Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

«...И РАЗДРАСЯ ВСЯ РУССКАЯ ЗЕМЛЯ»

 

 

Написал о наступившем вслед за этим временем автор «Слова о полку Игореве»:

«Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалось и прорастало усобицами, погибало достояние Даждьбожьего внука; в княжих крамолах жизни людские сокращались. Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля, а галки свою речь говорили, собираясь полететь на добычу».

После девятого дня со времени кончины Святослава Ярославича Всеволод выехал в Киев. Теперь ему надлежало управлять всей Русской землей. И уже до отъезда он отдал свои первые приказы. Прежде всего освободил от Святославича свой родной Переяславль, послав туда наместника, а Глебу наказал немедленно выехать вновь на княжение в Новгород. Сына Владимира он свел из Турова, послал туда своих людей за невесткой и внуком. В Туров также выехал великокняжеский наместник.

Владимир ехал в Киев в возке вместе с отцом, и Всеволод втолковывал сыну;

— Сядешь в Чернигове, надо выбить это родовое гнездо из рук Святославичей, а как бывший смоленский князь будешь держать за собой и Смоленск.

Обычно спокойный Всеволод был возбужден, его глаза блестели, жесты стали резкими и нервными. Владимир угрюмо слушал отца. Судьба снова круто возносила его, двадцатитрехлетнего князя, вверх. Черниговский князь! И это при живом еще Изяславе, его сыновьях Ярополке и Святополке, при Святославичах, считавших Чернигов своей родовой отчиной. Занять черниговский стол — значило нарушить всю лествицу, вызвать споры и междоусобицы, а ждать... ждать можно до скончания века. И прав, ливерное, был отец, когда сразу же потеснил Святосла-г.ичей.

Первым яз них не выдержал молодой Роман, бежал из Чернигова в Тмутаракань вместе с дружиной, близкими Святославу людьми. Там, на южной русской окраине, мечтал он собрать войско таких же, как он, удальцов и отпить обрптно стол отца своего. С пути он послал гонцом па Волыш, к Олегу м и Поигород к Глебу, прося их о помо]Ци, молил но верить Всеволоду и Мономаху. Но настоящая беда для киевского князя пришла не с юга, а с севера.

Едва Всеслав Полоцкий вернулся домой с похорон великого князя, как тут же нанес удар по новгородским комлям; и теперь слезно просил великого князя Всеволо-ди Глеб Святославич о помощи. Записал в своем «Поучении» позднее Владимир Мономах об этих днях: «И Святослав умер, и я опять пошел в Смоленск, а из Смоленска той же зимой в Новгород; весной — Глебу в помощь».

На этот раз Владимир двинулся па север не как подручный других князей, а во главе войска. Ему впервые предстояло воевать против такого опасного соперника, каким был кпязь Всеслав — быстрый, решительный, беспощадный. С Мономахом шла смоленская дружина, полк и Всеволодова дружина из Киева. Всеслав в эти дни разорял новгородские пограничные с полоцкой землей пределы, а Мономах шел напрямую в Новгород. Для пего важнее было сразу же обезопасить от полочан этот старинный и богатый город. Глеб встретил его приветливо. Сейчас ему было не до родовых споров с Мономахом: того и гляди его могли выбить с новгородского стола. Отца

пет, братья обретаются неизвестно где — без столов и доходов, приходится идти на поклон к младшему, двоюродному брату. Сегодня в его руках сила, власть, за ним поддержка отца, за ним смоленская дружина, вся Переяславская земля.

В марте, пока не сошел снег, по последнему санному пути братья, оставив Новгород за спиной, двинулись на поимки Всеславовой рати. Но не так-то просто было настигнуть полоцкого князя. Он скрытно, по-волчьи обегал новгородские городки, села и погосты, грабил их, сек и уводил в полон людей, шел но новгородской земле, точь-в-точь как шли когда-то половцы по земле переяславской. И не было у новгородцев, смолян и киевлян ни сноровки, ни умения, чтобы упредить Всеслава, выйти на него неожиданно.

Всю вторую половину марта и начало апреля гонялись двоюродные братья по лесам и полям за полоцкой ратью, но тат; и не ветре гили ее в открытом большом бою. Правда, отвоевывали назад новгородские городки, трепали отдельные полоцкие отряды, застревавшие в еще глубоких снегах. Мономах все более и более убеждался, что занимались они с Глебом бесцельным делом: не в этой вечной погоне за Всеславом таился ключ к успеху в борьбе с полоцким князем. Взять князя можно было бы лишь ударом в самую сердцевину его земель — нападением на Полоцк и обескровить полоцкую землю вот такими же изнурительными быстрыми нападениями. Сначала Владимир ужаснулся своей мысли, ведь как-никак, а речь шла о войне с русскими же людьми, с теми же дружинниками, смердами, ремесленниками. Л потом в холодном раздумье спокойно устранил все сомнения. В который раз Все-слав наносит удар Руси в спину, в который раз сеет междоусобицу, открывая Русскую землю степнякам, иным недругам. С таким врагом нужна борьба беспощадная, борьба насмерть. И жаль, что вновь погибнут русские люди ради корыстных и честолюбивых замыслов полоцкого князя.

В апреле дороги не стало, и князья вернулись в свои земли: Глеб — в Новгород, Владимир — в Смоленск. Потом Владимир уже в Киеве рассказывал Всеволоду о тяжелых и бесцельных походах по снегам в Новгородских пятинах и как бы невзначай упомянул, что приостановить бегство Всеслава можно лишь ударом на Полоцк. Всеволод промолчал. Мономах понимал, о чем думал осторожный отец: распря идет вдалеке от Киева. Ну, разоряет

Всеслав новгородские земли — не переяславские же, не ростовские п не смоленские. А поход на Полоцк — это уже большая война, большие заботы. И чем они еще кончатся, неизвестно, а на юге — половцы, а в западных землях бредет Изяслав с сыновьями, стол киевский еще не прочен. Святославичи лишь ждут своего часа. Что предпринять, какой выбор сделать? Молчал Всеволод, молчал Владимир, а время шло, приближалось лето, из Смоленска пошли вести о новых военных приготовлениях полоцкого князя. В мае — июне он мог нанести удар и по Новгороду и по Смоленску, и если успех будет сопутствовать ему, то станет честолюбивый князь господином всего севера, разделится тогда Русская земля, и допустить этого было нельзя.

Едва теплые майские ветры просушили дороги, объединенное киевское и смоленское войско двинулось на Полоцк. Вед его великий князь Всеволод Ярославич, а Владимир был у него в помощниках. Расчет князей был правильным: Всеслав тут же перестал бегать по соседним новгородским землям и поспешил на выручку к своему сто.ш.пому городу; он собрал туда воев, наготовил припасов и приготовился к сидению. Но на этот раз князья не дошли до Полоцка, а лишь попугали Всеслаг.о. В дороги Всеиолода догнал гонец из Киева и известил его, что Изяслаи двинулся с войском из Польши на Волынь и собирается в скором времени быть в Киеве. Вновь нависла над Русской землей страшная туча большой усобицы.

На Волынь Изяслав с сыновьями и княгиней вышел после долгих скитаний по чужеземным городам. Ни польский король Болеслав II, ни германский император Генрих IV не оказали ему значительной помощи, А Изясла-ву, чтобы сокрушить братьев, нужно было одно: войско. Но войска не было — были лштть смутные обещания, проволочки. Наконец киевскими князьями заинтересовался римский папа Григорий УН Гильдебранд. В борьбе за первенствующую роль римской церкви в тогдашнем мире так заманчиво было превратить огромное и сильное Киевское государство в лен папской курии. Изяслав послал к папе Ярополка. И вот он, сын великого северного владыки, лежит ниц на ковре перед могучим первосвященником, целует его туфлю, а суровый, непроницаемый Григорий VII диктует Ярополку Изяславичу условия, па которых папская курия окажет помощь изгнанникам.

После переговоров в Риме в 1075 году папа составил на имя Изяслава буллу, которая гласила: «Сын ваш, посетив город апостольский, пришел к нам и, желая из рук наших получить королевство (киевское княжество. — Л. С.) в дар от св. Петра, выразил должную верность тому же св. Петру... Мы (Григорий VII. — А. С.) дали свое соизволение и от лица св. Петра вручили ему власть над вашим королевством». Для русских князей это означало признание вассальной зависимости от папского престола. Взамен они получали мощную поддержку римской церкви, оказывающей все более заметное влияние на весь тогдашний католический мир.

Григорий VII направил буллу и в Польшу с приказом вернуть Изяславу его сокровища, оказать ему помощь поиском.

И теперь киевский князь вел на Русь отряды Болеслава II, наемников из немецких земель. Он выбил из Волыни оказавшегося там Олега Святославича, и тот в страхе бежал в Киев. Над Святославичами нависла страшная опасность мести со стороны Изяслава и его сыновей.

В июне 1077 года Всеволод, наказав Владимиру блюсти Чернигов и Переяславлъ, двинулся во главе русского нойска на юго-запад, В эти дни откуда ни возьмись вынырнул князь Борис Вячеславич, овладел с небольшой дружиной Черниговом. Но не стал дожидаться, пока Мономах выбьет его из города: пробыл там восемь дней и бежал в Тмутаракань.

Изяслав не торопился уходить с Волыни. Он прочно овладел Владимиро-Волынскои землей, набрал там дополнительно воев и лишь после этого двинулся навстречу Всеволоду.

Братья встретились у Горыни.

Исполнившись, стояли в поле друг против друга с одной стороны польские отряды и владимиро-волыиский полк, с другой — дружина и полки пз Киева и Смоленска. Братья сидели на конях в боевом облачении, всматривались в противную сторону. Потом от Изяславова войска отделился всадник и помчался в стан Всеволода, и уже через песколько мгновений Всеволод выслушал предложение Изяславова посла — людей не губить, жизнью своей не играть, а встретиться на ряд один на один в чистом поле, без послухов' поговорить как брат с братом.

Всеволод задумался. Все равно, даже если он сейчас

одолеет Изяслава, не будет ему покоя от Изяславовых сыновей, от ляхов. Святослав уже сгиб в суровой борьбе за киевский стол, и ему придется остаток жизни воевать за неправедно, в обход лествицы, доставшийся ему отцов стол. А с другой стороны —- на него самого, на сына Владимира будут напирать беспокойные и обделенные Свято-* славичи.

Он никому не сказал пи слова и шпорами тронул коня. С той стороны поля выехал Изяслав и поскакал ему навстречу. Потом братья спешились ж пошли друг другу навстречу. Они сошлись посреди поля, нерешительно подали друг другу руки, потом более чувствительный Йзя-слав всхлипнул и обнял Всеволода, уткнулся совсем седой бородой в его закованное в броню плечо.

Всеволод всматривался в постаревшее, усталое лицо Изяслава, в его глубоко запавшие глаза, тяжелые морщины, отвисшую, морщинистую кожу па шее, и ему было жаль этого измаявшегося, ставшего уже таким далеким для него человека.

Разговор у братьев был некороткий. Солнце уже клонилось к закату, а они все еще неторопливо ходили в поле возле своих коней, мирно щипавших свежую траву, беседовали, мыслили о будущем порядке в Киевской Руси, делили столы, стремились отстоять не только свои права, по и нрава своих сыновей, внуков, старались прозреть будущее, определить его ход. Всеволод вдруг подумал, что говорили они так, будто собирались жить вечно.

Великокняжеская власть вместе с Киевом вновь переходит в руки Изяслава, Всеволод занимал Чернигов, Святославичей братья брали под строгий надзор, Глеба пока оставляют в Новгороде, он нужен для войны с полоцким князем, а там как бог пошлет. Самого гордого и буйного из них — Олега сводят из Владимира-Волынского, помещают под надзор стрыя в Чернигов. Настанет время, и Святополк сядет в Новгороде, а пока же ему отдают Туров. Ярополку Изяславичу отходит Выштород, а Мономах до времени остается в Смоленске, потому что идет еще война с Всеславом и Владимиру надлежало в этой войне принять деятельное участие.

Долго говорили братья о Тмутаракани. Там сейчас сидят Роман и Борис Вячеславич, их племянники — буйные, смелые, безземельные; эти ради столов, ради славы пойдут на смерть, не смирятся с жизнью изгоев. За Тмутараканью нужен постоянный глаз. Всеволод предложил посадить Владимира в Переяславле, поближе к южной границе, чтобы стеречь Святославичей, но Изяслав отговорился тем, что Мономах молод — боялся возвышения Всеволодова сына третьим русским столом в ущерб своим сыновьям.

К Киеву братья подъехали стремя в стремя. Войско их шло сзади стройпо и мирно, и толпы людей вышли встречать братьев. Казалось, что наступало иа Руси тихое время.

Шел июль 1077 года.

Всеволод отбыл в Чернигов, разослал своих паместни-ков в Переяславль, Ростов и Суздаль; Изяслав взял в руки Туров, Владимир-Волынский. Надвое поделили братья Русскую землю, и едва ли не большая ее часть досталась Всеволоду Ярославичу. За гаи был и Смоленск, где сидел Владимир Мономах.

Вскоре ^зяслав известил смоленского князя, чтобы к зиме готовился вместе с новгородцами к новому походу против Полоцка. Велел он прислать войско и черниговскому князю, но Всеволод вместо этого послал гонцов к тестю в половецкую орду с просьбой прислать всадников для похода на Полоцк; своих людей послала к половцам и княгиня Анна, сообщала, что силы на Полоцк двинутся большие, добыча и полон будут богатыми, просила согласиться.

Тихое время на Руси так и не наступило. На исходе лета внезапно Изяслав объявил, что он сводит Глеба с новгородского стола и направляет в Новгород на княжение своего сына Святополка. В тот же день Святополк во главе дружины двинулся иа север и в несколько переходов был уже под Новгородом. В городе было неспокойно. Новгород всегда со времен Ярослава имел много вольностей, княжеские сыновья сидели здесь не как стольные князья, а как великокняжеские наместники. Глеб решил превратить Новгород в свою отчину. Не случайно в городе зрело против пего недовольство, не случайно новгородцы начали тайно сноситься с Изяславом, обещали ему поддержку в борьбе против властолюбивого Святославича, и лишь тогда великий князь решился.

Глеб не стал искушать судьбу. Святославичи всегда нутром чуяли беду, и, не дожидаясь, пока его схватят сами новгородцы, князь бежал в Заволочье к дружественной чгоди. Святополк вступил в Новгород.

А как только вновь встала зимняя дорога, Владимир стал собираться в поход на Полоцк. Он из Смоленска, Святополк из Новгорода должны были с двух сторон ударить по полоцким владениям. Владимир ждал подхода небольшой черниговской рати с половецкими всадниками, и к декабрю половцы появились в Смоленске.

Смоляне высыпали на крепостную стену, молча смотрели на приближавшуюся половецкую конницу. Потом расступились, освободили место для князя, тоже вышедшего на стену. Мономах глядел на угрюмых, узкоглазых, молчаливых всадпиков, сидящих на низких мохнатых ло-" шадях, на их пушистые шапки-треухи, на трепещущие в морозном воздухе конские хвосты, привязанные к длинным пикам. И он вспомнил, как вот так же много лет назад, еще дитем, смотрел на половцев с крепостной переяславской стены, какой испытал тогда ужас перед этой угрюмой, молчаливой степной силой. И сейчас, наблюдая, как половцы подъезжали к огромным дубовым кованным железом воротам Смоленска, он не мог заглушить в себе голоса тревоги и недовольства. До чего же надо было дойти в ссорах и междоусобицах, если против своего же русского князя, против своих же русских земель, русских людей потребовалось звать иноземцев. То Изяслав вел иа Киев ляхов, то Лрополк наводнил Выш-город латинянами, теперь его собственный отец позвал на помощь половцев. Медленно открылись дубовые ворота, и степняки тягучей лентой въехали в город.

Люди стояли и все так же молча смотрели на угрюмых всадников, которые бросали по сторонам быстрые взгляды, ловко, по-кошачьи управлялись с лошадьми, спешивались. Владимир вышел навстречу половецкому хану, - протянул ему руку.

Через несколько дней объединенное русско-половецкое войско выступило на Полоцк.

Владимир шел быстро, не задерживаясь в селениях. Любое промедление грозило бедой с половцами. Степняки действовали молниеносно, как сокол, бьющий добычу. Еще вопль православных от их натиска не исчезал в воздухе, а они уже уносились в сторону, волоча незамысловатую сельскую добычу ~ всякую живность, разнос крестьянское имение и тут же, отбежав, останавливались, ощетинивались. Владимир поначалу пытался уговаривать половецкого хана, звал его к себе в хоромы, тот приходил, слушал упреки, сокрушенно тряс головой, но потом войско проходило новое селение, и все повторялось сначала. Так на пути уже по смоленским землям союзники нанесли немалый урон христианам. В одном из богатых сел

на самой границе с полоцким княжеством степняки учя-шли подлинный разгром. Они не только ограбили смердов, выгнали в свой обоз скотину, но и попытались сжечь дома, когда поселяне схватились за вилы, дубины, косы. В это время смоленская дружина Ыономаха и сам князь подъехали к селу. Владимир еще не успел понять, что за суета происходит вокруг, а его люди уже бросились в гущу этой суеты, замелькали в воздухе мечи, послышались резкие, гортанные выкрики половцев, начался бой.

Мономах сидел иа коне и смотрел, как русская дружина выбивает из домов степняков, рубит их, а те, прячась за плетеными заборами, засыпают руссов тучей стрел. С той стороны села к Мономаху помчались половецкие всадники во главе с ханом. Они подскакали, лошади взмылены, глаза всадников блистают, речь отрывочна, переходит на крик. «Князь, останови своих воинов, зачем бьешь друзей, зачем вступаешься за холопов?» А мечи все мелькали в воздухе, и стрелы летели из-за углов домов и заборов, и уже убитые и раненые имелись с обеих сторон. А Мономах недвижно сидел на коне, скрестив на груди руки в боевых рукавицах, и смотрел как бы сквозь кричавших ему в лицо половецких вождей.

А потом руссы выбили половцев из села, и те, вскочив на коней, умчались в сторону леса, где располагался их обоз. Дымились остатки сгоревших домов, вопили от горя жены погорельцев, дружинники оттаскивали в сторону своих убитых людей.

—        Уйдут степняки, князь, — сказал ему тогда старый друг Ставка Гордятич.

—        Не уйдут, — ответил тихо Мономах, — пока свое не возьмут в наших землях, не уйдут. Это мы еще видим, где свои, смоленские земли, а где вражьи — полоцкие. Для них же все одно — они пришли сюда за добычей, за полоном. Не уйдут.

С того дня половцы поутихли, но по всему было видно, что они лишь ждут удобного времени, чтобы оторваться от русского войска и пойти по селам и городкам в свое удовольствие.

В урочище, на выходах из полоцкого леса, Мономаха ждал Святополк с новгородцами. Владимир не видал двоюродного брата много лет и теперь, подъехав к Святопол-ку, ужаснулся: перед ним стоял незнакомый, сухой, седоватый человек, с усталым настороженным взглядом.

Братья поздоровались, потом Владимир прошел в шатер к Святополку, и тут же, не тратя лишних слов, братья начали разговор о том, как лучше сокрушить Всесла-ва. Решили не гоняться за ним по снегам и лесам, а ударить, как в прежние времена, при Ярославичах, по самому Полоцку. К тому же нельзя было и половецкой коннице позволять без устали грабить русские земли, тогда степняки совсем забудут, зачем их звали в Русь.

К Полоцку новгородско-сыоленско-доловецкое войско яодопшо в один из дней в середине января, до полудня. Город после войн прошлых лет отстроился, оброс новой дубовой крепостной стеной с башнями и воротами, и теперь полочане вместе со своим князем стояли на высокой стене и молча смотрели на подходящее многочисленное войско.

Новгородско-смоленская рать расположилась на отдых неподалеку от опушки леса. Скоро запылали их костры, сторожи подошли почти вплотную к крепостным воротам, следя за каждым шагом Всеславовой рати. Половцы огородились телегами в чистом поле, тоже зажгли огни, чтобы согреться, приготовить еству.

После полудня Спятололк и Владимир приказали начать приступ. По утоптанному уже сторожами снегу с приступивши лестницами и крючьями пешцы двинулись бегом к крепостным стенам, прикрываясь от летящих оттуда стрел щитами.

Лестницы поставили быстро, сразу несколько десятков, в разных местах стены так, что их концы не доставали до крепостных стен, а потому полочанам приходилось высовываться из укрытий, нагибаться, чтобы отпихнуть их от стены. Подошедшие следом за иешцами лучники повели обстрел крепостной стены, мешая защитникам города сбросить с его стен облепившие их лестницы.

Владимир послал своих людей к половцам, прося помочь в приступе, но гонцы вернулись ни с чем: половцы отказывались идти на приступ. Тих и недвижим был их стан, огороженный санями, лишь иногда между ними замечалось какое-то шевеление — то половцы подползали к саням, смотрели из-за них за боем.

Святополк и Мономах бросали в сечу все новые и новые силы; дружину берегли для решающего дела, пока же клали на крепостной стене смердов и ремесленников. Наконец те поднялись иа гребень стены, зацепились там, новели бой на самом верху; тут же князья бросили дружинников довершать дело. И одновременно вдруг разомкнулся круг саней в половецком стане, и степняки с диким криком бросились верхами к полоцкой стене, быстро спешились, кинули коней без привязи, рванулись темной лавиной на крепостную стену, перевалили через нее и скатились в город вслед за русскими пешцами. А в городе уже кипела схватка. Остатки Всеславовой дружины, схоронившиеся в Полоцке смерды, здешние ремесленники бились за каждую улицу, за каждый дом.

Мономах лишь въехал через ворота на городскую площадь и так и остался здесь в ожидании копда сечи. А руссы вместе с половцами шли по домам, волочили добычу, зажигали дворы. И Владимир с грустью смотрел, как повторяется перед ним картина минского пожара. Тот же поток и грабеж, то же неистовство, ярость и кровь, жуткое чувство злобы па людей, себе подобных, и к этому еще коварство и изощренная жестокость степняков, их полное безразличие к судьбам Русской земли, русского города. В горящем городе, натешившись вволю, воины Святополка и Владимира теперь искали полоцкого князя, но он сгинул без следа, а с ним сгинула и его дружина, все оставшиеся в живых воины. Одни говорили, что видели Всеслава молящимся в полоцком храме, другие рассказывали, что мчался он с дружиной сквозь пламя неведомо куда. Третьи и вовсе плели небылицы, будто летел князь над крепостной стеной в сторону полоцкого леса.

Святополк говорил Владимиру: теперь Полоцк выжженный затихнет надолго, спокойно будет жить в Новгороде и Смоленске, спокойней в других городах.

Владимир смотрел на идущих к своим коням отяжеленных добычей половцев, и ему эта победа была не в радость. Если уж в междоусобную русскую брапь вмешались иноплеменники, то что может быть хуже. Он подумал, улыбнулся, ответил:

— Ты правильно говоришь, князь. Теперь тишь будет па Руси.

К лету пришла весть, что Глеб убит в заволочских лесах. Кем, когда — этого никто пе знал. Говорили, что были посланы к чюди люди от Святополка из Новгорода, что подкупили они чтодь и те настигли князя где-то в лесных чащобах. Гроб с телом Глеба везли водой в Киов, а оттуда к Спасу в Чернигов. Владимир вышел к смоленской пристани проститься с останками двоюродного брата. Вот и нет одного из Святославичей, погиб соперник, кажется, надо радоваться, а Владимир был смутен ду-

ком: он понимал, что чем старше он становится, тем неотвратимее и страшнее приближается к нему жизнь со всеми ее невзгодами и жестокостями и самой страшной и беспощадной из них — борьбой за власть, борьбой за первенство. Потом пришла весть, что обретается Всеслав в Одреске, и Святополк приказал Владимиру, как старший князь, идти с половцами на Одреск, искать Всеслава, и если даст бог, то пленить его.

В начавшуюся стужу, по лесному бездорожью, отогреваясь в небольших селениях, а то и прямо около костров, смоленская дружина совместно со степняками двинулась на Одреск.

Пожалуй, до сих пор не было у Владимира такого трудного похода. И он уже понимал, что все связанное с полоцким князем будет трудным, опасным и дая?е страшным делом.

Половцы были полезны на хорошей дороге, в чистом поле, они быстро рыскали по окрестным местам, приносили верные вести о том, где проходила полоцкая дружина, добывали еству не только для себя, но и для русской дружины. Мономах уже не спрашивал, какой ценой. В лесу же, в глубоких снегах, степняки переставали подчиняться Владимиру, забивались по избам, и даже когда Моиомаховой дружине приходилось браться за оружие, половцы отсиживались вдалеке, ие желая изматывать ни себя, ни коней.

В Одреск союзники ворвались одновременно, и снова там было пусто — Всеслав будто сквозь землю провалился.

Городок по обычаю сожгли и разграбили. Половцы усердствовали при этом особенно: война с полоцким княжеством кончалась, союзники прошли его вдоль и поперек, и Одреск был последним селением, где еще можно было поживиться. Тащили в обоз все, что попадалось под  руку,  и   снова   вопли  горожан раздирали воинам

Кончался январь. Смоленская дружина шла к своему

стольному городу, половцы спешили на юг. На развилке

дорог Владимир и половецкий хан махнули друг другу

руками. Сначала в путь двинулся огромный половецкий

обоз, полный всякого добра, русских пленников, предна

значенных для продажи на невольничьих рынках юга,

следом двинулась конница, и вскоре в той стороне, куда

ушли половцы, лишь оставалось быстро тающее метель

ное пятно.

Позднее, па исходе лет, вспоминая свою жизнь, Владимир вызвал из памяти этот страшный поход в союзе с извечными врагами Руси, эти страшные мгновения, когда руссы смотрели, как степняки угоняли в полон, в неволю их соплеменников, и записал в своем «Поучении»: «...а на другую зиму со Святополком под Полоцк, и выжгли Полоцк, он пошел к Новгороду, а я с половцами на Одреск войною, и в Чернигов».

...В Чернигов, к отцу, к жене, которую Всеволод перевез в свой теперь город, к сыну Мстиславу, к двоюродному брату, милому другу Олегу Святославичу, с которым они хватили столько лиха в дальних землях Польши и Чехии.

Владимир едва взглянул на Смоленск и в тот же день уже в санном возке мчался на юг. Перед глазами за оконцами мелькали утонувшие в снегах смоленские деревни с торчащими над ними синими столбами печных дымов, черные стены леса, плотно окружавшие белое полотно накатанной полозьями дороги, а между лесами, в открытых полях — воткнутые в бледное небо острые головки деревянных церквушек далеких городков. Возок плавно покачивался на быстром лошадином ходу, сзади и спереди глухо били копытами в снег кони сторожевой дружины. Все было ладно и прочно и в этих мелькающих мимо картинах, и в ровном лошадином беге, и в падежном гуле скачущих всадников.

Все прочно, все ладно, думалось Мономаху. Позади была победа, сломленный Всеслав, обожженный Полоцк, но беспокойные мысли, возникшие в час ухода половцев, не исчезали. Слишком дорогой ценой достаются эти победы — кровь, нашествия, насилия, поток и грабеж, пожарища, пожарища... Жизнь прочно ставит его на этот путь — синеглазого дитятю, золотоволосого отрока, спокойного, ясномыслящего, несуетного молодого князя. Ох, тяжелый это груз, тяжелый, не привыкает к нему ни ум, ни сердце.

И в этой борьбе все более и более отдалялось главное, о чем он мечтал дитем и отроком, — о могучей, обильной Русской земле, прочно отстаивающей свои границы. О грозных крепостях в степном порубежье, о новых валах, останавливающих бег половецкой конницы. Но путь ко всему этому, видимо, шел через личные рас-нри, войны, кровь. И все это надо было терпеть, все это надо было превозмогать. Доколе? Уже гниют кости Святослава и Глеба Святославича,   Ростислава  и Мстислава Изясяавича — покорителя Киева в 1068 году, а борьба за власть, за отчины, доходы, за смердов бросает в этот ужасный костер все новые и новые жертвы и кто будет следующий и что ему, Владимиру, уготовано в этой борьбе?

Много славных людей собралось в ту пору в Чернигове — и князь Всеволод со своими известными на всю Русь боярами Тукой, братом Чюдина, Пореем, Иваном

Мирославичем; Олег Святославич с верной ему старшей дружиной, которая служила еще его отцу, люди Глеба, принесшие сюда тело своего господина, да так и оставшиеся в родном городе, Владимир Мопомах со смолянами и ростово-суздальцами, переяславские дружинники.

Шли дни, зима быстро сходила на нет под щедрыми лучами молодого мартовского солнца.

На следующий день он пришел в гости к отцу. Следом за ним дружинники несли в кожаных мешках триста гривен серебра. Смоленский князь приносил их в дар своему отцу, киязю черниговскому, после удачного похода, после победы.

Всеволод сидел в залитой солпсчпым светом горнице и сам весь светился тихой устойчивой радостью. Радовала его твердая, спокойная поступь по жизни Владимира. Отец п сын долго в тот день сидели за беседой. Давно уже притомились на сенях Мономаховы дружинники, в горницу надвинулись сумерки, а их беседа все текла и текла спокойно и неторопливо. О чем говорили они? О делах мирских и духовных, об иноземных и своих, русских, о жизни и бренном ее пределе. Мономах всегда удивлялся отцу ~- как тот, будучи князем властолюбивым и непреклонным в борьбе за власть, вдруг как будто забывал о беспощадных ее законах, отступал в сторону, будто бы смиряясь с происходящим и не желая повернуть его в выгодное для себя русло. И Мономах все явственней понимал, особенно после таких вот задушевных бесед, что наряду с земным отец все время помпил о чем-то более высоком, нежели вся эта здешняя суета, не давал ей полностью завладеть своим умом и сердцем. Этим Всеволод постоянно привлекал двадцатипятилетнего Владимира, перед которым жизнь, междукияжеская борьба ставила все новые и новые жестокие загадки.

В великий пост друг у друга не собирались, каждый

сидел на своем дворе, но едва свершилась пасха, к&к Чернигов будто подменили — что ни день, то пиры — на дворе у Всеволода, у Туки, у Мономаха. И чем ярче расцветала весна, чем шумней становились пиры в княжеских и боярских хоромах, тем мрачнее выглядел на них Олег Святославич.

Вот уже несколько месяцев Олег, выгнанный Изясла-вом из Владимира-Волынского, жил в Чернигове при дяде, князе Всеволоде. Позади было пусть и но столь важное, как Чернигов, Переяславль или Новгород, но самостоятельное княжество, где он был полным хозяином. К тому же волынская земля была боевым приграничьем с ляхами и уграми, здесь порой завязывались тугие узлы распрей с иноземными владыками, и князь владимиро-волынский испокон века был заметным человеком на Руси.

В Чернигове же он был никем. Кажется, что все здесь его, родное. Это его прирожденная отчина. Здесь он увидел свет, крестился в соборе Спаса, здесь в этом же соборе лежат сейчас останки его отца и старшего брата. Он вырос в этих хоромах, где ныне обретаются его стрый Всеволод и двоюродный брат Владимир, он воевал на этих крепостных стенах; отроком, как и другие молодые князья, взял впервые в руки меч и щит; он знал каждую дорогу в лесах, что окружали Чернигов, все звериные ло-вы, все выходы в чистое поле, откуда шли черниговские дружины против степняков. Он стал здесь взрослым князем, отсюда ушел княжить на свой первый стол. Весь Чернигов знал княжеских сыновей, и они знали здесь всех и каждого, и вот теперь нет отца, и круто изменилась вся жизнь. Глеб погиб, Роман обретается в далекой застепной Тмутаракани, а он, Олег, стал князем-изгоем, как те князья, чьи отцы никогда не выходили в первый ряд княжеской лествицы и умирали на малых столах. Его же отец был великим князем, он добыл престол в союзе с братом Всеволодом, и теперь Всеволод, забыв прежнюю дружбу с отцом, ради своей корысти и корысти своего сына помогает Изяславу изменить лествичный порядок на Руси, рушит древние закопы, заветы старого Ярослава.

Олег по-прежнему был дружен с Мономахом. Всю весну они провели вместе, ходили охотиться на вепря и на всякую весеннюю перелетную птицу, били ее соколами, стреляли из лука. После охоты Олег звал Владимира в свои хоромы — в ту часть бывшего Святославова дворца,

которую отвел для него Всеволод. Там опи пили малиновый мед, говорили о многом, но оба по какому-то молчаливому согласию не трогали межкняжескуто лествицу. Олег понимал, что Владимир уже обошел его и что вряд ли ему теперь удастся догнать Мономаха. Владимир же вядел, что неустроенность и изгойство мучают Олега, встают между ними непреодолимой стеной, и это заставляло его все время быть настороже, стараться не задеть, не обидеть Олега, а того злила эта уступчивость Мономаха. Все чаще и чаще во время пиров Олег вдруг мрачно замолкал, смотрел невидящим взглядом перед собой, забывал о людях, его окружающих, и тогда в горнице наступала неловкая тишина, пока кто-нибудь вдруг не нарушал ее громким словом, хорошей шуткой.

В один из дней послепасхальной недели Мономах потчевал в своих хоромах Олега. Тот пришел задумчивый, тихий, ласково поздоровался с княгиней Гитой, вспомнил, как встречал ее вместе с покойным Глебом в Новгороде, а потом, как после похода в западные страны, крестил' здесь же, в Чернигове, новорожденного Владимирова сына Мстислава-Гарольда.

Двоюродные братья сидели во главе стола, и Мономах провозглашал здравицу в честь дорогого гостя и милого друга Олега.

Шумел стол, плавно текла беседа, ио не было в ней свободы и истинной радости, угадывалось что-то натужное, будто давило ее тяжким камнем, и оттого тускнела она, лишалась соков.

В конце застолья Олег поднял чашу за двоюродного брата, за княгиню, за дорогих ему людей. Он уже много выпил, язык его шевелился плохо, но Олег крепился, старался не смутить покой гостей. Уходя к себе, он обнял Мономаха: «Прощай, брат. Если что — не держи на меня сердца». Владимир обнял Олега, и снова перед ним был прежний лихой мальчишка — вспыльчивый, заносчивый, добрый.

Через несколько дней по Чернигову молнией пронесся слух: Олег Святославич с верными ему людьми, небольшой дружиной ушел на юг, бежал в Тмутаракань к Роману Святославичу. Всеволодовы люди бросились » Олегову половину — она была пуста. Олег увез с собой казну, дорогие заморские золотые и серебряные сосуды, исчезли и все детские его безделицы, которые годами здесь бережно хранили Святославовы слуги. Передавали,

что Олег поклялся вернуться в Чернигов с боем и возвратить себе отцовский стол.

И разом рухнул мир на Руси. Раскололся народ в Чернигове. Заводили приспешники Святоелавова дома, побежали по улицам, заволновались люди в Киеве, забеспокоился великий князь Изяслав. Это по им установленному порядку грозил ударить прежде всего Олег Святославич.

Едва весть о бегстве Олега дошла до Мономахова двора, как князь быстро стал собираться в дорогу — с женой и сыном. Теперь нарушен мирный строй русской жизни, вновь зашатаются столы, поднимут голову все враги Руси, возродится извечный ненавистник Ярослави-чей — полоцкий князь Всеслав.

Затаились князья каждый в своем городе: Изяслав — в Киеве, его сыновья Святополк — в Новгороде, Яро-11олк —- в Вышгороде, Всеволод Ярославич — в Чернигове, Мономах — в Смоленске. Но недолго они были в неведении. Не тот человек был князь Олег, чтобы оставаться в тени. Уже на исходе лета он вышел из Тмутаракани на Чернигов вместе с Борисом Вячеславичем. Двоюродные братья вели на север свои конные дружины и половецкое войско. Писал позднее летописец: «Приведе Олег и Борис поганыя на Русьскую землю, и пойдоста на Всеволода с ноловци». С этих дней и считает летописец начало великих междоусобий на Руси, открытых Олегом Святославичем, или Гориславичем, как назван он в «Слове о полку Игореве».

Натиск Олега был стремителен. Казалось, что он вложил в него все свои обиды и унижения, всю горечь потерянных месяцев. Гонцы лишь помчались из Чернигова в Киев и Смоленск оповестить князей о мятеже тму-тараканских беглецов, а Олег с Борисом уже подходили к реке Сожице, притоку Сулы, были рядом с Черниговом.

Всеволод не стал ждать помощи от князей, не стал даже собирать полк и повел на Сожицу лттшь княжескую дружину. Здесь 26 августа половецкая конница, шедшая впереди тмутараканскои дружины облавой, с ходу ударила по немногочисленному русскому войску.

Когда подошли Олег и Борис, дело было уже конле-во. Черниговская рать была разбита наголову. На берегу Сожицы полегла почти вся Всеволодова дружина. Были убиты и: Тука, и Порей, и Иван Мирославич, и многие иные бояре и старшие дружинники. Всеволод с немногими людьми бежал с поля боя и, минуя Чернигов, бросился в Киев. Олег же с Борисом и половцами пошли грабежом и боем по черниговской земле. Напрасно пытался Олег уговорить двоюродного брата пе разорять "черниговских земель — как-никак, а это была его родовая отчина, его земли, его люди. Борис об этом не хотел и слышать. Кпязь-изгой, изголодавшийся по добыче, не связанный кровно ни с одним городом, ии с одпой землей, он шел теперь но Черниговскому княжеству войной. На все увещевания Олега он отвечал: «Чем платить, князь, будешь воинам, не твоей ли честью и совестливостью? А половцам чем будешь платить? Теперь назад хода нет».

Половецкое войско из враждебного Всеволоду колена и тмутараканская дружина шли по черниговским селам и городкам, забирая все подчистую, сжигая те селения, где люди пытались оказать им сопротивление, защитить СЙОИ семьи и имение. Половцы сотнями вязали мужчин, женщин, детей, угоняли их на юг, на продажу.

Чернигов не сопротивлялся. Верные Всеволоду люди, княгиня с восьмилетним Мономаховым братом Ростиславом вслед за Всеволодом также ушли в Киев. В городе взяли верх сторонники Святославичей; они-то и открыли братьям городские ворота, встретили Олега как прирожденного и законного их владыку. Олег и вел себя как владыка Чернигова. На глазах у всего города, не снимая доспехов, прошел поклониться отцовскому гробу и помолиться в храме Спаса. Тут же принял знатпых бояр, купцов п других горожан и обещал ям править по чести и справедливости, как было при отце, князе Святославе Ярославиче. И только после этого Олег занял покинутый Всеволодом княжеский дворец. Вновь детские безделицы вернулись в ого палаты.

А половцы и Борисова дружина еще шли по черниговской земле, грабя города, села и погосты, и стон стоял по всему Черниговскому княжеству. Отовсюду люди бежали в Чернигов под его крепостные стены, просили милостей и помощи у кпязя Олега, а он лишь мрачнел лицом, отворачивался. Тяжелую плату уплачивала черниговская земля за восстановление иа отцовском столе Оли-га Святославича. Писал летописец: «Олег же и Борис пришли в Чернигов, мня, что одолели уже, а земле Русской много зла сотворили, пролив кровь христианскую,

за которую взыщет с них бог, и ответ дадут они за погубленные души христианские».

Весть о выходе братьев из Тмутаракани не застала врасплох Владимира Мономаха. Ожидая близкой войны, он послал гонцов за воями в Ростов и Суздаль, начал собирать смоленский полк и устраивать свою дружину. В кузнечной слободе до поздней ночи не прекращалась работа, горели горны, ковались новые мечи и брони, калились наконечники стрел, копий, дротиков, изготовлялись щиты, кольчуги. Тележники подновляли старые телеги и делали новые, готовили про запас колесные оси и колеса, тиуны собирали в дорогу еству и питье. И когда в начале сентября из Киева от великого князя Изяслава пришел приказ немедля идти на помощь против мятежных братьев и половцев, смоленское войско было уже изготовлено.

Итак, война с Олегом, с братом и другом, с крестным отцом его первенца, война, которая может стоить жизни им обоим. И избежать этом войны уже не может ни он, Мономах, привязанный к Изяславу и Всеволоду, ни Олег, за которым стоят Борис, Роман, половцы. А между двумя союзами лежат спорные города — Чернигов, Владимир-Волынский, другие столы, и отойти в сторону, отступиться — значит отдать их противнику, лишить себя и своих детей столов, земель, доходов.

Через несколько дней смоленская рать водою и сушей выступила к Киеву. Туда же стекались вой из Ту-рова, Пинска и других городов. Не останавливаясь в Киеве, смоляне двинулись к Переяславлю. В «Поучении» писал позднее Мономах: «...из Смоленска же придя, пробился я сквозь половецкое войско с боем до Переяславля».

Пока собиралась русская рать из разных городов, Владимир прошел через союзных Олегу половцев и вышел к Переяславлю. Этот город терять было нельзя, тогда бы Олег и Борис овладели всеми русскими городами к северо- и юго-востоку от Киева, переняли все пути в степь и оттуда уже грозили бы Киеву. Половцы же нацеливались вместе с тмутараканской ратыо на черниговские земли, и выход Мономаха в обход их на Переяславль был для них неожиданным. Своим левым крылом они пытались заступить путь смоленскому войску, но Мономах, не останавливаясь для боя, не развертывая своих сил, пронзил редкую в этом месте половецкую конницу.

С тех пор как Ярославичи решили совместно выступить против Олега, в Киеве шла спорая подготовка к походу.

Братья во всем действовали заодно. В тот августовский день между ними произошел тяжелый разговор. Изяслав лишь всплеснул руками, когда увидел перед собой валившегося с ног от усталости, посеревшего, в изорванных одеждах Всеволода. А тот, плача, обнял его со словами: «Ох, брат, брат!» Изяслав тоже обнял брата, усадил его на скамью, успокоил, сказал: «Не тужи, брат, чего только со мной не сключалось, сначала не выгнали ли меня и не разграбили мое имение? Не был ли я изгнан вами, своими братьями? Не скитался ли я по чужим землям, лишенный всего? И ныне, брат, не тужи. Если будет нам место в Русской земле, то обоим; если лишимся его, то оба же. Я же сложу за тебя голову свою».

Слезы текли по впалым, покрытым сединой щекам Изяслава. Долго говорили братья, поминали былые свои грехи и чужие, клялись в верности друг другу до конца своих дней. Изяслав, как всегда, и постарев, продолжал верить в братские чувства. Всеволод холодным умом понимал — или они действительно объединятся с Изясла-вом до конца дней, либо изведут их Святославичи, и Все-слав, и подрастающие Ростиславичи, которые будут мстить за изгойство своего отца Ростислава Владимировича.

Наутро Изяслав приказал поднимать против Олега всю Русскую землю. Гонцы поскакали во все крупные города, к дружественным Всеволоду половцам. Как всегда, в стороне остались лишь Полоцк, где Всеслав зализывал свои раны, и Новгород.

В поход выступило объединенное русское войско, которое вели Изяслав с сьшом Ярополком и Всеволод. Мономах должен был идти на Чернигов от Переяславля.

Гоня перед собой откатывающихся половцев, русские дружины подошли к Чернигову.

Олег и Борис в это время стремглав скакали в Тмутаракань за помощью, их гонцы направились в степь к половцам, приглашая их новые колена к войне с Ирослави-чами. А Чернигову двоюродные братья наказали держаться до последнего, ждать их прихода.

Черннговцы затворились наглухо. Они не шли ни на какие уговоры, не желали открывать ворота соперникам Олега, и тогда Ярославичи начали осаду города. Смоленская рать была послана братьями к восточным воротам города. Владимир смотрел, как его смоляне с приступными лестницами бегут к городским стенам, как на стене приготовились к смертному бою жители Чернигова, многих из которых за долгие дни пребывания в городе он знал в лицо, и ему снова становилось худо от этой необъяснимой и немыслимой людской ненависти, от того» что люди так быстро и просто переходят от мира к войне, от жизни к смерти...

А смоляне первыми из осаждавших взобрались на стены, смели оттуда черниговцев, сбили их на улицы внешнего, окольного города, бросились к восточным воротам, открыли их, и через них русская рать стала вливаться в Чернигов. Но черниговские вой и жители держались за каждый дом, каждый амбар, и трудно стало брать приступом эти многочисленные крепости.

Из сечи выскочил Ставка Гордятич, потный, разгоряченный, в запачканных кровью латах, он крикнул Мо-i-гомаху: «Князь! Дозволь зажечь город. Так мы не возьмем его и за неделю». Мономах, вошедший уже на пред-воротную площадь и увидевший, как его дружинники валятся с ног, сбитые стрелами, летящими из-за домов, с крыш домов, гибнут в рукопашных схватках по подворьям, сказал: «Зажигай». И уже через несколько минут окольный город занялся большим пламенем, подожженный сразу с нескольких концов.

Смоленская дружина выбиралась из этого огня, смотрела, как черниговцы бросают свои пылающие дома, бегут от них вдоль улиц к детинцу. Там, во внутреннем городе, собралось вскоре множество народа. Задыхаясь от тесноты, обдуваемые палящим зноем пожарища, они готовились к новой схватке с ратью Ярославичей.

Пожар стих через несколько дней. Весь внешний город выгорел дотла, и теперь Изяслав приказал взять приступом детинец. Уставшая и потерявшая многих воинов дружина Мономаха шла теперь сзади, а вперед были выдвинуты воины Изяслава, Всеволода и Ярополка. Но не суждено было на этот раз пасть Чернигову: сторожи донесли, что от Тмутаракани идет на помощь городу новое войско, что из степи двинулись к черниговским границам новые половцы, что хотят то и другие объединиться где-то неподалеку от Чернигова.

В тот же час Изяслав и Всеволод отвели рать от крепостной стены, перестроили ее и двинулись к югу навстречу Олегу. Встретить его надо было ранее, чем тму-тараканцът встретятся с половцами.

Ярославичи с сыновьями перерезали путь Олегову войску около села Нежатина Нива. Обе рати остановились неподалеку от села на невысоких холмах, и было видно, как в центре своего войска Олег и Борис Вячеславич о чем-то бурно переговариваются.

Владимир всматривался и видел перед собой прежнего Олега, с каким ходил в минувшие походы. Вон и шишак на нем тот же, и плащ червленый. Владимир чувствовал, что и Олег во всем противном ему войске ищет Владимира, и ему показалось, что вот он нашел его глазами, впился взглядом, неотрывно смотрит ему в лицо, потом что-то опять говорит Борису.

Владимир не мог знать, что в этот час Олег просил Бориса повременить, не наступать на стрыев, поостеречься.

— Видишь, князь, — говорил Олег, чью речь позднее передали русские летописцы, — чую — не одолеем мы войско стрыев наших, а с ними еще смоляне, туровцьт, вышгородцы. Не лучше ли нам просить уделы миром. Договоримся с ними.

Борис же стал насмехаться над Олегом, сказал ему: «Я один не боюсь против них встать». Владимир видел, как Борис в порыве тронул шпорами бока своего ковя. И тут же тмутараканская дружина двинулась с холма вниз навстречу врагу, и в то же время Изяслав бросил в бой киевскую дружину.

Конные рати сшиблись, закрутились на месте, и уже через мгновение издали нельзя было разобрать, где свои, а где чужие.

Борис Вячеславич как скакал впереди своих дружинников, так и сгиб одним из первых. Его сокрушил мечом киевский дружинник. Пал Борис, и никто не вынес его на плаще с поля боя, потому что никому он был мертвый уже не нужен — без отчины, без братьев, без детей, изгой, обретавшийся в чужой сторопе. А может быть, уже невыносимой стала жизпъ для Бориса на чужом подворье?

Тмутараканцы еще держались, когда в бой пошли воины Ярополка и Владимира Мономаха.

Владимир поначалу еще следил за золотым шишаком Олега, а потом потерял его из вида, вошел со своими смолянами в гущу боя, крушил мечом головы врагов, успевал закрываться щитом, увертывался от нацеленных на него копий. Рядом дрались его ближние люди, прикрывали своими мечами, копьями, телами князя.

В середине боя, когда еще неясно было, чей будет

верх, там, где находился великий князь Изяслав, произошло какое-то замешательство. Владимир лишь уловил некое движение и почувствовал неладное, но оглядываться и выяспять, что же случилось в той стороне, было некогда — бой кипел вовсю, тмутаракапская дружина уже прогибалась под натиском превосходившего его войска Ярославилей, и надо было сделать еще усилие, чтобы склонить чашу весов в свою пользу. Владимир прошел уже многие сечи, но лишь недавно вдруг стал попинать вот это внутреннее состояние битвы, когда кажется, дерутся друг с другом похожие люди, одинаково вооруженные, на одинаковых конях, и вдруг оказывается, что одни падают духом и сразу пропадает у них сила в руках, слабеет удар, их кони начинают метаться без толку в разные стороны; другие вдруг будто загораются, все у них складывается, все удается, каждый удар обретает двойную силу.

Он с усиленной яростью бросился вперед. Упоение сечи захватило его, и Олегова рать see прогибалась и прогибалась, распадаясь под натиском смоляи, а с другой стороны ее теснили Всеволодовы воины, где-то сбоку слышался победный клич вышгородцев.

И вот он, долгожданный миг: тмутараканцы дрогнули и побежали! Бегущий всегда скачет быстрее победителя, и войско Ярославичей не преследовало своих врагов, да и осталось их в живых не так уж много, — вся долина близ Нежатиной Нивы была уложена людьми — и своими и чужими.

И только тут Владимир узнал о том, что случилось в стане Изяслава. В разгар боя великий князь сошел с коня и подошел к своим пешцам, встал имеете с ними, полагая ввести их в бой, и в это время откуда-то сбоку выехали на них люди Бориса, и не успели пешцы поднять оружие, как один из врагов нанес князю смертельный удар в спину.

Теперь сеча закончилась. Вот они лежат рядом — дядя ж племянник — великий князь Изяслав и Борис Вячеславич, а дальше — рядами убитые киевляне, туров-цы, смоляне, тмутараканцы, среди них близкие люди Олега.

Сам же Олег исчез.

Над затихшим полем боя уже слышался властный го

лос князя Всеволода. Он приказывал везти тело брата в

Киев в сопровождении небольшой дружины, а основной

рати немедля идти назад к Чернигову.

Это было 3 октября 1078 года. Едва весть о разгроме тмутараканской рати, гибели Бориса и бегстве Олега достигла Чернигова, город сдался на милость победителей. Теперь оставалось .обезопасить Русь от шедших на ио-ыощь к Олегу половцев. Навстречу кочевникам Всеволод послал Владимира и Яроиолка, наказав братьям не искать боя, а постараться договориться с половцами миром.

Несколько дней прождали половецкую конницу на подступах к Чернигову братья, но тщетно. Кочевники так и не появились. Их сторожи промелькнули несколько раз вдалеке, да обозначили себя иоловцы несколькими большими заревами в местах, где находились приграничные поселения. Потом все стихло. Узнав об исходе битвы под Нежатиной Нивой, половцы ушли в степь.

Не задерживаясь в сгоревшем Чернигове, князья спешили в Киев вслед за телом великого князя Изяслава.

К середине октября, захоронив брата в мраморной раке церкви Богородицы, Всеволод установил на Руси новый порядок владения столами. Сам он согласно княжеской лествице сел, как старший в роде, на столе своего отца в Киеве, сохранив за собой переяславский стол. Чернигов, второй стол па Руси, был отдан Владимиру Мономаху. За ним же сохранились смоленский и ростово-суздальский столы.

Изяславовы сыновья сразу же были оттеснены в сторону: Святополк так и остался в далеком от больших княжеских хитростей Новгороде, Ярополка Всеволод вывел из Вышгорода и отправил в дальний Владимир-Волынский, придав ему, чтобы притушить обиду, некогда славный в княжеской лествице, но ныне захиревший Туров. Всех заметных князей-изгоев Всеволод собрал здесь же, во Владимире-Волынском, Ростиславичей — Володаря и Ва-силько, а также Давыда Игоревича, поместил их под надзор Ярополка.

Святославичам Всеволод тоже дал столы — за Романом оставил Тмутаракань, а Олегу велел сказать, чтобы шел княжить в лесной Муром.

После этого раздела дом Всеволода взял в свои руки все знаменитые русские города — Киев, Чернигов, Пе-реяславль, Смоленск и иные. Больше половины русских земель стали достоянием этого дома. Двадцатипятилетний Мономах волею судьбы снова обошел всех своих двоюродных братьев, став вторым на Руси князем. Его земли простирались от полоцких лесов до границы с половецкой степью. Но Владимир понимал, что теперь его злейшими врагами становились не только Святославичи, но и сыновья Изяслава. А там подрастают Ростиславичи — Володарь и Василько, мужает князь-изгой молодой Да-выд Игоревич, сын Игоря Ярославила.

Владимиру становилось страшно от этого неожиданного и тяжкого бремени силы и власти, и он попытался поделиться своими сомнениями с отцом.

Но отец весь преобразился. Теперь, казалось, в нем не осталось ничего от того спокойного, мудрого, понимающего суету всего мирского человека. Перед Владимиром был решительный, жесткий, порою коварный владыка, который вовсе не собирался упускать возможности, предоставленные ему судьбой.

Владимир понимал, что победа означала новые междоусобия, войны, кровь, клятвопреступления, и отец вставал на этот путь и приказывал следовать за ним и помогать ему.

Именно в эти дни Мономах с ужасающей силой почувствовал всю губительность княжеского властолюбия, всю гибельность безудержной жажды власти, стремления вверх через несчастья, трупы ближних, гибельность для людей, гибельность для Русской земли. Он, прошедший уже с боями от Полоцка до половецкой степи, от Чешского леса до Оки, все больше осознавал иссушающую душу, обескровливающую народ бессмысленную по сути своей борьбу. И сколько раз он, ставший уже опытным воином, бесстрашным руководителем русских дружин, в глубине сердца своего давал клятву поднимать меч лишь против иноземных врагов, но всякий раз жизнь пока опрокидывала его намерения.

Первым ответил на новый раздел Руси Роман Святославич:, князь тмутараканский. Он вышел в конце июля 1079 года к Воишо-днепровской пристани, откуда тянулись пути в Киев, Чернигов, Переяславль. Вместе с ним снова шли половцы. Теперь без их вмешательства не обходилась уже ни одна междукняжеская русская усобица. Пока Роман собирался решить свой старый спор с Вре-володом и Владимиром Мономахом, кочевники, как и прежде, разоряли русские земли, но делали это теперь на законных началах.

Роман еще только подходил к Воиню, а гонцы Всево

лода — половцы из окружения жены Анны — уже ска

кали навстречу половецким союзпикам Романа. Сам ве

ликий князь встал с войском у Переясяавля, прикрывая

город от захвата.

«Великий князь даст вам без боя что захотите, — передали гонцы хану Всеволодовы речи, — золотые и серебряные сосуды, паволоки, узорочье и чернь, ковры и прочее, что пожелаете, покиньте Романа, не то принесет он неисчислимые бедствия Русской земле, да и вам в степи не будет от него покоя».

Половцы согласились. И когда Роман двинулся со своей небольшой дружиной на Всеволодово войско, то половцы даже не шелохнулись. Тихим и сонным выглядел их стан в жаркий августовский полдень.

Киевское войско спокойно ждало подхода неприятелей, не предпринимая никаких военных действий, и Роман дрогнул. Остановив тмутараканцев, он бросился с несколькими дружинниками в половецкий стан, ворвался в ханский шатер. Хан возлежал на коврах и неторопливо при-' хлебывал из золотой чатни охлажденный в земле кумыс. Округлым движением руки он показал Роману на место возле себя, но Святославич не принял приглашения хана. Он остановился у входа и закричал:

—        Твои люди спит, а ты пьешь кумыс, когда киевское

войско уже выстроилось для боя!

Хан еще раз пригласил Романа сесть и тихо сказал:

—        Отныне нашо колепо учинило с великим князем

киевским мир и любовь.

Роман снова закричал на хаиа, обвиняя половцев в измене, напомнил, сколько золота он передавал им, сколько имения они награбили в русских землях. Хан сделал знак неподвижно стоящим у входа телохранителям. Сверкнули в полутьме шатра кривые половецкие сабли, и Роман, обливаясь кровью, рухнул^ на пушистый ковер.

~ Уберите эту бешеную собаку, — сказал хая, — бросьте его в поле, пусть кости его рассыплются там прахом.

Это было 2 августа 1079 года, а уже в сентябре месяце в Тмутаракань прибыл Всеволодов наместник Ратибор. Тмутаракань стала частью Всеволодова удела.

Вот уже несколько месяцев жил Владимир Мономах в Чернигове.

Когда он впервые приехал туда после войны с Олегом, то ужаснулся. Его встретил мертвый, обугленный город. В воздухе стоял мрачный запах гари, лишь печные трубы с сидящими на них воронами неколебимо высились в этом царстве уныния и запустелости. С чего начинать? За что хвататься? Владимир начал с главного — с устройства пострадавшего от пожара храма Спаса. Но ве успели каменщики закончить свою работу, как пришло известие, что Всеслав снова вышел из Полоцка и идет на Смоленск.

Мономах бросил Чернигов и с конной дружиной, держа в запасе поводпых свежих коней для перемены, помчался на север.

Когда он подошел к Смоленску, то увидел издали огромное пожарище: Смоленск, подожженный полочаиами, горел со всех четырех концов. Черниговская дружина бросилась по следу отходившего Всеслава и на плечах у него вошла в полоцкую землю. Мономах прошел вслед за полоцким князем Логожск, Друцк, сжигая истречные города в отместку за Смоленск, грабя и разоряя полоцкие земли. 1еперь Владимир больше не опасался Всеслава, он давно уже постиг его волчью повадку — нападать стаей на беззащитного, слабого противника и бежать, заметая следы, при первой большой опасности, не колебался он больше при мысли, жечь ли, разорять ли земли соперника. На удар он научился отвечать ударом.

Горели полоцкие селения, полнились телош имением местных поселян, а позади лежал сожженный Смоленск, а еще позади сожженный им же самим в жестокой войне Чернигов.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100