Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

КНЯЗЬ ЧЕРНИГОВСКИЙ

 

 

На первых порах мирно текла жизнь в Чернигове. Борис и Роман убиты, Олег сгинул в неизвестности — после гибели Романа хазары захватили его неподалеку от Тмутаракани и отправили в Византию. Одни говорили, что сделано это было по наущению византийского императора, который опасался иметь рядом со своими крымскими владениями столь предприимчивого князя. Поговаривали, что к заговору хазар был причастен и Всеволод, заплативший: им за поимку Олега немало золота. Тихо сидели под надзором Ярополка и Ростиславичи с Давыдом во Владимире-Волынском.

После возвращения из Смоленска Мономах принялся отстраивать свои города. Из подгородных сел и слобод потянулись в Чернигов, Смоленск, Ростов, Суздаль тележные обозы с кирпичом, известью, деревянным и железным припасом. Надорванные изнурительными междоусобными войнами, пожарами, грабежами, бесконечпыми правежами, хозяйства смердов и ремесленников уже не выдерживали новых, строительных повинностей. Они отказывались давать лошадей и телеги, прятались от княжеских тиунов, которые гнали их на каменную и деревянную работу. Свои нивы стояли неубранными, сгоревшие дома веотстро-ениыми. Но Мономах бы неумолим. Вначале надо достроить храм божий, где можно было бы преклонить колени, затем надлежало обновить, отстроить заново крепостные стены, башни, ворота: затишье в усобицах — дело временное, к тому же с каждым годом половцы, чувствуя слабость Руси, усиливают свой натиск на русские земли. Следовало возобновить и княжеские хоромы, отстроить дворцы бояр и дружинников, потом можно и отпустить вожжи, пусть смерды и ремесленники пекутся и о сво'вм жилье, о своем бытии, без них, без оратаев, работников нет ни воинов, ни кормильцев на Руси.

После окончания строительства храма Спаса, починки крепостных стен, возведения всяких новых строений в Чернигове Мономах самолично повез лучших каменосеч-цев, древоделов и других работников в Смоленск и Суздаль. По всем землям Мономаха тюкали топоры, пели пилы, разливался в воздухе терпкий запах извести. Отстраивались города и городки, высились новые крепостные стены, стояли подновленные неприступные детинцы. На исходе 70-х годов во время большого строительства в Чернигове у Владимира появилась мысль о возведении неприступного города-замка, где князю можно было бы отсидеться в тяжкую годину от врагов внутренних и внешних, откуда можно было бы грозить своим недругам.

Такие замки он видел на береговых кручах у чехов и моравов. И взять их врагу было очень трудно.

Во время своих частых походов по Руси Мономах давно уже заприметил старинный город Любеч, что стоял на берегу Днепра, на полпути между Смоленском и Киевом и неподалеку от Чернигова. Теперь Любеч тянул к черниговским землям и попадал под прямое управление Мономаха.

Всем был богат этот город. Здесь приткнулась к берегу удобная корабельная пристань, неподалеку высилась сосновая роща; из этих могучих сосен рубились русские однодеревки, вокруг города простирались поля, лесные угодья со звериными ловами,. бортными ухожеями. Над городом круто поднималась Замковая гора со стареньким на пей детинцем, который брал боем еще князь Олег Старый. Вот здесь-то Мономах, и замыслил построить поный неприступный замок.

Лучших каменосечцев, древоделов, кузнецов и прочих ремесленников отобрали его тиуны из княжеских сел и стольных городов. Тяжкой повинностью легло строительство замка и на любечан. От них требовались телеги с лошадьми, землекопы и люди на всякую другую работу. Старые, обветшалые стены любе чекой крепости и детинца были разобраны, и началось строительство новых стен. Огромные дубовые бревна укладывали т>, могучие срубы и забивали их глиной, притискивали ее тязкельши колодами, которые едва поднимали четверо человек. Между срубами вкапывали в землю сторожевые башни из камня и дубовых же бревен.

Надзор за этой привычной на Руси работой Мономах поручил своему огнищанину, наместнику в Любече. Когда же начали выкладывать новый детинец на Замковой горе, Владимир сам стал наезжать туда то из Чернигова, то из Киева, то из Смоленска, следя за идущими работами. Месяц за месяцем гало строительство любечекого замка. И вот уже начал вырисовываться общий его облик, невиданный доселе на Руси. Все строительство размещалось на площади н тридцать пять на сто сажен с небольшим. Въехать или войти на гору можно было лишь по крутому подъему, обращенному в сторону города. Здесь-то и были построены въездные ворота, перед которыми через ров строители перекинули подъемный деревянный мост. За воротами въездной башни шел узкий проезд вверх, огороженный с обеих сторон поднимающейся уступами крепостной стеной. А дальше шли главные ворота крепости и начиналась основная крепостная стена. Если бы враги паче чаяния взяли первые ворота и ворвались внутрь прохода, им пришлось бы продвигаться к основным воротам крепости под ударами оборонявшихся, расположившихся на уступах стены по обеим сторонам прохода, а дальше они утыкались в могучие бревна основной стены.

Следующие ворота с двумя башнями, стоящими по бокам от них, пройти тоже было непросто. Выход в город шел через глубокий и длинный крытый проход с тремя заслонами, каждый из которых, опускаясь, мог преградить путь врагам. Проход кончался небольшим двориком, где размещалась замковая стража. Отсюда был ход на стены. На этом дворике располагались каморки с очагами для обогрева стражи в студеное время. В стенах, огораживагощих дворик, было прорезано множество клетей, в которых хранилась разная готовнзна — вяленая и сушеная рыба, мед, вина, зерно, другая ества.

В глубине дворика стражи стояла самая высокая, массивная, четырехъяурсная башня замка — вежа. Если бы враг все-таки прорвался через замковую стражу, ему пришлось бы еще миновать на пути к княжескому дворцу это последнее прибежище осажденных. В глубоких подвалах вежи располагались ямы — хранилища для зерна и воды. Только миновав вежу, можно было попасть к клетям с готовизной, заделанным в стеньг, только через лее шел путь внутрь детинца. Тот, в чьих руках была вежа, держал все нити жизни и управление замком. Именно сюда поместил Мономах впоследствии своего огнищанина — управителя замка. И уже за вежей шел парадный двор, ведущий к княжеским хоромам. На этом дворе поставили шатер для дворцовой стражи, отсюда же был проложен тайный спуск к стене.

Дворец Мономах строил по своему вкусу: в нем все должно было быть надежно, красиво, долговечно, и сам дворец должен был представлять в этом замке настоящую крецость, взять которую было бы непросто. Он был трехъярусный, с тремя высокими теремами. В нижнем его ярусе находились печи, жилье для челяди, клети для всяческих запасов — съестных, питьевых и железных. Во втором ярусе располагались княжеские хоромы. Здесь были выстроены широкие сени для летних сборов и пиров, а рядом большая княжеская палата, где могли поместиться за столами до ста человек. Около дворца древоделы срубили небольшую церковь с кровлей, крытой свинцовыми листами. С плоских крыш дворца можно было по бревенчатым скатам спуститься прямо на подходящие сюда вплотную городские стены.

Замок был приспособлен для мощной я долговременной обороны. Вдоль его стен, кроме клетей с готовизной, стояли вкопанные в землю медные котлы для горячей смолы, кипятка, которые опрокидывали на врагов, приступающих к стенам крепости. Из дворца, из церкви, от одной из клетей, медупш, шли подземные ходы, уводившие в стороны от замка. В тяжкий час но этим глубоким, скрытым от неприятеля ходам можно было тайно покинуть детинец и уйти восвояси.

Во всех помещениях замка в глинистом грунте, хорошо держащем влагу, было вырыто много ям для питьевой воды и хранения жита.

В замке Мономах мог просидеть только на своих припасах более года с числом в 200—250 защитников. Л за стенами замка шумел многолюдный город, где жили торговцы и ремесленники, холопы и разная челядь, стояли церкви, кипел торг. Здесь было все, что нужно для прожитка княжеской семьи, которая могла укрыться в Лю-бече в тяжкую годину. Именно в пору строительства лю-бечского замка, в пору собирания под властью Чернигова чуть не половины Руси, Мономах по образцу византийских императоров завел у себя свинцовую печать, где по-гречески было вырезано: «Печать Василия, благороднейшего архопта Руси Мономаха». Архонта... Еще не великого князя, не всей Руси, но урожденного от Мопомаха — императора. И это должен знать каждый. Позднее эту печать он написал по-другому: «князя русского».

В строительных лесах стояли Чернигов, Смоленск, Суздаль. Взрытой землей и щепой кипела Замковая гора в Любсче. Вслед за княжеским строительством, немного отдышавшись от подневольных повинностей, начали отстраиваться вокруг Мопомаховых городов пригородные слободы, разграбленные и сожженные во время войн смердъи села, деревни, погосты. Теперь, когда Мономах гиал лошадей из Чернигова то к отцу в Киев, то в Смоленск, то в Суздаль, ему уже не приходилось порой ночевать у костра, потому что вокруг лишь темнели пожарища, а люди жили в землянках и питались как дикие звери. Устраивалась жизнь в Черниговском крае, устраивалась жизнь и по всей Руси. Много ли времени человеку надо, чтобы возродить себя на земле? Ровно столько, чтобы поставить сруб, накрыть его тесом, сложить печь, вспахать полоску земли, благо дерева, печной глины, свободной земли на Руси было с избытком, и день за днем, как трудолюбивые муравьи, работали не покладая рук русские христиане, поднимая на высоких речных берегах, светлых лесных полянах, близ глубоких прозрачных озер свои пахнущие смоляным духом, печным дымом, свежей хлебной выпечкой избы, раскидывая вокруг них амбары, стойла для скота, бани.

В летние месяцы он частенько выезжал пожить то в одно селение, то в другое, где имелись загородные кпя-жеские хоромы. Любил нагрянуть внезапно, звал тиуна на доклад, а потом сам садился верхом — ехал по полям, за-

глядывал в клети и амбары. Порой обходил смердьи дворы, заходил и к ним в дома, спрашивал, не неволят ли его люди христиан сверх положенного, потому что давно понял он, что смердьим и холопским трудом держится земля; разори смерда — и сам разорен будешь.

Именно в Чернигове стал складываться облик Владимира Мономаха как рачительного хозяина, заботливого домочадца. До всего ои старался доходить сам. Писал он позднее в «Поучении» сыновьям: «В дому своем не ленитесь, но за всем сами смотрите, не зрити на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам, ни над домом вашим, ни над обедом вашим... На посадников не зря, ни на биричей, сам творил, что было надо: весь наряд и в дому своем все сам держал. И у ловчих ловчий наряд сам держал, и у конюхов, и о соколах, и о ястребах. Также и худого смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным, и за церковным порядком и за службой сам наблюдал...»

Начал складываться и распорядок дня самого Мономаха, Стал привыкать он вставать с ложа ранним утром, а потом, после молитвы и утренпей ествы, приступал он к своим делам: писал грамотки тиунам и огнищанам в города и села, обходил конюшни, клети, амбары, смотрел, исправно ли стража несла свой дозор; потом читал божественные и мирские книги, ездил верхом в свои близлежащие села, совершал много других необходимых дел. Потом был послеполуденный, предобеденный сон, от которого он вставал освеженный и отдохнувший. Остаток дня Владимир проводил с женой и детьми. К этому времени у него родился еще один сын, которого нарекли в честь погибшего дяди Изяславом. Мстиславу шел пятый год, и его давно уже посадили на коня.

Гита — все такая же неулыбчивая, сумрачная, с сомкнутыми тонкими губами и пристальным взглядом ярко-коричневых глаз, все такая же тоненькая, почти девочка — была все время рядом с Мономахом. Он брал ее с собой в Киев и Смоленск, она стояла рядом с ним во время закладки нового Любечского замка. Ее присутствия он, казалось, не замечал вовсе, молча слушал, что она говорила, все так же поднимая тонкие брови и опуская глаза, порой не отвечал, иногда, не отвечая же, ласково усмехался, но она видела,. что все ее слова словно проникают в него, где-то оседают, задерживаются, что он их слышит, думает над ними. И ему самому подчас мнилось, то ли есть она рядом, то ли нет — не так уж и важно это было в его наполненной большими и малыми делами жизни, но

вот когда ее действительно не было и он долгими днями

должен был оставаться один, не видя ее хмурого лица, .не

слыша тихого голоса, не чувствуя на своей шее, на груди

ее вскинутых в стремительном порыве рук, он вдруг по

нимал, что в его жизни недостает чего-то важного, может

быть, даже основного. Он терял подлинную увлеченность

делами, хозяйством, быстро уставал, его охватывало необъ

яснимое беспокойство, ум рассеивался, он скучнел, и лишь

ее появление все ставило на свои места, и жизнь вдруг

снова приобретала для князя определенный смысл. Ни

когда никому он в этом не признался бы, но это было так,

и это знали два человека — он, Владимир, и Гита. В своем

«Поучении», уже потеряв Гиту, он записал: «Жену свою

любите, но не давайте ей власти над собою». Что это

было? Сожаление о горьком опыте? Воспомипание о ра

достных днях, которые вовсе не обязательны в делах Г

государственных?    

Еще через два года здесь же, в Чернигове, Гита роди-   . ла ему третьего сына — Святослава, а потом еще Романа, Ярополка, Вячеслава, Юрия и Андрея. Всего же было у Владимира Мономаха и Гиты семь сыновой и две дочери. Последних княгиня рожала, когда ой было ужо за сорок.

С малолетства привыкший охотиться, Мономах и здесь, в Чернигове, часто выезжал на охоту, брал с собой подрастающего Мстислава. Сыну оп говорил: «Закалишь себя охотой, не страшна и брань будет. Не испугаешься вепря — и половец окажется не страшен». Ходил он на тура и лося, медведя и вепря. Любил охоту на разную птицу с соколами и ястребами. Но особенно гордился князь тем, что самолично ловил в степи диких коней и вязал их. Он писал об этом: «А вот что я в Чернигове делал: коней / диких своими руками вязал я в пущах десять и двадцать, живых коней, а кроме того, разъезжал по равнине, ловил своими руками тех же диких коней. Два тура метали меня рогами вместе с конем, оленъ меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня с бедра меч сорвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною поверг, и бог соблюл меня невредимым. И-с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал — в юности своей повреждал, ... -не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей».

От Чернигова до Киева при хорошей верховой езде с поводными конями можно было   доехать от заутрени до

вечерни за один день. Впоследствии Мономах подсчитал, что вот так одним махом он приезжал к отцу в Киев до ста раз. Едва грозили половцы, оживали князья-изгои, поднимался Всеслав, качались владычные троны в западных и полунощных соседних странах, приходили новые вести из Византии, Всеволод посылал немедля за сыном, и вдвоем они в долгих беседах решали судьбы рати и мира, определяли, с кем жить в любви, а кого следует наказать, готовили совместно оборону русских границ против половецких нашествий.

Шли годы, менялась жизнь в доме Всеволода. Ростислав, сын от половчанки Анны, подрос и стал молодым витязем, сильным, ловким, горячим. Он пошел в мать — со смоляными волосами, темным горящим ^взглядом. Когда они стояли рядом — Мономах, певысокий, крепко сбитый, со светлыми, слегка редеющими со лба волосами, со спокойным взглядом уже не детских, голубых, а потемневших, серых глаз, и тонкий, стройный, темнонолосый Ростислав, трудно было поверить, что это братья от одного отца. По едва дело касалось кого-нибудь из них. то другой разом поднимался за брата. Владимир любил Ростислава какой-то отцовской любовью, прощал брату его вспыльчивость, горячность, с радостью охотился с ним или просто ехал стремя в стремя, беседуя, сквозь густую листву. Кони мягко ступали по мшистом земле, солнце било своими нитяными лучами через сплошное диствяное кружево, где-то вдалеке потрескивал сухой валежник — то либо лось его задел, либо вепрь прошел. Братья вспоминали былые годы, помышляли о делах русских и иноземных.

Всеволод совсем недавпо, видя, что Ростислав вырос, отдал ему переяславский стол, свел из Переяславля своего наместника. Теперь Ростиславу при поддержке отца и. старшего брата надлежало блюсти южнорусское приграничье. Но Всеволод рассчитывал не столько на его воинскую доблесть, сколько на родственную связь с дружественным коленом половцев. В союзе с ними можно было сдерживать других степняков.

Часто встречался Владимир и с сестрами — Янкой и Евпраксией.

Янка так и не смирилась с новой семьей Всеволода. С княгиней Анной она не разговаривала месяцами.

Янка все чаще входила в церковпые дела Руси, не раз

ездила с купеческими караванами в Византию и знала

хорошо весь константинопольский клир. Опа была частой

гостьей у митрополита Георгия, просила у него и у. отца открыть на Руси женский монастырь. Те колебались — дело было новое, неизведанное. А Янка снова и снова на-1 ступала с этой просьбой, просила Владимира замолвить за нее слово перед отцом. Мономах улыбался, шутил, хотя в глубине души поддерживал Янку: появление на Руси женских монастырей не только укрепило бы значение русской церкви, но и помогло бы обучению девиц при монастырях. Сама Янка много времени проводила за чтением божественных книг, собрала вокруг себя отроковиц из простых домов и стала учить их грамоте и всякому книжному делу.

Евпраксия расцвела рано и превратилась в истинную красавицу. Статная, тонкая, с прекрасным, задумчивым и в то же время твердым взглядом темных материнских глаз, с отцовской мягкостью и плавностью движений, она приковывала к себе взор каждого, кто взглядывал на нее. И это, казалось, не смущало ее. Она спокойно и просто позволяла любоваться собой, лишь изредка отворачиваясь от слишком пристальных мужских взглядов.

Владимир нежно любил сестру и говорил, что во всех западных, полунощных и восточных странах не найти такой красоты. Евпраксия с усмешкой слушала брата, улыбалась.

А в Киев уже зачастили посланцы из иноземных государств, многим хотелось породниться с могущественным киевским князем. Из Германии прислала весть Ода, вдова Святослава. Она вспоминала свою племянницу, прочила ее за кого-либо из немецких князей, но Всеволод всерьез еще ие думал о замужестве Евпраксии. Она была молода, и ее время было впереди.

Зимой, в небывалое время, половцы, обогнув Переяс-лавль и Чернигов, напали на Стародуб. Это был .исконный черниговский город, и Мономах, еще не дав дружине как следует отдохнуть от погони за полоцким князем, от летней войны с Всеславом, поднимает черниговскую рать в новый поход. Л его гонцы уже скачут к своим половцам, как стали на Руси называть колено, откуда вышла па киевский престол княгиня Анна.

Уже в ту пору Мономах, воюя с кочевниками, ие медлил ни часа, если рать была готова, если выступать можно было, но откладывая доход на завтра. Кочевники

быстры, а надо было быть еще быстрее, они хитры и коварны, а надо быть хитрее... Таков век, иначе побед не видать. Этому учил его отец, кроткий и скромный Всеволод, который превращался в ратное время в решительного, беспощадного воина.

Не дожидаясь подхода союзных половцев, Владимир выступил не к Стародубу, который был уже дочиста ограблен степняками, а наперехват их к Десне, куда они двинулись от города. Туда же спешили и союзники.

Расчет Мономаха оказался верным. Кочевники, выйдя на Десну и предполагая двигаться но замерзшей реке сквозь леса дальше, были застигнуты врасплох. Черниговская дружина и союзные половцы ударили на врагов с берега, оттеснили их на чистый лед и здесь, на ровном месте, довершили разгром. Напрасно половецкие ханы Асадука и Саука пытались сбить своих рассыпающихся в разные стороны всадников в стройное войско — руссы раскидывали их толпы вдоль по реке, а союзники уже довершали дело, вырезая врагов своего колена. Оба хана были взяты в плен и предстали перед Мономахом. Они-то, желая заслужить милости и прощения у русского князя, и сообщили, что другое половецкое войско, во главе с ханом Велкатгином, грабит русские земли неподалеку, что не все половцы вышли на Десну.

Не давая врагу опомниться, не дожидаясь, пока бежавшие с поля боя половцы известят своих сородичей о сече на Десне, Мономах проделал ночной переход, дал своей дружине немного отдохнуть перед боем в лесу и неожиданно появился перед конницей Белкатгииа. Здесь же находился и половецкий обоз, виднелись ряды саней, а около них — связанные веревками русские пленники, набранные и в Стародубе, и в других селениях. И снова сеча была яростной и короткой. Белгадтип бежал, бросив свое войско. Половцы рассыпались в разные стороны. Одних руссы перебили, других попленили. Всех русских пленников Мономах приказал развязать, накормить, обогреть, отправить в Стародуб и оттуда по их городам и селам.

Закоченевшие, в изодранной одежде, они тянули свои руки в сторону кпязя, благодарили его, благословляли, А он спокойно объезжал их толпы, приебодривал, иногда даже бросал шутливое слово.

— А пленных половцев обменяем на других русичей, отдадим их за выкуп, за ткани, за оружие, за копей, — сказал он.

Здесь же после победы Мономах заплатил положенное своим половцам — и деньгами, и добычей, и дорогой одеждой.

Прошло всего полгода мирной жизни, и летом 1080 года снова в русских землях встала брань. Восстали переяславские торки. Долгими годами жили они в мире и любви о Киевом, стерегли русские границы, помогали в войнах с половцами. Всеволод оказывал торкаы почет и не раз принимал у себя в Переяславле их вождей. Ростислав же повел себя с торками грубо и надменно. Теперь вожди долгими часами ждали, пока их примет молодой переяславский князь. Руссы перестали платить торкам уложенную за охрану границы дань. Когда же они потребовали от князя денежной выплаты, Ростислав назвал торкских послов холопами и прогнал вон. Напрасно опытные Все-володовы бояре старались образумить Ростислава, втолковать ему, что торки — старинные друзья, князь был неумолим, и торки заратились. Их огромные толпы подступили со всех сторон к Переяславлю, где затворился перепуганный Ростислав. Пришли в движение все торк-ские станы, вое их оседлые городки.

От Переяславля торки двинулись на Русь, на Киев. Давно не было от них такого мощного выхода.

Всеволод послал гонцов в Чернигов и приказал Владимиру Мономаху вновь собираться в поход. К черниговской рати Всеволод придавал свою младшую дружину.

Владимир Мономах не медлил. Он воспользовался тем, что силы торков были разъединены — одни стояли веред Переяславлем, другие бушевали по русским землям, и двинул против них свою конную дружину. Собирать полк и потом плестись по степи на телегах он не захотел. Главное, думал он, — нанести торкам удар сильный и неожиданный, разгромить одну, ближайшую их часть, устрашить остальных этим разгромом, подавить, смять остальных, загнать восставших опять в свои городки, запереть их там, поставить на колени вождей.

Дружина шла быстро в сторону Переяславля. Всадники готовы были каждую минуту вступить в бой, на всех были надеты брони, шишаки надвинуты на самый лоб, щиты качались на левой руке, а не лежали на телегах, как обычно во время дальнего похода. Вперед в нескольких верстах шли дв;е сторожи, которые должны были сразу оповестить Мхзномахову рать о появлении торков.

Князь ехал крупной рысью впереди дружины, поглядывал спокойными, внимательными глазами по еторо-

нам. За время долгих войн и походов он уже привык к действиям быстрым, твердым и взв:ешеннъш, но не к суете и торопливости и давно понял, что поспешный шаг, торопливое решение, душевный порыв во время такого злого и жестокого дела, как брань, могут только помешать успеху. В минуты решающие Мономах приучил себя выходить всегда перед своими воинами и вступать в бой самому, а там как бог пошлет. Он знал, что если он не побоится положить свою голову за дружину, то и дружина ляжет за него костьми. Теперь же сеча могла начаться в любую минуту, причем сеча быстротечная, и для него лучше было видеть ее ход сразу же, с самого начала.

Сторожи еще только мчались обратно с вестью о появлении торков, а Мономах уже увидел их несметные толпы, которые беспорядочно в отличие от половцев выезжали из степи прямо на руссов.

Князь притормозил бег коня, сбил дружинников в единый кулак, ощетинившийся пиками и блистающий мечами, и снова тронул поводья.

Руссы, разогнавшись, врезались на полном скаку в едущих вразброд торнов, прошили их насквозь, круша пиками, мечами, сшибая тяжелыми копями. Потом русская рать развернулась и прошла сквозь торков еще раз, разметывая их нестройные толпы по степи. Торкские вожди попытались собрать своих воинов, но те, уже объятые страхом, повернули коней вспять, поставили под русские пики свои обтянутые кожаными панцирями спины. Сеча была быстрой, короткой и легкой для руссов. Только несколько человек их пало от торкских пик и сабель. Многие торки бросили оружие и просили милости и пощады у русского князя. Мономах простил их и отпустил безоружных по своим городкам. Тех же, кто был схвачен с оружием в руках, Владимир приказал вести иа веревках к . Иереяславлю, а впереди тащить, привязав к конским седлам, плененных торкских вождей. Так они и появились перед Переяславлем, осажденным другой торкской ордой: впереди ехал Мономах — спокойный, грозный, с взглядом, устремленным поверх голов, куда-то в край степи, за ним — несколько старших дружинников, а следом младшие воины, ведущие на веревках плененных торков, и опять конные ряды дружииы.

И снова небольшой отдых — и зимой новый поход в

землю вятичей.

Вятичи, хмурые, непокорные и гордые, и прежде не раз .начинали мятежи против Киева. Поднялись они ж в

эту зиму 1080 года, узнав, что начались междоусобия в Русской земле, что вышел из Полоцка Всеслав, что началась война с половцами. И снова Всеволод призывает иа помощь Владимира Мономаха, наказав ему с ростово-суздальской ратыо расправиться с вятичами, захватить зачинщиков мятежа — некоего Ходоту с сыном.

С небольшой дружиной Владимир спешит в Ростов и там собирает дружинников, с кем ходил еще иа полочан и в западные страны. Воеводы донесли Мономаху, что смердов и ремесленников на Ходоту лучше не поднимать. Ходота у вятичей свой человек, он грабит сильных и богатых людей, стоит за древние вятичские обычаи и обряды, смеется над православными святынями, молится своим лесным богам.

Наступили лютые морозы. Владимир сидел в своем старом ростовском дворце. Печи топились не переставая, над городом стоял сизый дымный туман. После полудня уже начинало смеркаться. Сильные снегопады занесли дороги, и Владимир ждал, когда санные обозы пробьют пути в окрестные селения.

Первые два выхода из Ростова окончились ничем. Суздальский воевода-наместник по приказу Мономаха обошел с войском окрестные леса и тоже не нашел мятежных вятичей.

Лишь во время третьего выхода Владимир настиг в одном из лесных сел воев Ходоты. Они храбро дрались с дружинниками, шли с рогатинами и дубинами против копий и мечей, гибли молча, а пленники лишь смотрели на князя мрачным взглядом, было видно, что они уже готовы к переходу в иной мир и никакими увещеваниями^ угрозами и даже пытками не вырвать у них речей о том, где обретается Ходота, где скрывается его основное войско.

Такую войну Мономах не принимал. Здесь нет сеч, нет возможности показать военную сноровку, удаль, здесь нет добычи, нет славы, которая ждет победителей, а есть лишь непроходимые лесные чащобы, одетые в звериные шкуры, хмурые люди, вятичские смерды, которые ненавидели его и которых ненавидел и презирал он.

В эту зиму Мономах так и не сумел поймать Ходо-1 ту. Летом же, когда вятичи могут укрыться в любом лесном логове, когда им открыты все водные и сухие пути, знакомы каждая протока, каждая гать на болоте, каждая тропинка, достать их совсем трудно.

Ко второй зиме Мономах готовился по-иному. Прежде

всего заслал своих лазутчиков в вятичские поселения, занял основные из них и завез туда всякого припаса. И когда уже ударили морозы и Ходота со своими людьми не мог долго сидеть в открытом лесу и должен был отогреваться по избам и землянкам, Мономах настиг к вечеру его в одной из зимовок. В кромешной темноте дружинники вырубили всех, кто попался им под руки в этом селении.

Но долго еще бунтовали и ратились вятичи, пока ростовские и суздальские воеводы не перехватали и не перевязали всех их зачинщиков и- не казнили их на глазах у поселян лютой казнью.

В это время на южных рубежах Руси затевались дела, распутывать которые вскоре также надлежало Владимиру Мономаху.

Недолго жили князья-изгои Давыд Игоревич, средний сын Ростислава Володарь при Ярополке Изяславиче во Владимире-Волынском. Весной 1081 года они кинулись в Тмутаракань. В то время Тмутаракань осталась без князя. После убийства половцами Романа и пленения хазарами Олега там сидел Всеволодов посадник Ратибор. Но мятежные мысли постоянно бродили в головах тму-таракаицев. Здесь жили люди Романа, здесь обреталась Олегова дружина, бояре и дети боярские, служившие еще Святославу; никогда Всеволодов дом не имел крепких и глубоких корней в Тмутаракани, да и сами местные жители не жаловали Киева, тяготились властной рукой ' киевского наместника.

Давыд и Володарь быстро овладели Тмутараканью, захватили там Ратибора, и казалось, что теперь Тмутара-канское княжество прочно будет захвачено Ростислави-чами и Давыдом. Но они продержались там только год.

В 1083 году по Руси от города к городу понесся слух, что вновь появился в Тмутаракани исчезнувший некогда Олег Святославич. Прошло лишь небольшое время, и вслед за этим слухом выкатились из Тмутаракани князья-изгои и снова появились с повинной при Ярополковом дворе во Владимире-Волынском.

Олег действительно вышел из Византии, и не один, а с красавицей женой, знатной гречанкой Феофанией Му-залон.

Женитьба молодого князя па знатной гречанке круто измепила судьбу пленника. Оп приобрел свободу, богатство. Но жизнь в изгнании тяготила Олега Святославича. Он рвался на родину, кипел от ненависти к предателям-хазарам, которые захватили его и выдали грекам. Все помыслы его были там, в Тмутаракани, и далее, в родном Чернигове. Олег не смог смириться с вечным изгойством, потерей всего, что имел он по княжескому рождению и княжескому закону.

В Тмутаракани его уже ждали друзья и приспешники, и едва Олег появился в городе, как Давыд и Володарь были схвачены и заточены в темницу. Город перешел в руки Олега. Тут же немедля он послал своих дружинников к пленившим его хазарам, и вскоре повинные хазарские жители были казнены на главной площади города. Тмутаракань отпала от Всеволодова дома и перешла в руки Святославичей. Уже через некоторое время наряду с указами Олега, запечатанными его именной печатью, в Тмутаракани появились и грамоты за подписью его жены Феофании с греческой печатью, на которой греческими же буквами, многим знакомыми в Тмутаракани, было написано: «Господи, иомози рабе твоей Феофании Музалон, архонтессе Руси».

И Давыд, и Володарь, отпущенные Олегом на свободу, придя во Владимир, не смирились со своим изгойством и стали готовиться к захвату города, который Ро-стиславичи считали своей законной отчиной. Из Пере-мышля, где жил Давыд, к Ростиславичам, обретавшимся в Теребовле, зачастили гонцы. Люди Ярополка советовали князю остерегаться выхода Ростиславичей и их измены.

Беспокойно было в те дни во владимиро-волынской земле.

Всеволод и Мономах сидели на сенях в загородном великокняжеском дворце, пили легкий, охлажденный в погребе мед, говорили про русские дела. Всеволод постарел, ссутулился, стал будто бы меньше ростом, теперь стройный, сухой Владимир казался рядом с ним выше, значительней. За плечами у Мономаха были уже многие военные походы и одни победы, о которых на Руси стали уже слагать песни. Всеволод же давно не садился на боевого коня, передоверил военные дела полностью сыну, киевская дружина великого князя стала в последнее годы частью дружины черниговской; облепился великий князь, не хотел больше ничего. Киевский престол за ним. Никто, не грозит его благополучию, дети

также сидят на крупных русских столах, враги частью погибли, частью — в ссоре друг с другом. Правда, есть еще несгибаемый и несговорчивый Олег, да бог с ним, пусть сидит в своей Тмутаракани. Ростиславами — те передерутся с Ярополком, и будет снова выгода великокняжескому дому. Правда, худо, что умер хан, отец Анны. В половецкой орде пришли к власти чужие люди, но все равно с половцами союз давний и прочный; надо послать новому хану золота и ткани, вина и русское узорочье.

Мономах не прекословил отцу. Он, не слезавший в последние годы с боевого коня, видел, что Русь стоит на пороге новых невзгод. Слишком частыми стали выходы половцев. Приводимые на Русь враждующими князьями, они давно уже превратили русские земли в постоянное место для получения добычи. До тех пор пока Русь будет расколота на враждующие столы, покой не придет в русские земли.

Он понимал, что жизнь на Руси запутывается все больше, но ему казалось, что вот пройдет еще один поход, придет еще одна победа, исчезнет еще один изгой-соперник, сгинет еще один половецкий хан — ненавистник Руси, и наступит желанный покой, к которому он тянулся всей душой. Но покой не приходил, нужно было вновь садиться на коня. Что-то надо было делать, война шла нескончаемая. По отец молчал. Он старел, но сидел в Киеве неколебимо, и ему было покойно. Пусть дерутся Ростиславичи с Изяславичами, усмехался он, когда ему доносили о распрях во владимиро-волынской земле. А если наступит большая брань, то у него есть Мономах — лучший ныне на Руси меч. Он был доволен, что при нем Русь жила в дружбе и любви с окрестными странами и каждой из них, кажется, была нужна.

В Византии престол захватил Алексей I Комнин, который пытался спасти италийские владения империи от натиска порманнов Гюискара, по дважды был разбит ими. В подвластной Болгарии постоянно зрели бунты, на Балканском полуострове против власти Византии поднимались другие славянские народы, мятежи потрясали критские и кипрские владения империи. Печенеги, теснимые половцами, пропикли во Фракию и даже заняли Филиппополь. С востока продолжали наседать турки-сельджуки, а половцы все теснее смыкали кольцо вокруг северо-черноморских и крымских владений Византии. Постоянная угроза исходила и из русской Тмутаракани, где один за другим появлялись беспокойные и смелые князья. Комнин в согласии со Всеволодом — дгшлишпим другом Византии — на время обезопасил Тмутаракань, а половцы подходили все ближе и ближе к границам империи, и с севера над Византией нависла новая страшная опасность, в борьбе с которой Русь была желанным союзником. Митрополит Иоанн чуть ие каждодневно говорил великому князю о пользе дружбы с великой империей. Митрополичий двор кишел греками. В Печерскои монастыре это давление Византии вызывало все большее недовольство.

Занятая междоусобной борьбой Польша на время забыла о русской границе, и новый польский властелин Владислав старался заручиться поддержкой если не Киева, то хотя бы Волыни, где всегда сидели князья, дружественные Польше. Его сыновец Мешко женился на сестре Ярополка Евдокия, и это еще более укрепило мир и любовь между Волынью и Польшей.

Искал дружбы Всеволода и германский император Генрих IV. Он не прекратил борьбы против папы Григория VII, но готовился к ней более основательно, и вскоре в Равенне был провозглашен новый папа, или, как его называли в западных странах, антипапа, — Климент III. Генриху IV и Клименту III нужен был1 союз с сильными окрестными странами, и вот уже легат нового папы появляется в Киеве при митрополичьем дворе. Но Иоанн II, преданный Византии и подозрительно относящийся к русско-немецкому сближению, холодно встретил папского посланника.

Всеволод думал по-иному. Со времен Оды киевский двор был тесно связан с немецкими землями. При Изя-славе эта связь не утратилась, а после женитьбы Ярополка на Кунигунде еще более укрепилась. Ода давно уже прочила Евпраксию Всеволодовну замуж в немецкие земли. Генрих IV слал к Всеволоду грамоты, в которых жаловался на римскую курию, на не поддерживавший его византийский двор, на венгерских королей Гезу, а потом Ласло I, которые стремятся захватить исконные имперские земли.

Из Киева к германскому императору шли ответные любезные грамоты. Но Всеволод не спешил вмешаться в дела окрестных стран, пусть увязнут, пусть подерутся, между собой. У Руси свои трудности, и нечего ей влезать в чужие беды. А Генрих все беспокоил и беспокоил Киев.

В 1084 году здесь появился епископ Адальберт из Олмуца, который привез Всеволоду многие дары, изъявил киевскому князю любовь и дружбу императора и просил направить войско против угорского короля. В речах, переданных через Адальберта, Генрих извещал Всеволода, что угры давно посягают на имперские земли, мешают императору в борьбе с папской курией, только и ждут удобного случая, чтобы захватить земли русской Волыни. Поначалу Всеволод встрепенулся ~- так заманчиво было вмешаться в иноземные деда. Он было уже решил послать к Карпатам войско во главе с Мономахом, придав ему волынскую рать Ярополка и Давыда Игоревича. И Владимир даже начал собираться в новый поход. Но потом Всеволод заколебался: поход предполагался дальний, исход длительной борьбы империи и Венгрии был вовсе не ясный. К тому же Русь и Венгрия испокон века, со времени прихода угров под Киев, еще при Олеге Старом, жили в мире и любви, и было неведомо, чтб Русь получит взамен от Генриха IV. Для начала в Венгрию отправился боярин Всеволода Чудин. Он должен был уговорить венгерского короля жить в мире с Ген-

Обратно Чудин -вернулся с венгерским послом, баном короля, который привез великому князю многие дары от Ласло I. После большого приема во дворце в присутствии киевского митрополита, князей Ярославова корня, бояр и выслушивания посольских речей бана Всеволод и Владимир приняли посла во внутренних хоромах, без людей, лишь с одним толмачом.

Посол подробно рассказал, какие обиды чинил и чинит Генрих IV Руси, напомнил, как он поддерживал Изяслава против него, Всеволода, как теперь хочет втянуть Русь в далекие от нее дежа, использовать ее войско для укрепления своей власти, захвата новых земель. Угры же, вечные соседи и друзья Руси, и ссориться им из-за имперских интересов Генриха IV вовсе незачем, а что до счетов угров к немцам, так они разберутся сами.

Всеволод и Владимир слушали бана, молча переглядывались, а потом, когда посол ушел, долго еще сидели, говорили, взвешивали его слова, судили о том, с кем Руси более выгодно быть в мире. Владимир говорил отцу; у Руси свои заботы: половцы, Олег в Тмутаракани, торки; не наше это дело лазать по чужим горам. Рассоримся с уграми, а они ведь рядом с нами.

Всеволод соглашался: нет сейчас у Руси кровных дел

на Западе, все русские заботы поворачиналис!» и степи.

Через несколько дней бану был дай отпет: русские

князья не станут помогать Генриху против угров, пусть

мир и любовь между Венгрией и Русью будут вочны и

недвижимы.

Время показало, что ответ был верным. На велик день, на пасху этого же года, в Киев прибежал Ярополк Изя-спавич, изгнанный из Владимира-Волынского Володарем и подросшим Василько Ростиславичами и Давыдом Игоревичем, которые вот уже который год действовали заодно против Ярополка. Он рассказал, что вначале Ростисла-вичи и Давыд куда-то бежали из волынской земли, вернулись обратно уже с дружинами, учинили в вольшской земле смуту, нашли себе приспешников и в самом Владимире, презрели княжескую лествицу и покусились на Ярополков стол.

И вновь Всеволод посылает восстанавливать порядок первого воина Руси Владимира Мономаха, дав ему свою киевскую дружину.

Со временем для Мономаха стало привычным делом

идти на брань то с одной дружиной, то с другой. Он хо

дил в походы с дружинами ростовской и суздальской,

переяславской, смоленской, черниговской, киевской. Князь

знал в лицо почти всех дружинников и даже простых

воев в городских полках, и они знали его не издалека, а

близко. Когда он шел с ними во главе рати —- всегда спо

койный, с негромким голосом, умным взглядом светлых

глаз, — его войску было надежно и уверенно. И еще они

знали, что Мономах к своим тридцати с лишним летам

не проиграл ни одной битвы. И на этот раз одно его по

явление на Волыни повергло тамошних мятежных кня

зей в страх и уныние. Он без боя занял Владимир и

погнался за ними к Теребовлю и Перемышлю, и они бе

жали от него за дальний город Микулин, и он ходил за

ними к Микулину и не настиг их.

Ярополк пришел вместе с Мономахом и снова сел па владимирском столе., а Мономах вернулся назад в Киев — его ждали на Руси новые заботы: половцы взяли городок Горошин, и Мономаховы дружинники, не расседлывая коней, погнались за ними к городку и дальше, за реку Хорол, и прогнали половцев прочь.

Но лишь месяц провел дома в Чернигове Мономах-. В Киев пришли вести, что Всеслав Полоцкий замышляет новый выход, и Всеволод решил предупредить его. Союзные половцы опять подходят к Чернигову, и Мономах отравляется с ними и своей черниговской дружиной знакомой дорогой в Полоцкое княжество.

На этот раз Мономах не оборонялся, как прежде, не мстил врагу за разорение своих земель, а наносил удар первым. И сразу он понял выгоду этого первого удара.

Позднее он напишет в «Поучении» об этом походе: «На ту осень ходили с черниговцами и с половцами читеевичами к Минску, захватили город, не оставили в нем ни челядина, нн скотины».

Минск был снова разграблен и сожжен дотла. Всеслав в те дни сидел недвижно за стенами Полоцкой крепости, ожидал выхода Мопомаха к своему стольному городу, но Мономах не пошел на Полоцк: враг был предупрежден и наказан, теперь полоцкий князь не посмеет двинуться на Всеволодовы и Мономаховы города.

На развалинах Минска Владимир вспомнил свой первый поход на этот город. Теперь все было иное. Если раньше он много думал о смысле войпы, о гибели людей, о тщете жестокости и насилия, то теперь сердце его билось спокойно при виде горящего города, ничто не шевельнулось в его душе: он уже стал привыкать к тому, что соперник должен быть наказан, может быть, даже уничтожен, иначе теряется смысл войны, смысл потерь, лишений, гибели своих, близких ему людей. Что такое был для него сегодня Минск? Один из многих взятых на щит городов.

А на юге продолжали бушевать князья-изгои. Едва Владимир ушел с Волыни, как вновь забегал Давыд Игоревич. С небольшой дружиной он появился в днепровском устье, у городка Олешье, где отдыхали перед дальней дорогой, чинились иноземные и русские купеческие караваны, и ограбил греческих торговых людей.

Получив об этом известие, Всеволод послал гонцов к Давыду и приказал им догнать его, где бы он ни был, и сказать, чтобы прекратил разбой на торговых путях, а шел бы в Киев с повинной к великому князю, который обещает ему стол.

И вот через несколько недель Давыд Игоревич сидит перед Всеволодом и Мояомахом — короткошеий, с большой тяжелой головой, быстрым взглядом небольших темных глаз — слушает, как князья выговаривают ему1 за ссоры и неспокойное бытье.

Потом Всеволод отдал; Давыду там же, на Волыни, Дорогобуж и велел сидеть тихо. В тот же день Давыд Игоревич отбыл на юг, а вскоре оттуда в Киев и Чернигов пришли новые плохие вести. Теперь побежал Ярополк Изяславич, князь владимиро-вольшеки'й, недовольный тем, что один из его городов киевский князь отдал врагу — Давыду.

Ярополка давно уже поднимали против Киева волын-ские бояре, стремившиеся отделиться от киевской земли, а также ляхи, которых мною было при волынском князе. Здесь сидели и те, кто еще с Изяславом ходил на Киев, и те, кто приходил сюда из Кракова, от Ярополко-вой сестры Евдокии, и люди Ярополковой матери, польки Гертруды. Жена-немка Кунигунда также подогревала честолюбие Ярополка, шептала мужу о прелестях собственного Волынского королевства. Польский король мечтал восстановить старый волынско-польский союз, на-правленпый как против Киева, так и против германского императора.

Но и у Всеволода и Мономаха были на Волыни свои люди, особенно у княжившего здесь прежде Владимира. После того как Мопомах оставил Владимир-Волынский, бывшая его дружина не вся ушла с ним на север, многие из тех, с кем он делил военные невзгоды в западных странах, помнили его и по-прежнему смотрели на себя как на Моиомаховых слуг. И Владимир не забывал их, одаривал богатыми дарами, призывал их детей в свою чер-ниговскую дружину. И теперь они послали весть в Киев и Чернигов, что Ярополк собирает большую рать, чтобы повторить вместе с ляхами путь своего   отца   и   ;

Всеволод не стал ждать выхода Ярополка. Мономаху было наказано быстро идти во Владимир и привести в повиновение волынскую землю.

И снова поход — налегке, без тяжелого обоза, с по-водными конями, с дружиной, без полка, в расчете па помощь своих приспешников во Владимире и воинов Да-выда и Ростиславичей, если дело дойдет до браня.

Давыд всячески выражал свою преданность Всеволоду, послал своих людей навстречу Мономаху, просил передать, что со всех городов Ярополк вызвал людей во Владимир, готовит город к осаде, сейчас же находится вместе с матерью-полькой Гертрудой и женой в Луцке, где также собирает воев.

ПрЕтход Мономаха был настолько быстр и неожидан, что Ярополк так и не успел приготовиться к брани. Когда сторожи ему донесли, что Мономах идет   на   Луцк,   то черниговский князь был уже на подходе к городу. Вместе с ним скакал и присоединившийся к черниговской дружине приземистый быстроглазый Давыд Игоревич.

Ярополк не стал искушать судьбу, бросил мать и жену в Луцке со всем имением, взял с собой лишь самые большие ценности и бежал к ляхам. А Луцк уже открывал ворота Мономаху, сдавался на милость победителя.

Давыд тут же все рассказал и показал Мономаху — кто из лучан был в сговоре с Ярополком, где хранился военный припас мятежников, куда укрыла свое имение Ярополкова семья.

Мономах смотрел в бегающие ложно-преданные глаза Давыда, иа его суетливо двигающееся, приземистое тело, и чувство омерзения пробуждалось в нем к этому человеку. Мономах спокойно думал: «Этот продаст ради стола кого угодно. Завтра on также выдаст врагу и отца, и меня». И все же сегодня Давыд был нужен. Отец наказывал: «Ссорь их между собой, пусть дерутся, грызут, обескровливают друг друга» — и Владимир слушал Давыда, благодаря его за преданность Киеву, благожелательно, мягко улыбался в русую бороду.

В Луцке Моиомах захватил Гертруду и Кунигунду и немедля отправил их в Киев, чтобы не затевали на Волыни свои хитрости. В наказание Ярополку он забрал все его имение и на телегах также отправил к отцу, а Яро-яолковой дружине, которую тот имел с собой в Луцке, приказал своим ходом идти с повинной к Всеволоду и служить Киеву на новых рубежах.

Но на этом свой путь на Волынь Мономах не закончил. Он двинулся к Владимиру-Волынскому, и город сразу же отворил ему ворота. Владимирцы вышли к Мономаху с поклоном и дарами и просили у него милости и пощады.

 Он не торопился покидать город, хотя и посадил здесь княжить Давыда Игоревича и наказал Ростиславичам служить новому Волынскому князю. Они сидели напротив Мономаха — светловолосые, светлоглазые, похожие на своего златокудрого отца, Ростиславичи. Постарше . — Володарь, помоложе, совсем еще юный, с легким прозрачным пушком на верхней губе, — Васильке

Молодые Ростиславичи хмуро слушали Мономаха. Они считали Владимир своей отчиной и не хотели здесь иных князей, кроме Ростиславова корня. И Давыд — их прежний союзник и друг — сразу же становился для них новым опасным соперником. Давыд жесток, хваток, это не то что суматошный, по-женски обидчивый Ярополк, — если вцепится во что-либо —- прочно и надолго.

Володарь и Василько поблагодарили Мономаха за нового князя, обещали верно служить ему, всячески противиться мятежному Ярополку.

Ярополк же дал о себе знать очень скоро, прислал к Мономаху своих людей для переговоров. Ничем не помогли ему ляхи, лишь обещали послать воев, но где они были, эти вой, когда Польша сама вела нескончаемые войны с соседями и только-только покончила с собственными междоусобицами. Ярополку рассказали, что все его города сдались Владимиру, что враг его Давыд сидит иа волынском столе, а мать, жена со всем имением вывезены в Киев. И еще ему рассказали, что подлинным хозяином Волынской земли остается Владимир Мономах, что все тамошние города, и бояре, и купцы, и ягоди в них крепко стоят за Мономаха и надеются на его силу, его защиту и милости.

Ярополковы послы передали Моиомаху, что Ярополк винится в мятеже, обещает впредь служить верпо своему стрыю, просит вернуть на Волынь мать с женой и со всем имением.

Мопомах выслушал послов. Их речи были испуганными и льстивыми. Трудно было за глаза судить о том, как поведет себя Ярополк, — оставался только один путь проверить его искренность — вызвать его для встречи в пограничные Броды одного, с небольшой дружиной без ляхов и лукавых своих советников, которые подвигли его на мятеж. Так Владимир и сказал послам. Те уехали и наскоро вернулись обратно с ответом, что Ярополк уже едет в Броды на свидание с Мономахом.

Как все меняется! Еще вчера Ярополк был брат и друг и вместе они гоняли Давыда и Ростиславичей, пили меды в теремном дворце во Владимире, сидели рядом, мирно беседовали. Теперь Ярополк — враг, предвестник большой войны с ляхами, и разговор с пим будет не простои. Начнутся торговля, жалобы, попреки, брат поднимет всю лествицу до седьмого колена...

Так и получилось. Ярополк сидел и ждал его в горнице, напряженный, злой, встал лишь со скамьи, подошел к дверям, когда Мономах вошел в горницу. Потом и каялся и угрожал, ругал всячески Давыда, требовал, чтобы Мономах вернул ему все захваченное имение, возвратил на Волынь мать и жену, увел из Волынской земли Давыда, не отдавая ему ни   Дорогобуж-,   ни   Перемышль, ни Теребовль, ни Луцк, ни какой другой город, унял бы Ростиславичей, тогда он, Ярополк, будет верным и послушным сыновцем Всеволоду, а ему, Мономаху, вновь другом и братом.

Мономах слушал его горячие речи, качал головой в стороны, не соглашался. Отдать Волынь Ярополку полностью значило нарушить завет отца, который наказывал постоянно держать друг против друга Ярополка и его двоюродных братьев.

Ярополк распалился, уехал из Брод, а Мономах снова вернулся во Владимир, но не прошло и месяца, как Ярополк снова позвал его в Броды. И был снова долгий разговор, и Ярополк согласился отдать Дорогобуж Давы-ду. На том братья и порешили.

И снова он мчался в Переяславль, куда послал его отец, потому что со всех сторон половцы наступали на переяславские земли. Но они, по тем вестям, которые поступали от выехавших в степь сторож, были еще далеко, и Мономах на подступах к городу Ирилуку отослал вперед основное войско и возы с оружием — щитами, пиками, а сам с небольшой дружиной, вооруженной лишь мечами, ехал но чистому полю. В поле снова была весна и бездонная небесная синь со всех сторон обступала всадников. Земля исходила легким теплым паром, и запах оживающей земли в который уже раз радостно удивлял и волновал Мономаха. Но не сумели руссы насладиться в тот час всей прелестью весеннего дня: половцы выросли перед ними внезапно, тысяч восемь, а может быть, и .более. Что могла сделать с ними небольшая дружина? Руссы пришпорили коней, и потянулись по степи облачка молодой, только-только запекшейся на солнце пыли.

У руссов был лишь один путь: спрятаться за стенами города. И вот они неслись во весь опор в сторону темнеющей на горизонте узкой полоски Прилукской крепости, а половцы полукружьем растеклись вслед за ними, стремясь перенять руссов на подступах к городу. Мономах въехал в город под самым носом половцев и тут же, вооружив своих людей, повел их обратно в поле. Половцы не ожидали столь быстрого выхода руссов и дрогнули. Мономах позднее вспоминал об этой скоротечной битве под Прилуками: «Только семца одного живым захватили да смердов несколько, а наши половцев больше убили и захватили, и те, не смея сойти с копей, побежали к Суде в ту же ночь».

Не раз вспоминал впоследствии уже умудренный ог-

ромным военным опытом Мономах об этой своей едва ли не единственной ошибке, которая могла стоить ему жизни.

Верный себе, он решил не давать врагу передышки. На следующий же день русское войско вышло к Белой Веже, где состоялась новая сеча и руссы перебили в ней до девятисот половцев и пленили двух половецких ханов — Осеня и Сакзю и многих других знатных мужем, лишь двое из них ушли в степь.

Все лето воевал Мономах на южном русском иору-бежье. Сначала гнался за половцами к городку Святослав-лю, потом шел на Торческ, потом на Юрьев и Краснов. Ростислав был в этой нескончаемой погоне подручным у Мономаха, а всю власть над Переяславским краем Всеволод вручил Владимиру.

Уже к осени Владимир и Ростислав настигли у Барина еще одно половецкое войско и захватили половецкие вежи.

Кончалось лето, желтела и жухла трава на нридубрав-ных опушках, а Мономах все еще гонялся за половцами. Их небольшие отряды беспокоили то один городок, то другой, то выходили к самому Переяславлю, то мелькали на Суле. И каждый раз он бросался за ними следом и убеждался, что ни одна из таких вот многочисленных побед не спасала от нового выхода, от новых половецких грабежей и насилий, Русь оборонялась как могла, и не было этой борьбе ни конца ни края.

В осеннюю распутицу половцы поутихли, и Мономах вновь ушел во Владимир-Волынский.

На Волыни наступили мир и покой. Во Владимир пришли Гертруда и Кунигунда. Давыд получил Дорогобуж я вновь озлобился, что Волынь досталась Ярополку. Ростиславичи беспокойно жили в своих городках. И не успел Мономах доехать до Чернигова, как вдогонку ему пришла весть: Яродолк убит своим слугой во время пути в Звенигород-Волынский. Он ехал на телеге, лежал и смотрел в небо, и слуга подскочил к телеге и - саблей проколол его насквозь. Ярополк только успел выторгнуть из себя саблю и воскликнуть: «Ох, уловил ты меня, вра-же!» — и испустил дух. Слуга бежал к Ростиславичам. Тело Ярополка везли в Киев, а молва шла впереди скорбного шествия: люди обвиняли в убийстве князей Ростиславичей, князей-заговорщиков — Рюрика, Володаря и Давыда, и никто точно не знал, кто направлял руку убийцы. Говорили и о том, что Ярополка киевляне прочили на великокняжеский престол, в обход Святополка, по-

 тому что всегда он был: добр к киевлянам. Слухи эти распускали некоторые киевские бояре, ненавидевшие Всеволодов дом, боявшиеся Мономаха и желавшие сделать вздорного и слабого Ярополка послушным орудием в руках своих.

Молва догнала Мономаха на пути домой и помчалась дальше, и он повернул в Киев и встречал вместе с отцом тело Ярополка,

С плачем и стонами вышел киевский люд ко второму Изяславову сыну. Впереди ждали великий князь с детьми, митрополит со всем церковным причтом. Быстро забывались народом корыстолюбие и своеволие волынско-го князя, его завистливость и жестокость в борьбе за власть, и люди уже видели лишь рано умершего, молодого, еще мало сделавшего на земле мужа, которому еще было жить и жить. Такая смерть всегда потрясает, заставляет людей задумываться о бренности земного, доходит до глубин души.

Смутившись духом, стоял в церкви апостола Петра и Мономах над телом двоюродного брата. Вот сейчас его - спрячут в мраморную раку, и он навсегда уйдет из этой жизни, его вчерашний враг, а позавчерашний друг и брат. А ведь он сам начинал строить в Киеве эту церковь, хотел сделать ее своей, домовой, здесь и успокоился.

 

* * *

Старел Всеволод. Он давно уже перестал выезжать на окоту, забросил свой загородный дворец, все чаще закрывался в своих киевских хоромах. 1Йаг его стал шаркающим, неуверенным, глаза начали без причины слезиться. Дряхлело тело, дряхлели чувства: он все с большим безразличием слушал вести, которые по-прежнему приносили со всех концов света купцы и лазутчики, глаза его не загорались прежним неуемным блеском, оставались тусклыми и нелюбопытными. И лишь одно чувство овладевало им все сильнее и сильнее — желание надолго, может быть, навеки, сохранить за своим домом, за сыновьями, внуками, правнуками первенство в Русской земле, власть в Киеве, в этом старом Ярославовом дворце. Угасая, он видел, как поднимали голову, видя его немощь, старые киевские бояре, столпы Русской земли при Святославе и Изяславе, и он как мог отодвигал их в сторону, приближал к себе уных дружинников, доверял им управление волостями и сбор вир и продаж, делал их тысяцкими и наместниками, огнищанами и воеводами, и уные, видя, что слабеет их властелин и их время может кончиться не сегодня завтра, старались урвать себе побольше, грабили народ нещадно, тянули на правеж, вымогая куны, обогащались. Роптали киевские люди, подогреваемые старой киевской дружиной, знатными киевскими боярами.

С грустью смотрел Владимир, как бился отец в тенетах наступающей старости, как старался убрать с пути сыновей их и своих недругов, подорвать силы приспешников прежних великих князей и их домов.

В те дни Всеволод уговорил сына отпустить на кия-жение в Новгород одиннадцатилетнего Мстислава Владимировича. Мал и несмышлен был Мстислав, но Новгород нужен был Всеволодову дому, и был у него лишь один князь, которого можно было посадить на новгородский стол, — малолетний Мстислав.

В Новгород пришел грозный приказ великого князя — Святополку Изяславичу немедля ехать в Туров, освободить новгородский стол. И вскоре Владимир и Гита уже снаряжали R дорогу маленького Мстислава. Серьезный, с дрожащими губами, в боевом облачении и червленом плаще, он, напрягшись как струна, сидел на коне и смотрел на родителей, а они, как когда-то молодой еще Всеволод и Анастасия, провожали в первый путь своего первенца — Владимира, с грустью и тоской благословляли Мстислава в первый путь, отпускали в чужой город, к чужим враждебным людям ради удержания власти над всеми русскими землями, и что в этой большой междукняже-екой игре стоили эти дрожащие губы отрока, эта напряженная спина...

И снова жизнь пошла по-прежнему.

Владимир в этот год много занимался хозяйством, постоянно наезжал в Любеч, где полным ходом шло строительство задуманной им крепости. Гита, проводив старшего сына, будто немного потускнела, но была все такой же стройной, молчаливой, внутренне собранной, деятельной; Много было в ней еще жизненной силы, и раздумья о жизни лишь слегка коснулись ее своим крылом, пе нарушив привычной сосредоточенности, деловитости.

С юга опять шли беспокойные вести: то Давыд Игоревич, то подружившийся с ним Святополк Изяславпч тревожили великого князя рассказами о своеволии Рости-славичей. Володарь и Василько совсем подросли, обзаве-

лись сильными дружинами и теперь смотрели па Те-ребовль и Перемыпшь как на свои исконные родовые отчины, пе признавая власти Давыда над всей Волынью. Давыд же вползал в доверие к Святополку, льстил ему, рассчитывал, что в будущем, когда опустеет великокняжеский престол, пригодится ему эта дружба. И. Свято-полк слушал его льстивые речи, распалялся на Ростиславичей, побуждал Всеволода унять расходившихся молодых князей. Но Всеволод до поры до времени молчал, молчал и Мономах. Отец и сын давно уже решили, что чем больше распрей будет на Волыни, тем спокойнее станет в Киеве, Чернигове и Переяславле.

И все-таки, когда и от Давыда, и от своих соглядатаев па Волыни Всеволод узнал, что Ростиславичи вступили в сговор с ляхами, великий князь забеспокоился. Он послал к внучатым племянникам нарочных и просил их уняться, грозил военным походом на Волынь, но Воло- . дарь и Василько упорствовали. Их люди вместе с ляхами начали грабить земли Давыда и находившиеся здесь села Святополка, ляхи тащили в полон местных поселяй, Ростиславичи подбирались к самому Владимиру-Волынскому.

Только тогда Всеволод послал за Мономахом; и направил гонцов к младшему сыну Ростиславу, князю переяславскому, и в Тмутаракань к Олегу. Олег в последнее время тихо сидел в Тмутаракани, на большие праздники приезжал с женой-гречанкой в Киев; Чернигов он обходил стороной, с Владимиром был спокоен и сух, и словно незримая стена встала в последнее время между двоюродными братьями. Но Олег не отделял себя от власти Киева,. делал, хотя и с неохотой, что приказывая ему великий князь. И вот теперь обещал прибыть с дру-жииой для общего с князьями похода -на взбудораженную Волынь.

К осени к Киеву пришла черниговская рать во главе с Моиомахом, переяславцы с Ростиславом, появился и. Олег с небольшой тмутараканскои дружиной.

Великий князь на этот раз сам поднялся в поход.

Тяжело переступая уставшими, согнутыми в коленях ногами, он подошел к лошади; ему помогли сесть в седло, и войско тронулось в путь.

Вскоре за городом великий князь сошел с коня, сел в возок и дальше уже подремывал всю дорогу, взглядывая иногда через оконце на притихшую осеннюю землю, на скачущих вокруг возка всадников. Лишь изредка он

открывал дверцу, подзывал к себе сына, советовался с ним.

Войско дошло до Звенигорода-Волынского, и оттуда Всеволод еще раз послал своих людей к Ростиславичам, чтобы те объявили им: великий князь со своим сыном Мономахом и сыновцами Олегом и Давыдом идет на них походом, и если не хотят они кроворазлитья и погибели, то шли бы немедля к нему с повинной, вернули бы все убытки Давыду и Святополку, возвратили весь полон и послали бы своих гонцов к ляхам с той же просьбой.

Недолго ждали князья ответа с Волыни. Володарь и Василько прибыли сами. Они стояли перед князем Всеволодом одинаково рослые, белокурые, со светлыми веселыми глазами, переминались с ноги на ногу, похрустывали их сапожки красного сафьяна. Всеволод и Мономах, сидя на лавке, слушали сбивчивые, неясные речи Рости-славичен, полные обид, упреков, просьб.

Полон они возвратили, привезли назад и все награбленное в селениях Давыда Игоревича. На вопрос великого князя, почему жо не едут в Звенигород их союзли-ки-ляхи, братья отговорились, что они за ляхов не ответчики.

Ростисдавичей отослали назад в свои города, наказав слушаться волынского князя Давыда и не вступать в сговор с иноземцами.

Всеволод вскоре отбыл обратно в Киев, а четверо двоюродных братьев ~- Владимир Мономах, Святополк Изя-славич, Олег и Давыд — двинулись в земли ляхов.

Во главе войска, как это уже повелось в последнее время, вновь стоял князь черниговский Мономах. В тридцать шесть лет он впервые возглавил войско, по сути, всей Русской земли. Под его началом шли рати киевская, черниговская, переяславская, волынская и тмутаракан-ская. Теперь, после громких летних побед над половцами, после того, как половецких колодников провели по многим городам Руси, все видные русские князья признали военное первенство Мономаха.

К большой войне с Польшей Русь в это время была не готова, да и не было- для этого повода. А отомстить за грабеж южнорусских земель, увод людей в полон было необходимо.

Русское войско грозно прошлось по пограничным польским землям. Несколько городков было взято на щит-и на поток, жители других городков с воплями побежали было к Кракову. Король забеспокоился, собрал воевод.

Но руссы не стали идта в глубь польских земель и но-слали к королю гонцов с речами, в которых подтверждали мир и любовь, но предупреждали, что если ляхи вновь ирждут на помощь Ростиславичам и вмешаются в русскую междоусобицу, то Русь начнет большую войну.

Теснимый немцами и поморянами, король велел ответить гонцам, что Польша также будет хранить мир и любовь с Русью.

На обратном пути князья разминулись. Владимир с Киевской дружиной направился к великому князю. Свя-тонолк уполз в свои Туров, Олег же поскакал в Тмутаракань.

Мономах застал отца после похода еще более ослабевшим. Всеволод, поохивая и покряхтывая при каждом вставании с лавки, сказал сыну, что это, наверное, его, Всеволода, последний выход с войском, что он целиком передает сыну начальство над своей дружиной и пусть сын почаще живет в Киеве, нежели в Чернигове.

А в Киеве нарастало напряжение; старые бояре и дружинники все более оттеснялись новыми людьми, недовольные совещались по своим хоромам, тихо копили злобу против Всеволодова дома, тайно сносились со Святоиол-ком, следили за каждым шагом, каждым словом Всеволода и Мопомаха.

Мономах после прихода из Польши почта не покидал Киева, постоянно оставаясь около слабеющего отца. Он, по сути дела, взял управление киевской землей в свои руки, занимался устройством отцовой дружины, следил за строительством крепостей, управлялся с хозяйством, объезжал отцовские села и погосты, взыскивал службу с тиунов. Он постоянно встречался то вместе с Всеволодом, то один с приспешниками Всеволодова дома, выслушивал гонцов и лазутчиков из разных мест ближних и дальних от Новгорода до Тмутаракани, от Мурома до Волыни, все более и более стягивая нити управления Русской землей в своих руках.

Яика Всеволодовна тем временем внедрялась в дела митрополичьего дома. Она уже не довольствовалась игуменством в своем монастыре, ей уже было мало учить отроковиц грамоте и писанию, пению и разному рукоделью. Она встречалась с митрополитом и епископами, беседовала с ними о духовном и мирском, вникала во всо хитросплетения мыслей греческого клира при русском митрополичьем дворе. И когда умер престарелый митрополит-грек Иоанн, Всеволод и Мономах послали Янку в Константинополь просить у патриарха нового владыку русской церкви. Отец и сын понимали, что Янка, хорошо знающая не только русский, но весь константинопольский клир, выберет для Руси нужного человека.

Несколько недель Янка была в отъезде, а потом появилась в Киеве в сопровождении нового, благословленного патриархом на киевскую митрополию митрополитом.

Это был высокий, сухой, слабый телом человек, и киевляне, едва увидевши его, окрестили «мертвецом». Он был прост умом и просторен, ж летописец отметил, что был он «не книжен». Но таким и нужен был митрополит от греков киевскому великокняжескому дому. Он не интересовался русскими делами, не вникал в отношения князей между собой, не мешал Киеву строить свои отношения с иноземными владыками, а главное — был он но простодушию своему закрыт для многих греческих соглядатаев при киевском дворе, которые через митрополита старались проникнуть в сокровенные мысли князя и бояр, передавали киевские новости в Константинополь, а оттуда черпали наказы и опять же через митрополита внедряли их в киевские умы.

Шли обнадеживающие вести и о судьбе Евпраксии Всеволодовны. Владимир внимательно следил за жизнью сестры, которая несколько лет назад была-таки высватана Одой в Германию за маркграфа Нордмарки Германской империи Генриха. Жениху в то время было семнадцать лет, а Евпраксии Всеволодовне четырнадцать. Было уговорено, что будущая маркграфиня вскоре прибудет,в Германию и станет воспитываться в Кведлинбургском монастыре под началом аббатисы Адельгеиды, родной сестры германского императора Генриха IV, продолжавшего в то время отчаянную борьбу, с одной стороны, с папским престолом, со сменившим Григория VII Гиль-дебрандта Урбаном И, с другой — с мятежными немецкими князьями, с Венгрией. Император метался в поисках союзников, денег, наемников, и Кведлинбургский монастырь, тихая обитель сестры, был для него едва ли не единственным местом, где он мог позволить себе хоть ненадолго отрешиться от мирских дел, дать отдых душе, собраться с мыслями.

Вокруг четырнадцатилетней Евнраксии в Киеве разгорелись страсти. Киевские вельможи, люди Изяслава и Святослава, были недовольны тем, что дом Всеволода возвышается еще более. Теперь великий князь вступал

в родство с германскими землями, и это еще больше возвышало его и над другими русскими князьями, и над

иными восточноевропейскими владыками. Старые киевские бояре пытались расстроить свадьбу, слали к Оде гонцов, но она была непреклонна. Евпраксия занимала какое-то место в расчетах германского правящего дома, и Ода настаивала на ее скором приезде.

И вот уже из Киева в немецкие земли двинулся огромный караван. Евлраксию сопровождали дружинники и слуги, с ней везли бесчисленный скарб и драгоценности. Немецкие хронисты записали поздпее, что русская княжна прибыла в Германию с несметными богатствами, которых здесь и не видывали. Щедрой рукой снарядил Всеволод Ярославич свою дочь в западные земли. А сама Евпраксия заливалась в углу возка горькими слезами, уезжая из родного Киева, от матери, отца, братьев, сестер, как ей казалось, навсегда.

Теперь из германских земель о Евпраксии доходили новые вести. Стало известно, что после четырех лет затворничества в монастыре русская княжна вышла замуж за маркграфа Генриха. Ему был двадцать один год, ей -— восемнадцать. К тому времени она приняла римскую веру, взяла себе имя Адельгейды в честь кведлин-бургской аббатисы. Она и прежде отличалась красотой, но теперь просто поражала окружающих.

В бытность ее в монастыре с ней встретился Генрих IV и был очарован русской княжной. И ее поразило сухое измученное яйцо императора, его огромные горящие глаза, исходящая от него сила и какое-то особое, неизвестное ей притяжение.

Ей было невдомек, что Генрих IV являлся членом тайной секты монахов-нкколаитов, чьи мессы сопровождались развратными оргиями; она принимала его бледность и изможденность, бывших следами этих оргий, за утонченность и возвышенность души. А он, вперившись мрачным взглядом в эту стройную, тоиую, темноглазую русскую красавицу, рисовал в своем воспаленном уме сцены, взбадривающие его утомленное сластолюбие.

Евпраксия прожила замужем лишь год. Молодой маркграф неожиданно и загадочно умер, и в девятнадцать лет Евпраксия осталась вдовой. Снова монастырь, снова затворничество. Но теперь император бывает здесь все чаще и чаще. По странной случайности в год смерти маркграфа скончалась и Берта — жена Генриха IV, и он также оказался свободным от брачных уз.

В Киев доходили слухи о том, что Генрих IV всерьез увлечен Евпраксией, а вскоре к Всеволоду из Германии пришли гонцы, сообщившие, что Генрих просил руки Евпраксии-Адельгейды и она дала свое согласие. Но гонцы не просто сообщили киевскому князю эту весть; они одновременно принесли ему жалобу на венгерского короля, рассказали о борьбе германского императора с саксонскими князьями и Урбаном II, которого поддерживала могущественная герцогиня Тосканская Матильда. Всеволод понимал, что любовь любовью, но Генриху IV нужны деньги Евпраксии, русские пои, помощь Киева в борьбе с имперскими врагами. Генрих откровенно делал ставку на Киев.

Теперь Всеволод и Мономах нередко вели разговор о Евпраксии. Было ясно, что германский император хотел союза с Русью, Для Киева же этот союз был обременителен, но родственная связь с германским императорским долом была желательна: Всеволод, сын шведской принцессы, брат французской, венгерской и датской королев, свекор английской принцессы, зять византийского императора, теперь становился тестем германского императора, и все эти родственные связи с домами западных стран переходили и на Владимира Мономаха — внука византийского императора и шведского короля, мужа дочери английского короля, племянника французской, венгерской, датской королев и теперь —- деверя германского императора.

И снова вокруг имени Евпраксии начались споры. Киевские греки негодовали. Новый брак Всеволодовой дочери мог означать, что Русь поддержит Генриха IV против папы римского, а именно его сторону взяла константинопольская патриархия в споре с Генрихом IV. Печер-ские монахи всегда были против того, чтобы русские княжны уходили замуж за рубеж: там они меняли веру, попадали под чужое влияние. Старое киевское боярство же и здесь боялось усилепия мощи Всеволода и Мономаха.

После недолгих раздумий Всеволод послал дочери своэ благословение, но от союзнических отношений с императором уклонился.

В 1088 году Евпраксия была уже невестой императора, а через год в Кёльне архиепископ Магдебургскай Гартвиг торжественно короновал ее императорской ко-ролой уже как жену Генриха IV, императрицу Германии.

Правы были киевские миряне, когда предрекали близкую смерть новому митрополиту. Вскоре он умер, а нового из-за моря уже ие просили и поставили на митрополичью кафедру своего человека Ефрома, епископа переяславского.

Возглавив киевскую митрополию, он по-прежпему много заботился о родном Переяславле. Всеволод и Владимир с радостью видели, как митрополит отстраивает Перел-славль каменным строением. Была достроена каменная церковь святого Михаила, над городскими воротами началось строительство церкви святого Феодора, а рядом — храма святого Андрея — в честь ангела князя Всеволода Ярославича. Всеволод и Владимир в эти годы и сами предпринимали в* своем родовом гнезде большие каменные работы. Наконец-то Переясдавль дождался строительства новых каменных стен; их заложили в 1089 году, и одновременно для народа в городе началось сооружение каменных же бань. Это было так удивительно, что даже летописец отметил, что в Переяславле «град бе заложен камень» и «строенье банъное камено». Князья сидели в Киеве, а отстраивали Переяславль. Всеволод и Мономах при помощи митрополита Ефрема на всякий случай превращали свою отчину в неприступную крепость, в красивейший город Русской земли. Теперь у Мономаха была прочная военная опора: Любеч на севере, Чернигов в центре, Переяславль на юге.

А заботы эти были вовсе не лишними: хотя и крепка была власть Всеволода, хотя и держал в своих руках Мономах, по сути, все военные силы Руси, но мощными были и противники Всеволодова дома. И когда великий' князь по совету митрополита решил перенести мощи святого Феодосия, первого игумена Печерского монастыря, из пещерки, где он был захоронен, в домовую лечерскую церковь и придать этому смысл всерусского единения, то из этой затеи ничего не получилось.

Еще не пришли ответы из городов, а монахи начали поиски Феодосьевой пещерки.

К тому времени съехались в Киев епископы, игумены, черноризцы, многие благоверные люди из других русских городов, но князья не откликнулись: ни Святодолк, ни Олег, ни Давыд, ни Ростиславичи. Из великого действа, которое замышлял Всеволод и которое должно было, как когда-то перенесение мощей Бориса и Глеба, показать всему миру единение Русской земли под властью великого князя киевского, не получилось ничего. Всеволод угасал, и князья сидели по своим городам, готовились к новому переделу русских земель.

С 1091 года появились на Руси несчастливые знамения. Сначала 21 мая пополудни солнце заволокло темнотой так, что ужаснулись люди. Затем во время пребывания Всеволода в Выпггороде в тамошнем лесу с неба упал огненный змии. В Ростове явился некий волхв, но вскоре сгиб. Рассказывали, что в 1092 году в полоцкой земле по ночам появлялись бесы, уязвляющие людей, а потом говорили, что видели их и днем. Писал летописец о том времени: «Было знамение в небе — точно круг посреди неба превелик. В се же лето было так ведро, что земля выгорела и многие боры возгорались сами собой, горели и болота».

В те летние дни 1092 года половцы учинили против Руси великую войну.

Уже несколько последних лет чувствовалось: в диком поле происходит что-то для Руси страшное. Купцы и лазутчики рассказывали, что пришли в движение все половецкие колена, кочевавшие как в низовьях днепровского левобережья — «Черной Кумании» *, так и «Белой Кумании», чьи орды владели полем на правом берегу Днепра. За долгие годы кочевий в этих местах половецкие стада вытоптали землю, опустошили богатые пастбища, половецкие рати давно обобрали близлежащие русские городки и села, и теперь «Белая Кумания» и «Черная Ку мания» задыхались от бескормицы и недостатка пищи для людей, от тесной хватки Мономаховых войск, которые железным заслоном заступили половцам путь в глубину русских земель.

Ощупью, преодолевая былые распри и обиды, сближались теперь хан Шарукан, глава «черных» куманов, и Бо-няк, правивший в «Белой Кумаяии». Половцы понимали, что только объединение всех их колен, живших поблизости от русских земель, могло помочь в борьбе с Русью, где единство было непрочным и все более и более подтачивалось борьбой княжеств между собой. 1092 год был первым, когда на Русь вышли объединенные силы «белых» и «черных» куманов; ханы Шаруканиды и Боняки-ды совместно вели половецкое войско на север.

Обходя горящие леса и дымящиеся болота, двигаясь в основном вдоль рек и речек, половцы с разных сторон вторглись в русские земли. Десятки тысяч половецких всадников лавиной прошли города Песочен, Переволоку, Нрилук и другие; пожары, зажженные половцами, смешались с теми, что давно уже пустолпили Русскую землю, селения лежали в руинах по обеим сторонам Днепра, и князья не знали, где теперь ждать половцев, куда за ними бросаться, потому что были они всюду. И затворились города — и Переяславль, и Чернигов, и другие. Теперь князья ждали осени, надеясь, что дожди и распутица замедлят бег половецкой конницы.

Мономах отправил жену и детей в Киев, подальше от беды, ходил по опустевшему черниговскому дворцу, тревожно всматривался в далекое зарево — то ли дубравы горят, то ли половцы жгут ограбленные села, устрашают православных. Перед лицом объединения но ловецких колен Русь, как думал Мономах, сама должна была объединиться, прекратить междоусобицы, кроворазлитья, княжеские смуты, зависть, коварные наветы, клятвопреступления. Но как добиться всего этого, когда князья со дня на день ждут смерти Всеволода, чтобы вцепиться в горло друг другу, урвать в сумятице что можно.

Тревога, тревога — и на земле, и в небесах, и повсюду, — и нет покоя, нет надежности и уверенности. С таким трудом устроенная Русская земля снова стоит на грани развала ж тяжких невзгод.

Потом наступила осень. Сами собой погасли пожары, •оставив после себя едкую, удушливую гарь и сотни верст искалеченной, обугленной земли. Ушли на юг половцы. Теперь Мономах вытел из Чернигова, вновь отправился на совет к отцу в Киев.

Всеволода он застал совсем больным. Тот почти уже не выходил из дворца, дышал воздухом на сенях, не спускался вниз. Заботы со всех сторон обступали слабеющего князя, и пе было уже ни сил, ни желания противиться им. Тлел еще страх за дом, за семью — детей, внуков. Все остальное отступило вдаль, переставало жить в его замирающем мозгу.

Тревожили нехорошие вести из Германии. Приехавший к Всеволоду от папы Урбана II легат — митрополит Феодор с предложением об объединении церквей и принесший в подарок немало святых мощей, рассказал о событиях в Германии п Северной Италии. Имя Всеволоде-вон дочери теперь стало известно всей Европе. В борьбе с Урбаном II и герцогиней Матильдой Генрих IV собрал большие силы и отправился через Альпы в Италию. Ев-праксию он взял с собой, но в Лангобардии она бежала от мужа, разослав епископам Германии письма с объяснениями причин своего разрыва с императором. Она писала о тех ужасных унижениях и оскорблениях, которые позволял по отношению к ней Генрих, о его развращенности, о том, что он понуждал ее участвовать в оргиях издевался над ее целомудрием.

Но Генриху удалось настичь жену и заточить ее в крепости Вероны, этом прибежище ииколаитов.

«И вот теперь, — говорил легат Всеволоду, — мы стараемся вызволить вашу дочь из рук этого чудовища, но все пути в Верону перекрыты, крепость же хорошо защищена, и взять ее трудно».

Всеволод и Мономах слушали легата. Потом, когда гость ушел на свое подворье, долго еще обсуждали новости; с Генрихом IV все дела теперь будут кончены, да я ому русская княжна больше не нужна — Киев остался в стороне от его борьбы. А Евпраксию было жаль — одна в чуждом ей миро, среди иноплеменников и иноверцев она может совсем сгинуть. Но в словах легата угадывалось, что сестра Мономаха еще не сдалась, что могучий дух Ярославова корня крепок в ней и нелегко будет Генриху сломить свою пленницу. Оставалось ждать новых вестей. Всеволод просил Мономаха: «Если случится что со миой, не оставляй Евпраксию в беде», Владимир обещал сделать все как просил отец.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100