своих сыпо-вей, потрясенная смертью Изяслава и теперь жаждущая мести, побуждала Владимира немедля подняться в поход, послать людей к торкам и союзным половцам хана Ку-нуя, которого стремился подчинить себе Шарукан, выбить Олега из Ростова и Суздаля, погнать его по лесам и болотам, вновь запереть его самого и его братьев Давыда и Ярослава в далекой, отгороженной степью Тмутаракани.

Но Владимир был безучастен к ее словам.

Он сидел в своей палате в переяславском дворце, слушал, как воет за окном сентябрьский ветер, и думал совсем о другом. Вот и еще одна смерть в отчаянной борьбе за власть. Идут годы, вырастают сыновья и один за другим идут на заклание в этой чудовищной, жестокой жизни.

Он опять отрешился от повседневных, суетных дел, как когда-то умел это делать отец, как еще прежде умел делать очень часто и он сам, с каждым годом терявший эту способность. И вот теперь смерть Изяслава вновь заставила его взглянуть па себя, на свою жизнь, на жизнь окружающих его людей с высоты мироздания, с высоты жизни всей Русской земли и с высоты только что постигнувшей его потеря. Он понимал, что нет никакого земного оправдания этой бессмысленной смерти, что есть в жизни лишь одно дело, за которое можно было бы расстаться с пей, кол ожить свою голову и головы своих детей. Для воина, для мужчины существует лишь одна жертва, ради которой он может и доля-ген пойти на смерть, — это Родина, это своя земля, ото живущие на ней люди, это весь окружающий мир, уходящий корнями в седую старину и протягивающий руки в далекое будущее. Богатство, власть, сила, доходы, золото, ткани, дворцы... Обволакивающий дурман, отвлекающий людей   от вечной

сути бытия, от забот о духовном своем совершенствовании, опасные игрища, подобные скоморошьим, — ж кто-то неведомый смеется над глупыми, недалекими людьми, теряющими в этих игрищах свои жизни, ожесточающими свои души. Сколько раз он задумывался над этим, пытался стряхнуть с себя этот дурман, и столько же раз неумолимая жизнь вновь возвращала его в это жестокое лоно, и он тщился взять верх над своими ближними, удержать и приумножить свою власть, силу, богатство и мощь идущих с ним людей. И все чаще ж чаще он задумывался над главным в этой жизни, над своим истинным предназначением князя, воина. И все основательнее приходил он к мысли, что, лишь уняв княжескую вольницу, можно остановить натиск на Русь степняков, обезопасить землю от их набегов. Бедная Гита! Для нее эти колебания были неведомы. Она так и уйдет в иной мир, полная ярости, ненависти, полная ничего не стоящей суеты, которая и заставляет людей, забыв все на свете, бессмысленно крутиться от рождения до смерти, как крутится в колесе белка, с которой любит играть маленький Юрий. За окном гудел ветер, предвещая наступление мрачных осенних дней. Тих и безлюден был скорбящий об Изяславе переяславский дворец. Снаружи доносились заунывные звуки колокола церкви святого Михаила.

Владимир взял тонко отточенное гусиноо перо, пододвинул к себе глиняный сосуд, наполненный красиилами, положил перед собой чистый пергаментный лист и написал: «Олег, брат мой...»

Он снова задумался, перед ннм в какие-то мгновения прошли долгие годы. Вот они отроками скачут наперегонки под Киевом в июньском лесу, а кругом солнце, зелень, теплынь; вот они на хорах церкви Софии, смотрят друг на друга, перемигиваются, вот Олег стоит над купелью — крестит его первенца...

«О я, многострадальный и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы .тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным судьего, не покаявшись и пе примирившись между собою... Это я тебе написал, потому что понудил меня сын мой, крещенный тобою, что сидит близко от тебя. Прислал он ко мне мужа своего и грамоту, со словами: «Договоримся и'помиримся, а братцу моему божий суд пршнол. А мы не будем за него мстителями, но положим то на бога, когда предстанут они перед богом; а Русскую землю не погубим...»

Он еще раз прочитал эти последние написанные слова. Ради единства Руси, ради великой цели переступал он сейчас через смерть любимого сына и протягивал руку врагу. Он вздохнул еще раз и снова взялся за неро.

«Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ты ее по-доброму или с поруганием, то и другое увижу из твоего нисьма. Этими ведь словами предупреждал я тебя, объяснил, чего я ждал от тебя, смирением и покаянием жолая от бога отпущения прошлых своих грехов... А мы что такое, люди грешные и худые? Сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в слове и в чести, а завтра в грооу и забыты. Другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, па отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей...

Тем ведь путем шли деды и отцы наши: суд от бога пришел ему, а не от тебя. Если бы тогда ты свою волю сотворил и Муром добыл, а Ростов бы не занимал и послал бы ко мне, то мы бы так все и уладили. Но сам рассуди, мне ли было достойно послать к тобе или тебо ко мне? Если бы ты велел сыну моему: «Сошлись с отцом», десять раз я бы послал.

Разве удивительно, что муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать худого и меня в позор и в печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла». Он был убежден, что здесь не обошлось без горячей, запальчивой подсказки боярина Ставки Гордя-тича. И подумалось ему еще, что немало, видно, несчастий принесет ему гордый боярин, что надо бы отослать его под присмотр Мстислава в Новгород, отодвинуть его подальше от княжеских междоусобиц.

«И если начнешь каяться богу, — писал он далее,— и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: не враг я тебе, по мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай бог видеть кровь ни от руки твоей, ни от повеления твоего, ни от кого-либо из братьев. Если же я лгу, то бог мне судья и крест честной! Есля же в том состоит грех мой, что на тебя пошел к Чернигову из-за поганых, я в том каюсь, о том я не раз братии своей говорил и еще им поведал, ибо я человек... Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле. А что ты хочешь добыть насильем, то мы, заботясь о тебе, давали тебе и в Староду-бе отчину твою... Если же кто из вас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от бога мира не видать душе своей на том свете!

Не от нужды я это, ни от беды какой-нибудь посланной богом, сам поймешь, но душа своя мне дороже всего света сего».

Долго еще сидел Мономах в раздумье, прислушиваясь к свиоту ветра и смотря на трепетное пламя свечей.

Наутро гонец повез письмо в Муром к Олегу, и Мономах стал ждать ответа от двоюродного брата. И ответ пе замедлил явиться, но вовсе не такой, каким ожидал его Мономах.

Укрепившись в ростово-суздалъскрй земле, Олег стремился внедриться в земли Новгорода, поднять новгородские пятипы против Мстислава и в конце концов, подтянув все свои силы, изгнать Мономахова сына из Новгорода и овладеть всеми северными русскими землями. Со всех сторон стягивались рати к далекому лесному Мурому. Пришла дружина Давыда из Чернигова, подошли еще воины из Смоленска, Тмутаракани, Ростова, Суздаля.

Сокрушаясь и негодуя, обратился Мстислав к новгородскому боярству и владыке, спросив их: хотят ли они к себе Олега, и тогда он тут же отъедет к отцу в Пере-яславль, или устанут они за него и помогут выбить Олега из Мономаховых волостей. Совет был долгим и бурным, потом новгородцы объявили свою волю Мстиславу всенародно, обещав стоять за него и начать войну с Олегом.

Мстислав пемедля стал собирать войско для войны со своим крестным отцом, послал гонцов к Владимиру Мономаху, прося помощи, а пока же выслал навстречу Олеговой стороже свой передовой полк во главе с боярином Добрыней Рогуиловичем.

Добрыня быстро вошел в Ростовскую землю, побрал там Олеговых сборщиков дани; некоторые из них, узнав о приближении новгородского войска, побежали к Ярославу, который стоял со своим полком на реке Медведице, притоке Волги, около Кимр. Добрыня занял без боя Кимры, а Ярослав бежал к Олегу, который к этому времени подтянулся к Ростову. Там братья встретились и вновь отступили, не входя в Ростов и не защищая его, потому что было известно о том, что ростовцы с нетерпением ждали Мстислава, который у них княжил долгие годы и которого они любили.

Олег отошел к Суздалю, а Мстислав, соединившись с Добрыней, шел теперь с дружиной и с новгородскими воями-пешцами через леса также к Суздалю, но не застал там соперника. Тот недолго оставался в городе. Сторожи ДОНОСИЛИ ему, что Мстислав уже обошел Переяславское озеро и вышел к реке Нзрли, что оп находится лишь в одном переходе от Суздаля.

Олег зажег город и ушел в сторону Мурома.

Когда Мстислав вошел в город, то его встретили лишь едкие дымы да скорбно стоящие печные трубы: Суздаль сгорел дотла; в городе остались не тронутые огнем лишь каменная церковь святого Дмитрия Солунского и двор здешнего Печерского монастыря.

Не задерживаясь в Суздале, Мстислав пошел велел за Олегом, а тот, увязая в сырых мартовских слегах, бежал в Муром, собирая со всех окрестных городов силы в единый кулак.

На Клязьме Мстислав остановился. Дело шло к пасхе, наступило тепло. Мстислав стоял и ждал здесь переяславское войско.

Владимир Мономах, получив известие о начавшейся войне между Муромом и Новгородом, долго не мог овладеть собой. Он был поражен нетерпимостью Олега, его неуемной жаждой борьбы, его ослеплением и непониманием того, что любая жестокость порождает ответную жестокость, что нет конца и края этой чудовищной и бессмысленной борьбе, в которой гибнут люди, рушится Русская земля. Сам он, оказавшись впряженным в эту колесницу, на мгновение остановился, сбросил с себя путы, отбросил шоры, прикрывающие глаза, прислушался к голосу спокойного разума, к голосу тоскующего сердца: он написал письмо своему злейшему врагу, уничтожившему его сына, он презрел слезы и мольбы жены, ненависть к Олегу переяславских бояр, он прислушался к плачу и смиренному призыву своего старшего сына. И вот ответ — новая война, несчастье, пожарища.

Шел великий пост. Нужно было молиться и думать не о земном, а о вечном, а он метался по своему дворцу, и близкие к нему люди не узнавали его: куда девался мягкий взгляд прищуренных глаз, стеснительная улыбка округлого лица, неторопливые благожелательные движения рук? Перед идми явился жестокий, твердый в своих рент-

ниях властелин, человек с острым, непроницаемым взглядом серых глаз, с жесткими складками в углах губ, с окаменевшим волевым подбородком, воин с быстрыми чёткими движениями.

Сын Вячеслав стоял перед Мономахом, слушал его короткие, будто рубленые, речи. Вячеславу завтра же отправляться в Ростовскую землю, половцы хапа Кунуя догонят его в пути. На Клязьме оя найдет Мстислава и вместе с ним ударит на Олега. «Не давайте ии пощады, ни спуску этому псу, — наставлял отец, — гоните его до из-дыхаиия, плените, если сможете, поставьте на суд перед князьями». Даю тебе в помощь свой стяг и свое благословение.

Вячеслав юный, нетерпеливый, гордый от возложенного на него отцом поручения, переминался с ноги на ногу, удивлялся на отца — всегда тихий в разговорах, он теперь лишь слегка возвысил голос, но столько гнева н страсти было в чуть более громче, чем обычно, звучащих словах, что казалось, будто Мономах сорвался на неистовый крик. Все во дворце затихли, чувствуя бурю.

В тот же день гонцы помчались к дружественным левобережным половцам, прося хана Кунуя пойти вслед за Вячеславом на север. Послы поскакали и в Киев к Свя-тополку с объявлением ему вестей о начавшейся новой которе. Мономах предлагал киевскому князю после победы пад Олегом привезти того на княжеский съезд и судить его всей землей.

К концу марта, загоняя коней в рыхлом снегу, продираясь сквозь запоздавшие метели, Вячеслав и половцы вышли через Курск и вдоль окского берега к маленькому селению вятичей Москве в Ростовской земле, а оттуда на реку Клязьму, где переяславского князя дожидались новгородцы.

Мстислав сидел в своем шатре, ждал брата, думал над речами, которые передали гонцы от отца, в которых была видна вся его неукротимая ненависть к Олегу, все его огромное я^лаиис убрать постоянного противника со своего пути и пути своих сыновей, но Мстислав не ощущал в себе этой ненависти и неукротимости. Теперь, когда был очевидным его перевес над войском Олега, ему стало снова жаль своего крестного отца. «Нет, — думал он, — кро-воразлитье мы всегда успеем совершить, ле лучше ли договориться миром со стрыем».

На следующий день к Мурому отправился очередной Мстиславов гонец. Он вез предложение мира: «Я младше

тебя, обращайся к отцу моему, а дружину, которую захватил, верни; а я тебе во всем послушен».

На этот раз Олег согласился начать переговоры. Он ответил, что готов сослаться послами. Олег лукавил, он хотел выиграть время, собрать побольше сил, опираясь на города Муром и Рязань, подольше задержать Мстислава в дремучих клязьменских лесах с тем, чтобы его войско похолодало и оголодало, а потом нанести ему внезапный удар. Писал об этом летописец: «Мстислав же, поверив обману, распустил дружину по селам... и, когда Мстислав обедал, пришла весть ему, что Олег на Клязьме, подошел тайком. Мстислав же, доверившись ему, не расставил сторожей».

Олег грозно встал напротив Мстиславова стана, полагая, что новгородский князь устрашится его внезапного выхода из лесов и побежит прочь и можно будет без се-чп, без потерь запять вновь всю ростовскую землю до самых верховьев Волги, но сын Мопомаха проявил решительность и быстроту.

Едва весть о выходе Олега дошла до него, как обед был тут же прекращен, конные дружинники бросились по селам собирать новгородцев, ростовцев, беловерцев. В день войско Мстислава вновь было в сборе. И тут же пришла весть, что пореяславцы с половцами вот-вот выйдут из леса в поде.

Теперь заколебался Олег. Четыре дня стояли друг против друга два войска, не решаясь начать сечу. В ночь на пятый день незаметно подошло к Мстиславу подкрепление из Шреяславля. Братья встретились, расцеловались и решили завтра же ударить на врага. На рассвете Олег тайно и неожиданно сам двинул свое войско вперед, по Мстислав уже ждал его и послал в бой первыми своих новгородцев.

На правом крыле наступали половцы вместе с новгородскими пепщами. Кунуй развернул здесь стяг Владимира Мономаха и начал обходить Олегово войско с тыла. Половцы заняли близлежащий холм и засыпали противника тучей стрел, приводя Олеговых дружинников в смятение, а пешцы, прорубая себе дорогу боевыми топорами, неумолимо продвигались вперед.

В челе пеший строй Мстислава, где бились ростовцы и суздальцы, также теснил врага. Дружинники сошла с коней, потому что верхами в такой толчее было трудно развернуться, и бились мечами рядом с новгородскими,

ростовскими, белозерсшши смердами и ремесленниками, у которых в руках были боевые топоры и сулицы.

Вскоре Мстислав прогнул войско Олега и разорвал его надвое, отбросив в разные стороны. Сзади же все папира-ли и напирали половцы с другими новгородцами, а слева теснил своего стрыя юный Вячеслав. Олег еще хотел спасти битву, бросив против половцев свою конную дружину, и сам оборотился против них, но вдруг увидел стяг Мопомаха. Грозный Спас трепетал на мартовском ветру, приводя в трепет муромскую дружину. Среди воинов послышались возгласы: «Мономах! Мономах!» Олег и его воины не знали, что ночью переяславская рать присоединилась к Мстиславу, и теперь с ужасом смотрели на невесть откуда взявшийся Моиомахов стяг. Смутился и Олег. Неужели Владимир сам пришел рассчитаться с ним за все обиды, за смерть Изяслава, за бесконечную ого войну с Всеволодолым домом?

Теснимые со всех сторон противником, смятые, отколотые друг от друга, смущенные неожиданно для них подошедшей к Мстиславу подмогой, воины Олега дрогнули и побежали.

Мстислав приказал бегущих не преследовать, чтобы не дробить свое войско по тяжелым весенним лесам, и брать в плен лишь старших Олеговых дружинников и бояр, отбирая у них оружие.

Олег бежал в Муром, но не усидел там, оставил в городе брата Ярослава и ушел в Рязань. Войско Мстислава обступило Муром. Ярослав не сопротивлялся, он отдал Мстиславу всех плененных ростовцев и суздальцев, дал роту, что не поднимет больше оружия в братоубийственной войне.

Затем Мстислав приказал вынуть из раки тело Изяслава и отправил его похоронить к себе в Новгород.

Переждав несколько дней в Муроме и дав отдохпуть своему войску, Мстислав не торопясь пошел за Олегом вдоль берега Оки на Рязань, но и там он по застал Олега, потому что тот бежал в поле и скрывается певесть где. 'Только сведущие рязанские люди знали, где обретается Олег; с ними и со своим гонцом послал Мстислав новую грамоту крестному отцу; «Не бегай никуда, но пошли к братье своей с мольбою не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя».

Мстислав все еще надеялся, что его любимый стрый опомнится, одумается, примирится с Мономахом, включится в общую русскую княжескую жизнь,

Посланные нашли Олега в далекой лесной заимке иа краю дикого поля. Он сидел в лесной истобке с несколькими верными дружинниками. В истобке топилась простая смердья печь. Олег зябко кутался в овчинную шубу, слушал, что говорили ему посланные. Мстислав не пограбил ни Мурома, пи Рязанп, Олегову княгиню и его детей содержал в Рязани Б чести и довольстве, людей не пленил, городков и сел вокруг Мурома и Рязани не пожег и не пограбил. Это было для Олега ново и удивительно. Неужели Мстислав простил ему п смерть брата, и пожог Суздаля, и разгром ростовской земли, и недавнюю яростную битву. Было видно, что простил.

Олег поднялся, сбросил с плеч овчину, лзял крест и поцеловал его Б знак примирения и согласия на все условия Мстислава. Отказаться от мира означало бы, что ему надо было опять скитаться, бороться, собирать людей, воевать, жечь и убивать, а ему шел уже пятый десяток, и дети его становились взрослыми, и голова седела все больше после каждого взятого города и каждого сражения.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100