Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

ВЛАДИМИР МОНОМАХ

 

 

ЗАВЕЩАНИЕ ЯРОСЛАВА МУДРОГО

 

Неподалеку от Киева в своем загородном вышгородском дворце умирал великий князь киевский Ярослав Владимирович, в христианстве Георгий. Ему было полных семьдесят шесть лет. Начинался февраль 1054 года.

От печи, что стояла в углу одрины1, исходило ровное, спокойное тепло, скупые лучи неяркого февральского солнца осторожно пробирались сквозь узкие стекла окон, ложились на укрытые дорогими византийскими тканями стены, на ложе, где утопал в коврах и подушках усохший, холодеющий великий князь. Его впалые щеки запали совсем, и приподнятые скулы еще больше выступили вперед; некогда зоркие, цепкие, с прищуром глаза потеряли свою цепкость и властную силу и будто потухли, в них едва теплилась жизнь. Ярослав знал, что умирает. Он и приехал сюда, в свой любимый Вышгород, для того, чтобы, провести последние дни в тишине и покое, наедине со своими мыслями, рядом с любимым сыном Всеволодом, который сидел сейчас в отцовском изголовье.

На кути Ярослав попросил повернуть в сторону двора сына Всеволода. Он хотел проститься со своим последним родившимся внуком — первенцем Всеволода — Владимиром, в христианстве Василием. Этот внук был особенно дорог Ярославу, потому что родился он во искупление тех несчастий, что понесла Русь в недавней войне с Византией. В 1042 году на престол в империи встал Константин IX Мономах, который сразу же отодвинул от трона всех, кто ранее поддерживал его противников, — Михаила IV я Михаила V, и одними из первых пострада^ лж русские купцы, русский монастырь на Афоне. Пристань и купеческие склады были разграблены сторонниками Константина Мономаха, убийство русского посла переполнило пашу терпения Ярослава, и в 1043 году он послал на Константинополь но примеру Олега, Игоря и Святослава свою рать. В поход по воде двинулось двадцать тысяч человек во главе со старшим Ярославовым сыном, князем новгородским Владимиром ж боярином Вышатой Остромиричем, Князь вел в поход дружину; Вышата — прочих воев: вооруженных смердов, ремесленников. Кон-' стаитин было опомнился, попытался покончить дело миром, послав навстречу руссам па Дунай послов с подарками и мирными предложениями, но руссы продолжали свое движение. Однако Владимиру не суждено было повторить подвиги Олега. Его ждала судьба Игоря. Буря разметала и потопила многие русские корабли, и даже сам князь был вынужден пересесть в другую ладью. Но попытка греков разгромить княжескую дружину на море окончилась неудачей: Владимир разбил посланный против него византийский отряд и вернулся в Киев. Труднее пришлось воям Вышаты: выброшенные на берег, они решили добираться на родину посуху, но на обратном пути около Варны их настигло войско Кекавмена, руссы были разгромлены и пленены. Шесть тысяч: пленников Константин приказал жестоко наказать. Одним из них выкололи глаза, другим отрубили правую руку, чтобы никогда не поднимали она меч против великой империи. Ярослав готовил новый поход против греков, заслал посольства к своим друзьям в окрестные страны, прося помощи, но в это время в Киев пришли послы из Константинополя. Император обещал возместить весь ущерб, на-нееешгый русским купцам и монастырю, отпустить на родину пленных, отдать'в жены еще неженатому Яросл ву сыну, шестнадцатилетнему Всеволоду, свою внебрачную дочь Анастасию, рожденную от любовницы Склири-ны. В 1046 году был заключен мир, а вскоре в Киеве появились первые отпущенные греками русские пленники. В рубищах, седые, с темными владипами вместо глаз, с завернутыми за пояс пустыми правыми рукавами рубах брели они от пристани в устье Почайны, вдоль Подола и далее на гору, вызывая ужас и сожаление у киевлян, а потом иные из них появились в Новгороде и Чернигове, Переяславяе и Смоленске, в селах и погостах. Печаль опустилась тогда на Русскую землю. И когда, прибыв с большой свитой, императорская дочь сошла на берег, держа в руках данную ей отцом икону богородицы, ее встретили напряженным и печальным молчанием. Венчание происходило в огромной Десятинной церкви, воздвигнутой еще при Владимире сразу же после крещения Руси, а потом Всеволод с молодой женой отбыл на княжение в Переаславль.

Родился же первенец Всеволодов в 1053 году в Киеве,. потому что переяславский князь, ходивший у отца в любимцах, мало жил в своем стольном городе и больше времени проводил возле отца в великокпяжеском киевском дворце. Здесь же, во Всеволодовых хоромах, и появился на свет будущий великий киязь киевский Владимир II Мономах.

По старославянскому обычаю ему дали два имени, ж оба в честь великого князя Владимира I. Имя выбирал сам дед, великий киязь Ярослав, Всеволод же, как всегда, согласился с отцом, и уже на склоне лет Владимир Всеволодович написал в своем «Поучении»: «Я худой, дедом своим благословленным, славным нареченный во крещении Василий, русским именем Володимир». Но вопреки установившемуся обычаю мать и отец решили, кроме того, наречь его и еще одним именем, Б честь византийского деда Константина IX — Мономахом. Тогда задумался великий кяязь: слишком много бед и печалей было связано у Руси с этим именем, по потом сказал: «Пусть будет так» — вромя пройдет, уйдут в прошлое вместе с людьми сегодняшние обиды и печали. А имя византийского императора так и останется за его внуком, наследником Всеволода, и, может быть, поможет ему в нелегкой борьбе за власть со своими недругами, с властелинами окрестных стран.

Ярослав Владимирович, ведомый иод руки, вошел в хоромы, не снимая шубы, прошел в детскую, кормилица отодвинулась в сторону, и он склонился над колыбелью. Оттуда прямо и а него смотрели два совершенно прозрачных светло-голубых глаза, золотая прядка волос падала на лоб младенца. Ярослав скупо улыбнулся замерзшими, неживыми губами и повернулся прочь. В ту пору Владимиру Мономаху не исполнилось и года.

В Вьппгород Ярослав приехал уже совсем ослабевший, с саней его подняли и перенесли в хоромы. Он горько усмехнулся, сказал: «С саней и скоро снова на сатш». Никто по ответил на шутку. Немногие приехавшие с великим князем близкие бояре, старшие дружинники потупились. Все понимали, о чем говорит Ярослав. Через несколько дней его, уже неживого, вновь положат на сани, но уже погребальные, по старорусскому обычаю, и повезут в Киев, на отпевание и похороны в храм святой Софии.

Смерти он не боялся. К ее неизбежности привыкал долгими часами раздумий о судьбах человеческих, о земных делах и жизни небесной. Часто вспоминал он, как отец любил повторять слова: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль истребляет и воры подкапывают, но собирайте себе сокровища на небе, где моль не истребляет их и воры не крадут». Умом он понимал праведность этих слов и тщету всего земного, но это умом, а сердце его жило земной полной жизнью, влекло в гущу дел человеческих, и порой некогда ему было остановиться, оглянуться, подумать о всем сущем. А потом останавливался, оглядывался. Это было в те горькие минуты, когда Ярослав Владимирович терял своих близких. Так, вдруг оцепенел он, глядя на лежащего в гробу старшего сына Владимира. С ним, после смерти еще в далеком 1020 году своего первенца молодого Йяьи, связывал Ярослав многие надежды. Владимиру исполнилось едва тридцать два года, по он уже проявил себя как опытный воин — горячий до рати и в то же время рассудительный. В Новгороде, куда он был, как старший сын, послан отцом па княжение, Владимир быстро утвердил свою власть и заставил опасаться новгородских бояр-крамольников. Пять лет возводил он в новгородском детинце пятиглавый храм святой Софии по образу и подобию Софии Киевской и наконец закончил великое строительство — знак величия и мощи княжеской власти. И вот теперь молодой князь лежал в мраморной раке этого храма, еще мгновение, и лик его навсегда будет скрыт под тяжелой плитой.

Смутился тогда духом старый великий князь и прошептал про себя горестно и истово: «Все в руках божиих». В новом храме было светло и чисто, строго смотрели со стен лики святых угодников, остро нахло известью... Смерть наследника, полного сил ж надежд, потрясла его.

И еще он задумался о тщете земного, когда за два года до смерти Владимира хоронил свою старую княгиню, Ингигерду, в христианстве Ирину, дочь шведского короля Олафа Скотконуига. Казалось, никогда не изойдет сила из этой женщины. Опа пришла к нему в то время, когда Ярослав сидел еще при живом отце Владимира Святославиче все в том же Новгороде. Юная принцесса, не знавшая ни слова по-русски, обжилась па новом месте, научилась бойко говорить на незнакомом ей языке, легко разобралась в паутине семейных княжеских споров, обид, несбывшихся надежд, а главное — нашла путь к сердцу своего мужа, ожесточенного междоусобными бранями, братоубийственными войнами, клятвопреступлениями, кровью, кровью бесконечной в борьбе за власть. Честолюбивая, красивая, умная, она хотела, чтобы ее Ярослав вырвался из тесноты братнего ряда вперед, и уже при старом Владимире побуждала его отложиться от Киева, прикрывшись варяжской дружиной, вечно мятежным новгородским боярством. И чем тяжелее приходилось ему в борьбе со своими врагами — внешними и внутренними, тем желанней ему казался дом, где жена разделяла все его радости и горести и где год от года множилась его семья. Сначала Владимир, потом Анна, а далее с промежутком в три-четыре года Изяслав, Святослав, Всеволод, Анастасия, Елизавета, Игорь, Вячеслав. Она добилась своего: он стал первым на Руси, а может быть, даже и среди окрестных стран, и вот теперь Иигигерда лежит бездыханной, и ничто не может утешить ее — ни его первенство, ни успехи сыновей, ни громкие браки ее дочерей. Ушла великая княгиня, и вместе с ней ушла половина его жизни. Кажется, и есть семья и нет семьи. Изяславу тридцать, Святославу двадцать семь, Всеволоду двадцать четыре, Вячеславу восемнадцать. Все женаты, у всех дети, за всеми — княжеские столы в разных концах Руси, следят друг за другом, к кому более благоволит отец, чужие друг другу люди, соперники. Дочерей, тех нет рядом уже давно. Анна во Франции, Елизавета в Норвегии, Анастасия в Венгрии. ,   В тот,раз у гроба жены он сказал самому себе: хва-

тит, нельзя объять всего земного, жизнь быстротечна, скоро и ему собираться в последний путь, пора помыслить о душе, о том, с чем оп придет на суд божий. Но великий князь выходил из храма, и тут же дела земные обнимали его со всех сторон. И даже сейчас, приняв уже святое причастие и чувстпуи, как уходят из него жизнь, Ярослав думал не о небесном, а о земном.

Кому оставлять престол? Изжигав прост сердцем, нет в нем хитрости, дальнего расчета, ходит на поводу у своей жены — дочери польского короля Казимира Пяста Гертруды, а за ней стоят латиняне, Рим, хищная польская шляхта, которая только и мечтает вновь вмешаться в русские дела. Сегодня Казимир друг, а завтра поляки вновь попытаются вернуть завоеванные еще Владимиром ж вновь отнятые у них Ярославом червенские города. Святослав зол, подозрителен и хитер, такому ничего не сто-• ит воткнуть братоубийственный ион; в великокняжескую семью. Неохотно приезжал он в последние годы на зов отца из своего Чернигова, вокруг него с утра до вечера сидят немцы. Они прибыли в Чернигов из германских земель вместе с Одой, дочерью Леопольда, графа Штадеп-ского и сестрой трирского епископа Вурхарта, ставшей женой второго из здравствующих Ярославичей. Что ни год — Ода в Германии, а с ней к черниговскому столу все прибывает и прибывает немецкий люд. Всеволод ласков и тверд, изворотлив в делах житейских и смел в бою. Этот испокон веков через жену связан с константинопольским двором, с льстивыми греками. Три сына, три невестки из разных окрестных стран, каждая тянет мужа о свою сторону. Вячеслав и Игорь еще молоды.

И все же ближе всех был к великому князю Всеволод. Любил его отец за ласку и уважение, за спокойствие духа и ясность ума. Вот ц теперь он рядом с ним, садит на низкой скамеечке, держит в своих сухих, теплых ладонях слабеющую руку отца. Ему он передал своих самых преданных и близких дружинников, и теперь они сидели в гриднице, готовые по первому слову молодого князя поддержать его и в рати и в мире.

Потухшие было глаза старого великого князя вдруг ожили: «Потерпи, дождись старшинства... Твое от тебя никуда по уйдет, береги сына». Всеволод послушно кивнул головой, сжал слегка руку отца своими теплыми пальцами. Он понимал, о чем просит отец.

Великокняжеская старшая дружина, близкие бояре, и Иван Творимирич, и Вышата Остромирич, и Щимоа я

другие, с кем Ярослав прошел трудный и долгий л уть поражений и побед в борьбе с братьями Святополком и Мстиславом, с иноземными властелинами, с кем создал единое и мощное Киевское государство, митрополит Илларион, богатое киевское купечество, все, кому благоволил Ярослав долгие годы, только и ждали знака, чтобы собрать народ на вече, пошуметь там, выкликнуть Всеволода, передать ему власть — освятить се именем церкви в Софии Киевской, а потом чтобы все было как при отце Ярославе Владимировиче — дать отпор Бсеволодовым братьям, заставить их, как и прежде, ходить .иод киевской рукой.

Некоторые из них хмуро сидели сейчас в гриднице, ждали, чем закончится последний разговор великого князя с любимым сыном, ждали Всеволодова слова, знака, ждали своего часа. Но Всеволод помнил и то, как несколько педель назад, уже тяжко занемошив, Ярослав вызвал сыновей в Киев для того, чтобы сказать свой ряд. Несколько дней совещался тогда Ярослав с сыновьями и ближними боярами, устанавливал порядок для Русской земли. Великий князь торопился, пока жив, так устроить Русь, чтобы не пошли прахом все его труды, в которые вкладывал он жизнь с того памятного 1014 года, когда решился выступить против отца. Владимир тогда уже старел, все чаще держал около себя Бориса, сына от византийской царевны Анны, а их, старших сыновей полоцкой княжны Рогнеды и других жен (болгарьши, чехмни), бывших с ним до христианского брака, отодвигал в сторону. Первым выступил против отца снедаемый жаждой власти Святополк. Отец заточил его тогда в Турове вместе с женой — дочерью польского короля Болеслава I Храброго и ее духовником епископом Рейиберном. Поляки всерьез хотели в те дни поднять Святополка против отца, вернуть себе завоевания Владимира, и в первую очередь червеиские города. Но заточение Святополка нарушило все их расчеты. Ярослав был вторым, кто поднялся против отца. Всю жизнь младший, не имевший никаких нрав на киевский престол, он после смерти старшего Владимировича — Изяслава — и заточения Святонолка вдруг вышел вперед; отец перевел его на правах старшинства в Новгород. В его руках была сильная новгородская дружина, отряды пришлых варягов, к его услугам были деньги богатых новгородских купцов, ведущих торговлю совсем известным тогда миром. Его властолюбивые плавы поддержали видные новгородские бояре, посадник, кото-

рые давно уже тяготились зависимостью от Киева, обязанностью ежегодно досылать в великокняжескую казну две тысячи гривен. «Решайся, князь, отец твой стар и немощен, у тебя есть друзья в Киеве, Святополк в немилости, помешкаешь, Владимир всю власть передаст сыну Борису, тогда сведут тебя из Новгорода, будешь коротать дни где-нибудь на Волыни ЕЛИ В ВЯТИЧСКИХ лесах». Долго колебался Ярослав, но лотом решился. Он уже не мог жить без этого постоянного почета и ноклонения, без ощущения своей силы и власти. Он только себе одному мог признаться в том, как любил торжественный выход из своего княжеского дворца в тринадцатиглавую еще деревянную тогда Софию Новгородскую, как нравился ему вид многих людей, снимающих шапки и кланяющихся при одном его появлении. Нет, за то, чтобы сохранить все это и приумножить, за то, чтобы поставить перед собой в поклоне всю Русь, стоит решиться на безумный шаг. «Решайся, князь», — говорила и Ипгигерда. Ей, шведской принцессе, был узок простор Новгорода, ей, как и ему, нужна была вся Русь.

Л потом были неожиданная смерть отца и выступление Святополка. Старший брат решил силой утвердить свое старшинство. И если сказать по совести, то Святополк расчистил для него путь к Киевскому престолу. Он сел в Киеве после смерти Владимира и первым делом послал убийц к брату Борису, который отказался пойти на Киев во главе отцовской дружины, бывшей с ним в походе против печенегов. Его проткнули копьями на берегу Альты, когда, пропев шестипсалмие и канон, он готовился отойти ко сну в своем шатре. Другого Владимировича, единоутробного Борисова брата Глеба, убийцы Святополка зарезали на корабле на пути из Смоленска в Киев. Третьего брата, Святослава Владимировича, люди Святополка настигли в Угорских горах, куда он в страхе бежал, спасаясь от лютого брата. Теперь оставались Ярослав в Новгороде и Мстислав в далекой Тмутаракани. Мстислава не достать, да и не даст он себя так легко убрать с пути. В его руках сильная дружина, закаленная в боях с печенегами, да и сам князь смел и охоч до брани. А Ярослав не стал дожидаться Святополковых убийц и выступил на Киев первым. Много в те годы было пролито крови, Святополк водил на соперника и поляков и печенегов, Ярослав отбивался от брата при помощи наемных варягов, своей новгородской дружины и простых новгородских воев. Мстислав же наблюдал со стороны за схваткой

 братьев. И победил в конце концов Ярослав, а Святополк сгиб где-то па путях между ляхами и чехами.

Затем, когда был великий голод в Суздальской земле я когда Ярослав расправлялся в Суздале с мятежом, на который подняли народ волхвы, вышел из Тмутаракани в союзе с хазарами и касогами Мстислав и осадил Киев. Ярослав же из Суздаля помчался в Новгород, наскоро собрал там рать и вместе с варягами двинулся на Мстислава. Тогда разгромил его Мстислав при Листвине, но не пошел более к Киеву, так как не принимали его киевляне. Оставил Мстислав за собой и Тмутаракань и Чернигов с северскими городами. И долго еще страшился Ярослав идти в свой стольный город и появился там лишь тогда, когда твердо договорился о мире с Мстиславом. Но и после этого неспокойно было на душе великого князя: за сутки пути могла дойти Мстиславова конная дружина до Киева, и лить когда в 1036 году умер грозный брат, Ярослав мог сказать: теперь он один самовластец на Руси. Оставался, правда, в живых еще один брат — Суди-слав, княживший во Пскове, но и его убрал Ярослав с дороги — заточил в темницу, и до сего дня вот уже двадцать с лишним лет томился Судислав под суровой стражей.

Многой кровью досталась ему победа. Да и где доставалась легко власть! Разве у моравов после смерти объединителя — князя Святополка не дрались жестоко за власть его сыновья? Разве у ляхов после смерти могучего воителя Болеслава Храброго старший сын Мечислав II не изгнал своих младших братьев, не ослепил двух своих других родственников? Разве у чехов Болеслав Ш, всту-яив на престол, не приказал оскопить одного своего брата Яромира и удушить в бане другого — Олдржиха, и когда оба чудом спаслись от людей Болеслава и в конце концов прогнали старшего брата, разве потом Олдржих, заняв чешский престол, не выгнал брата Яромира, с которым вместе скитался по чужим краям, спасаясь от убийц Болеслава? А в Византии, Венгрии — тайные убийства, ослепления... Кровью доставалась власть тем, кто стремился к ней, и сколько таких властолюбцев гибли на этом трудном пути!

Но теперь уже не власть свою наказывал спасать сыновьям Ярослав Владимирович. Ее опьяняющую силу он чувствовал особенно остро лишь в молодые годы, а потом привык к ней как к обиходной одежде. Она стала его повседневностью в той большой и труд; эй работе по

укреплеяаю Русской земли, которой Ярослав занимался всю последующую после захвата власти жизнь. Власть связала его но рукам и ногам многочисленными обязанностями, условностями, ритуалами, И он уже не мог вырваться из-под этого тяжкого жернова, который с годами давил его все более и болое, И теперь он призывал своих сыновей, чтобы передать им весь этот груз, весь этот тяжкий государственный труд, которым ои жил все последние годы. Он боялся одного — что новая братоубийственная распря, которая могла бы начаться после его смерти, погребет под своими обломками его нескончаемые труды, его радости, его видимые успехи.

А успехи были немалые. Оя оставлял своим сыновьям в наследство Русскую землю, как понимал ее сам, как понимали его заботы те, кто был рядом с ним всо ;)ти годы, — бояре, старшая и младшая дружины, высшие дер-ковные иерархи, богатое купечество.

Вот она, Русская земля — Киевское государство — раскинулась на полсвета — от полуночных стран и студеного моря иа севере до дикого ноля, а через него до Тмутаракани на юге, от дремучих окско-волжглшх вягич-ских лесов, земель черемиси и мордвы на востоке, до границы с ляхами и до угорских гор на западе.

II все эти земли, города и столы ври Ярославе Владимировиче один за другим попадали под властную руку Киева. Гибли в междоусобной борьбе братья Ярослава, и наступило время, после смерти Мстислава, остался он один старший и единственный, не считая заточенного Судисла-ва, из большого Владимирова гнезда. Теперь не союзники-братья, а его посланцы — пять сыновей сидели на главных русских столах — в Новгороде, Чернигове, Перея-сласле, Смоленске и Владимире; не свою, а отцовскую волю, волю великого князя, исполняли они, заботясь об устроении Русской земли.

Ио не только из этих земель и столов состояла Русская земля. Главным в ней был тот порядок, за который прочно держались князья, бояре, церковники и богатые купцы. И в основе этого порядка лежало обладание землями, лесами, угодьями и постепенное, но уверенное закабаление смердов, сидевших иа этих землях, пользовавшихся этими лесами, угодьями. Вчера еще свободный человек на свободной земле, сегодня смерд оказывался под рукой  князя,  объявившего  земли иерви'   своими,  или

боярина, или дружинника, получившего от кня;т за службу и разные услуги права на эти земли, и начиналась для смерда новая, зависимая от господина жизнь, начинались платежи, дани, работы, В этот охраняемый со всея силой княжеской власти порядок входило и ведение князьями, боярами, дружинниками, церковниками собственного барского хозяйства; усадьбы киевских, новгородских, черниговских, переяславских, смоленских и других бояр, княжеских дружинников, отцов церкви охватывали всю Русь, и всюду под эти усадьбы, под барские поля брались лучшие смердьи земли. А самих смердов то силой, то за долг деньгами, семенами, скотом сильные люди заставляли работать иа своих полях, пасти свой скот, исполнять многую другую работу. Под строгим надзором управителей-огнищан шла жизнь княжеских и боярских усадеб. А рядом с боярином-огнищанином стояли его помощники — тиуны, конюхи, сельские и ратайныо старосты, следившие за полевой работой, разного рода сборщики платежей, рядовичи-мечники, ябедники, вирники и другие.

Этот порядок был для них их Русской землей, совсем иной, чем она была для смердов, закупов, холопов, и за эту Русскую землю готовы были лить свою кровь, класть свои головы и степенные, поседевшие в междукняжеских хитростях и боевых походах бояро, и младшие дружинники, лишь вступившие на путь службы своему кяязто. Все чаще раздавали земли с жившими на них смердами князья во владение своих слуг, а те, неся службу князю и обогащаясь, в свою очередь, раздавали земли уже своим слугам, вооружали их, вели в походы свои дружины, грозя при случае подняться и против дающей им руки.

В сознании Ярослава и его сыновей Русской землей были и те многие торги, что шумели по городам, и те караваны, что тянулись навстречу друг другу с разные концов земли и из окрестных стран: в Новгород двигались возы с зерном, с юга, из Волыни, по всем русским городам везли соль, и немало наживались па этих товарах купцы в голодные годы либо тогда, когда вдруг войны перекрывали пути из конца в конец Русской земли. G севера на юг шла рыба всех видов: из Киева, Новгорода и других больших городов коробейники развозиля мо весям и градам изделия искусных ремесленников, чья каждодневная п незаметная работа на городских посадах, лепившихся около княжеских детинцев, создавала славу русскому ремеслу. В окрестные страны русские гости вс:?-

ли воск, скору 1, льняное полотно, разные серебряные поделки, знаменитые русские кольчуги, кожи, пряслица, замки, бронзовые зеркальца, изделия из кости и другую разную всячину. Нередко вместе с караванами купцы гнали на продажу и челядь — захваченных во время военных походов пленников, которые высоко ценились на херсоиесском, константинояольском и булгарском рынках. В Русь же отовсюду иноземные купцы везли свои товары — из Византии наволоки2, дорогое оружие, церковную утварь, драгоценные камни, золотые и серебряные вещи, из стран Кавказа, Ирана, Прикаспия — благовония и пряности, бисер и вино, из Фландрии — тонкие сукна. Торговали русские купцы с прирейнскими городами, уграми, чехами и ляхами. Большие мыта3 собирали с этой разнообразной торговли великие князья киевские, и нужно было свято оберегать торговые пути, безопасность торговых караванов, нужно было охранять права купцов, их многочисленные и хорошо организованные общины. Сила купечества была силой ж богатством княжеской и боярской Русской земли.

Весь этот порядок освящала набирающая силу христианская церковь. К тому времени, когда Ярослав звал своих сыновей в Киев, повсюду и прочно пустила она свои корни. Правда, смерды по селам и погостам еще верили в своих старых славянских богов, слушались волхвов и ведуний, поклонялись лешим, упырям и берегиням, устраивали бесовские игрища на Иванов день 24 июня с прыганьем через огонь и умыканием девиц, но по всей Руси уже раскинула свои сети христианская церковь. В Киеве сидел митрополит — ставленник константинопольского патриарха, в других же городах — Новгороде, Чернигове, Переяславле, Ростове, Владимире, Турове, Полоцке, Тмутаракани, Юрьеве — сидели епископы, и от них тянулись нити в церковные приходы с храмами, и все крупные церковные иерархи владели землями, на которых работали зависимые люди, дворами, где трудилась под присмотром тех же огнищан и тиунов челядь. Десятая часть со всех даней и доходов еще по уставу Владимира шла в пользу христианской церкви. Пользуясь княжескими благодеяниями, богатели церковные служители, и вот уже появились первые монашеские обиталища. Прочно стояли на Киевской горе монастыри святого Георгия и святой Ирины, заложенные Ярославом в честь своего святого и святой своей жены Ингитерды — Ирины. Могучей силой становилась русская церковь, и все чаще с сомнением поглядывал Ярослав на митрополита-грока, присланного к нему из Константинополя. Через вяадыку греки знали все о делах киевских, вмешивались в расчеты великого князя, а едва он пытался урезонить их, тут же выставляли вперед свою защиту и опору — митрополита, и тот на плохом русском языке втолковывал Ярославу, что его, княжья, власть — земная, а его, митрополичья и патриаршья, — от бога и высший судья в делах земных — патриарх константинопольский. Ярослав лишь усмехался про себя, слушая эти речи. В Киеве хорошо знали, как прогоняли с патриаршей кафедры и ставили на нее византийские императоры своих людей, и не от бога, а от той же земной власти исходила власть и высших церковных служителей, но до поры до времени не хотел киевский князь ссориться с византийской церковью, и лишь когда во время русско-византийской войны митрополит выступил с осуждением Руси, Ярослав решил, что час греков на русской митрополичьей кафедре пробил.

Он призвал к себе мудрого Иллариона — священника своей домовой церкви святых апостолов в селе Берестове близ Киева — и спросил, готов ли тот принять митрополичий сан. Был Илларион истинный русин, вое мысли )>го были о благе и процветании Русской земли, об утверждении в ней порядка, поддерживаемого князьями и боярами. Незадолго перед этим в церкви Благовещения в Киеве в присутствии князя Ярослава произнес он свою знаменитую Похвалу князю Владимиру, где называл его «великим каганом» 1 и прославлял Русь, «ведомую и слышимую всеми концы земли». И тут же, обращаясь к киевскому князю, промолвил, что Ярослав не рушил устава Владимира, не умалял его благоверных начинаний, но умножал их всемерно и ежечасно.

Во время, свободное от церковных служб, любил Илларион уединяться. Он выкопал в бору неподалеку от Киева пещерку и уходил туда надолго молиться, приобщаться к богу. Слава о его подвижничестве, честности и уме давно перешагнула стены Киевского детинца, и вот теперь он стоял перед трудным выбором.

— Решайся, святой отец, — говорил ему в те дтш Ярослав, — вместе мы укрепим великое дело и церкви, и земной власти, ведь власть земная тоже дана людям от бога.

В 1051 году впервые па Руси был провозглашен митрополитом прирожденный русин. А в бывшей пещерке Иллариона посилился скромный инок Антоний, в миру южппа Антипа из города Любеча. 11 теперь Ярославу с сыновьями надо было думать о судьбах русской митрополии, о делах церковных, потому что вились около сыновей и греки, и латиняне, и немцы, а следовало укреплять дело русское.

Не одпа в тогдашнем мире была Русская земля, со всех сторон ее окружали окрестные страны. И любой властелин думал о своих боярах и дружинниках, о своих купцах, о своих и об их новых прибылях и доходах, о торгах, захваченной челяди и о горах разных товаров. Богаты и обширны были русские земли, но ох как трудно было защищать их от врагов. Силой, тол [.ко большой силой можно было держать в отдалении ляхов и угров, печенегов л торков.

Долгими годами собирали и строили киевские князья свои военные силы, чтобы дать отпор пли ударить самим на севере и юге, па западе и востоке. Ярослав вслед за Владимиром добился того, что в поход воеводы водили не только конную великокняжескую дружину, но и пеш-цев, простых Еоев из всех русских земель. Любил великий князь обозреть перед отправлением в поход свое войско. Вот сидят на конях впереди его испытанные воины — старейшая дружина, бояре и мужи, закованные в брови, вооруженные мечами, с блестящими шишаками на головах, уже немолодые, грузные, поседелые в боях, с лицами, покрытыми рубцами и шрамами. Многие из них сражались рядом с ним .еще против Святоиолка и Брячисла-ва полоцкого, Мстислава и печенегов, ходили походами на мазовшан, были с Владимиром Ярославичем во время русско-византийской войны. В мирные дни — наместники, волостели, огнищане, старейшие дружинники во время походов составляли военный совет великого князя, были его воеводами. Каждый из них приводил своих дружинников, которые шли в бой рядом со своим боярином или мужем, а далее тоже в бронях и шишаках, кольчугах, с мечами и копьями сидели на конях младшие дружинники. В мирные дни это были княжеские и боярские ключники, конюхи, казначеи; они ходили с князем на сбор дани -— в полюдье, помогали князю в судебной расправе. Здесь те в войске это были простые конные воины, которые

шли в поход под предводительством старших дружинников. А еще далее стоял полк — смерды, ремесленники, всякие черные люди, вооруженные топорами, луками и стрелами, а перед ними на коне сидел тысяцкий. Поодаль,' не смешиваясь с русскими БОЯМИ, располагались наемные отряды — то это были варяги, то расселенные в русском приграничье служилые кочевники — берендей и тор кн. Варягов интересовало одно — плата. Нет, ненадежные союзники варяги, хотя и связала Ярослава с ними судьба. Торки хороши, когда руссы добывают для пах победу, сами же они от жестокой борьбы уклоняются.

Вот уже многие годы был мир с главной державой мира — Византийской империей. Со времени венчания Анастасии и Всеволода дружба с империей крепла день ото дня. Константин Мономах старел. Из Константинополя пришли вести, что в последние месяцы почти одновременно со своим бывшим противником Ярославом импера- '. тор занемог. Его смерти ждали недруги, готовые начать ; борьбу за власть, слабеющую в руках больного императора. Восстания болгар потрясали захваченную Византией Болгарию, вся юго-запад пая часть Балкан — Македония, Эпир и далее земли шглоть до Коринфа были охвачены волнениями славянских народов и присоединявшихся к ним византийских крестьян. В 1047 году Константин молил киевского князя о помощи во время мятежа Торника. Эта помощь пришла, и император был спасен, зато теперь Ярослав совершенно спокойно передал русскую митрополию в руки русина Иллариона, и греки промолчали, а с конца 40-х годов новая опасность нависла над Византией — на востоке появились несметные полчища неведомого народа турков-сельджуков. В 1050 году их войско под предводительством Хогрил-бся захватило Багдад. Теперь на очереди были византийские владения в Малой Азии и Сирии, а тут ещо восстала союзные печенеги хапа Кегена и перешли Дунай, а патом в пределах империи появилась новая орда хана Ти-раха. И новые мольбы полетели из Константинополя в Киев. В 1053 году русский отряд бился в составе византийской армии против турок в 'Грузии, зато Ярослав уже именовал себя титулом самовластца и царя, в котором прежде в течение столетий отказывала гордая Византия своему северному соседу. II греки снова были вынуждены смолчать.

Былая вражда с ляхами также сменилась прочной дружбой. Забылись времена, когда со Свитополком про-

тив Ярослава ходило войско Болеслава Храброго на Киев, грабило русские земли, насильничало. Теперь король Казимир Пяст был другом Ярослава, а Ярославова сестра Добронега, в христианстве Мария, стала его женой, польской королевой. Пришли назад русские пленники, взятые еще при Болеславе Храбром, а по договору 1042 года Казимир навечно уступил Руси червенские города и пограничную крепость Берестъе. Но и Ярослав платил за Доброе добром. Трижды — в 1041, 1043 и 1047-м ходила русская рать на помощь Казимиру в его борьбе с мазо-вецким князем.

Был мир и с утрами. Давно забылись времена, когда Болеслав Храбрый вел на Киев в поддержку Святопол-ку, кроме ляхов, полутысячпую рать угров и когда Русь и Германская империя совместно воевали против Польши и Иштвана I Венгерского. Шли годы, н вот, уже спасаясь от преследований германского императора Генриха Ш, будущий король угров Андрей бежит на Русь и отсюда уже приглашается венгерской знатью па престол. Но возвращается он не один, вместе с ним из Киева трогается в путь его жена, дочь Ярослава Анастасия.

В последнее время помирились враги 40-х годов Ярослав и король чешский Бржетислав I. Русский монастырь святого Прокопа на Сазове полнился русскими людьми, становился местом, где читались русские книги, отсюда же привозили руссы мудрость и знания чешских летописцев.

Добрые отношения установились у Ярослава и с Германской империей Генриха III. Вместе они поддерживали Казимира Пяста, в Киеве внимательно следили за попытками Генриха овладеть итальянскими землями. Геп-рих же высоко ценил русскую военную мощь. Однако он заколебался, когда верный себе в желании породниться со всеми сильными дворами окрестных стран Ярослав Владимирович в 1043 году предложил Генриху руку своей дочери. В конце концов Генрих отказал, чем немало раздосадовал киевского князя, но уже подрастал будущий Геприх IV, и ни Ярославу, ни Генриху III не суждено было узнать, что пройдут годы и внучка киевского князя, родная сестра Владимира Мономаха Евпраксия Всеволодовна покорит сердце германского императора, рассчитывавшего, кроме того, и на помощь Руси в своей борьбе со знатью  и папой римским.

Оставлял Ярослав своим сыновьям и родственные связи с французским королевским домом. Правда, не вели-

кая это была честь — французские короли, первые Ка-петинги едва-едва управлялись со своими личными наследственными владениями, даже там, в королевском домене, они не были в полной безопасности под натиском  своевольной и сильной, располагавшей хорошо вооруженными собственными отрядами знати. Что касается фраицузских герцогов, то некоторые из них были значительней и сильнее слабого владетеля Парижа, и все же, ног-   ; да из Франции в 1049 году пришло пышное посольство     ч епископа Готье Савейра, Басцелина де Шалиньяка и Роже Шалопского с просьбой о руке княжны Ашты Ярославны, киевский князь дал согласие. Сегодня Капетип-ги слабы, но неизвестно, что будет завтра, в Париже же будет сидеть его дочь, а от нее все равно через все страны будут тянуться нити в Киев. Так мыслил Ярослав. 19 мая 1051 года в древней столице франкской империи ; Реймсе было отпраздновано бракосочетание французского ' , короля Генриха I и русской княжны Анны.

Осторожно и бережно укреплял Ярослав связи со Швецией и Норвегией. Ипгитерда надолго обеспечила ему дружбу со шведским королевским домом, из Норвегии же на Русь бежали многие неудачные принцы, и всех принимал Ярослав при своем дворе. Так жил здесь Магнус и дождался своего часа: пришли в конце концов из норвежских земель звать изгнанника на королевский трон. А потом Магнус окреп и не только подчинил своей власти своенравных норвежских эрлов, но и сумел после смерти Кнута Великого завоевать Данию. Приветили на Руси . и Гаральда Смелого — брата норвежского короля Олафа. Долго жил при Ярославовом дворе Гаральд, отсюда ходил ! воевать с наемным отрядом в пятьсот человек в Византию при Михаиле III, дрался в Сицилии, а потом, когда власть в империи перешла к Константину Мономаху и начал тот притеснять русскую торговлю и русскую церковь на Афоне, Гаральд поднялся в поход вместе с Владимиром Ярославичем, вместе с ним попал в бурю, отбился от наседавших греков и благополучно вернулся в Киев, и там новые испытания ожидали молодого норвежского рыцаря: Гаральд влюбился в юную красавицу Елизавету Ярославну, младшую дочь великого князя киевского. Но со смехом отвергала любовь норвежца Елизавета, да и зачем ей было выходить замуж за странствующего рыцаря, искателя приключений? Долго доби- ' , вался Гаральд ее благосклонности, и лишь когда стало ясно, что у него появилась возможность занять опустевтий королевский трои Норвегии, Елизавета по настоянию отца дала согласие Гаральду. Теперь она далеко, в норвежском стольном городе, королева Норвегии.

И даже степь успокоилась в последние годы правления Ярослава Владимировича. Шестнадцать войн вела Русь с печенегами только с 1015 по 1036 год, а сколько пабегов совершали печенеги прежде, еще при Владимире! И Владимир и сам Ярослав много сил и средств потратили па то, чтобы защитить Русь от их страшных походов. Мощные линии обороны создал против кочевников Владимир вдоль притоков Днепра на левобережье. Дальние крепости стояли иа Суле, где в устье реки стоял город Воипь. Если печеиеги проходили эту линию, их встречала оборона на реке Трубеж, в центре которой .стоял город Переяславль. Миновав Переяславль, кочевники могли выйти к Чернигову и Киеву. Но перед Черниговом стояли крепости по рекам Остру и Десне, а под Киевом па Витичевом броду и вдоль долины реки Стуг-ны стояли уже иные крепости. Над самым бродом была построена мощная крепость с дубовыми стенами и сигнал г.иой башней на вершине горы. Едва появлялись mv ченега па броду, как па бапшо загорался огопь и киевляне издали узнавали в наступавших сумерках о грозившей стольному городу опасности. Крепости по Стугне — Треполь, Тумаш, Василев и другие, соединенные между собой земляными валами, окаймляли великий бор, подходивший к Киеву с юга. Все они тянули к городу Белгороду, поставленному еще Владимиром, где собирались на войну с печенегами русские силы. А между крепостями от Суды до Стугны стояли курганы с дозорными, вдаль от курганов и крепостей выезжали конные сторожи. Быстро оповещали они все русское предполье о печенежских нашествиях, и тогда затворялись крепости, загорались на башнях и курганах тревожные костры, собирались по русским городам дружины и вой на отпор врагу.

Ярослав укрепил старания своего отца. Начиная с 30-х годов поставил он новую линию крепостей по правому берегу Днепра, вдоль реки Роси. И все крепости и Владимирова и Ярославова времени были заселены людьми, воинами, которых призывали сюда князья и из Новгорода, и из Чернигова, и из Ростова, и Смоленска, Спокойной жизни не обещали, ио обещали подвиги, добычу и княжеские награды, и шли удальцы па тяжкую и опасную службу, и создавал о них народ легенды и сказатшя.

Но ие только русских удальцов призывал сюда Ярослав.

Селил он здесь и служивых торков и берендеев, а в 1031 году вывел сюда пленных ляхов: нусть живут, охраняют русское порубежъе.

Страшный печенежский набег на Киев в 1036 году стал последним для печенегов. Теснимые новыми кочевниками — торками, печенеги передвинули" свои кочевгя на Запад, часть их ушла к Дунаю.

Наступила очередь Византии: их основные колена, побитые Русью, обрушились иа Подувавъе.

И теперь перед смертью размышлял Ярослав о судьбах дикой степи. Вслед за торками оттуда надвигались, как сообщали арабские и булгарские купцы, новые кочевые орды половцев. Пока они не подходили к русским границам, но торки и остатки печенежских колен в ужасе бе;кали от mix в русские иеыли.

Но ие только силу и власть бояр и княжих мужей, епископов и купцов, не только мир на границах завещал Ярослав сыновьям. Он оставлял им богато устроенные и изукрашенные города, и первый среди них, Киев, с Десятинной церковью и святой Софией, воздвигнутой ня месте последней победоносной битвы с печенегами, с Золотыми Воротами и церковью Благовещенья над ними и построенным в 30—'40-е годы новым Ярославовым городом, в котором стояли богатый дворец самого великого князя и дворцы его старших сыновей, дворец киевского митрополита, мощные крепостные валы, находились монастыри, несметное количество книг, хранимых в храме Софии, во дворце самого князя, в мопастырях; при нем начали трудиться многие летописцы и толмачи, которые переводили книги с греческого языка на русский.

А за Киевом строились и высились новыми храмами, дворцами, крепостными валами Новгород, гордившийся своей пятикуполытой Софией, Чернигов с горделивой главой Храма Спаса, Переяславль... Огромный и разнообразный мир оставлял своим детям и внукам Ярослав и хотел он, чтобы они как можно лучше распорядились этим миром и если уж во укрепили и не приумножили, то хотя бы сохранили его.

Теперь старшие Ярославичи сидели в дворцовом грид-   / нице, возле лежавшего иа широком лавке, укрытой коврами, Ярослава и слушали, что им говорил отец. А он начал с главного: достал обделанную в дорогую кожу свою «Правду русскую» и повел о ней разговор с сыновьями. «Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, принимают как предание отцов», зачитал он ям для начала из греческой хроники Георгия Амартола, которую любил и: почитал больше всех книг. Его наказ был строг: поддержать и сохранить вес то, что было записано в этой «Правде». Там каждому было положено свое: князьям, боярам, мужам, огнищанам — одно, смердам, челяди — другое. Он часть за частью читал свою «Правду», которую когда-то дал новгородцам; «Если убьет муж мужа, то отомстит брат за брата, или сын за отца, или отец за сына или племянников, а если не будет кому мстить, то заплатят 40 гривен за голову, а если будет русии, или гридщт, или купец, или ябетник, или мечник, и если будет изгой, или Словении, то положить за него 40 гривен». «Правда» жестоко карала тех, кто угрожал другому мечом, похищал чужих копой, хватал чужое оружие, укрывал бежавшую челядь, занимался членовредительством. Порядок и суд возглашал Ярослав в своей «Правде», и сыновья еще раз выслушали его мудрые речи и утвердили отцовский закон. На том совещании они договорились, что по этой «Правде» отныне будут судить людей и собирать виры ' и в Новгороде и Киеве, в Чернигове и Пе-реяславле, в Смоленске и Суздале, во всех русских землях.

«А теперь скажу о том, как будете жить досле меня, до какому ряду». Позднее летописец так записал речь Ярослава к своим сыновьям: «Вот я покидаю мир этот, сыгты мои, живите в любви, потому что все вы братья, от одного отца и одной матери. И если будете жить в любви друг к другу, бог будет с вами, и покорит нам врагов ваших. И будете мирпо жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и междоусобиях, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которую они добыли трудом своим великим, но живите в миро, слушаясь брат брата. Вот я поручаю заместить себя на столе моем, в Киеве, старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть он заменит вам меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир-Волынский, а Вячеславу Смоленск», И так разделил он между ними города, — продолжает летописец, — запретив им переступать предел братний и сгонять один гого со стола, сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай обижаемому». И так завещал он сыновьям своим жить в любви».

Но это был простой раздел городов — всю Русь разделил Ярослав между сыновьями, потому что вместе с Киевом переходил к Изяславу па нравах княжеской отчины Новгород, где уже давно сидели наместниками старшие сыновья князей киевских и Туров. Вместе с Черниговом к Святославу отходили все земли на восток от Днепра, включая Муром с одной стороны и Тмутаракань — с другой. Ростов, Суздаль, Белооэеро, все Поволжье тянуло к Переяславлю. И все земли по завещанию Ярослава должны были находиться под высшей властью киевского великого князя. Кажется, что только о любви и братском союзе сказал Ярослав в своем ряде, но со смутным сердцем слушали отца младшие после Изяслава братья. Им наказывал отец ходить под Изясла-вом. В своей отчине каждый из них — первый, но только в границах отчины, и никто из них не может посягнуть на границы другого брата и на его власть п не может, помимо старшего брата, подойти к киевскому главному столу. Это был не иросто ряд сыновей одного отца, но князей, которых Ярослав выстроил строго по старшинству друг за другом и строго по столам. Изяслав оставался первым среди них не только как старейший, но и как владелец киевского стола, имеющий право потребовать от братьев службы Киеву во имя всей Русской земли.

Слишком много котбр испытала Русь во времена братоубийственных войн при Владимире и Ярославе, и теперь великий князь хотел, чтобы его дети и внуки строго соблюдали установленный им ряд.

Сыновья обещали больному отцу, что станут исполнять все, что он наказывал им, утешали его. Потом разъехались по своим отчинам. С отцом остался лишь Всеволод, и теперь, смотря на своего третьего сына, вспоминая внука с именем Мономах, Ярослав думал последнюю тяжелую думу. Он мог бы оставить престол Всеволоду мимо простоватого Изяслава, и его дружина поддержала бы третьего Ярославича. Это дало бы тому старшинство по столу сразу и помогло бы в дальнейшем занять престол его сыну мимо стрыев ' и двоюродных братьев, но

сделать так значило бы поднять против Всеволода Святослава с его Черниговом, Муромом, Тмутараканью, выстудит и Всеслав Полоцкий, остался бел стола сын умершего Владимира Ростислав. Кто возьмет верх — неизвестно. Нет, пусть Всеволод ждет очереди, пусть восходит ii киевскому престолу лестницею и пусть лествицего передаст свой стол своему первенцу Владимиру княжпЧу с голубыми глазами и золотой прядкой на лбу.

—        Обещай мне не преступать ряд, — еще раз повторил Ярослав.

—        Обещаю, отец, — сказал Всеволод.

Великий князь умер па следующий день, в первую субботу Федоровского поста.

Всеволод убрал тело отца и возложил покойника, как ш говорил Ярослав, на погребальные сани, Длинная вереница людей — бояр, младших дружинников, попов, певших песнопения, — двинулась нешимет от Вышгорода к Киеву, и пришли они: к святой Софии. Там после отпевания Ярослава положили в мраморную раку, а на стене храма написали об успении русского царя.

Через несколько дней Изяслав занял великокняжеский дворец, а Всеволод вместе с женой и годовалым Владимиром Мономахом двинулся в Переяславль. Вместе с ним в скорбном молчании ехали старые Ярославо-вы бояре, не захотевшие служить новому киевскому князю.

Шумно было в этот деиь в переяславском детипце. Маленькому княжичу Владимиру Всеволодовичу Мономаху исполнилось три года.

С утра к великокняжескому двору из соседних хором, что размещались здесь же в, детинце, потянулись бояре и дружинники — все в боевом одеяшш, посверкивая металлическими шлемами и бронями, радуя глаз яркими султанами и разноцветными плащами, накинутыми на плечи поверх блистающего металла. За ними тянулись жены с детьми, разряженные в дорогие византийские ткани, отделанные мехом лис и горностаев. Вскоре площадь перед великокняжеским крыльцом была запружена народом: все ждали выхода князя Всеволода с жешж и детьми — дочерью Янкой и трехлетним Владимиром.

Первым вышел на крыльцо Всеволод, за ним появилась княгиня, держа за руку Владимира, далее рядом с кормилицей шла Янка,   а на ней   Владимиров   пестун,

дядька, не отходивший ни на шаг от маленького княжи

ча. Тут же над крыльцом подняли княжеский стяг, а к

крыльцу два богато наряженных конюха подвели невы

сокого смирного конька, покрытого расшитым золотом

чепраком под небольшим, отделанпым красивым узором

седлом.

Сегодня, в день трехлетия,   маленького   княжича до         | древнему обычаю должны были посадить на коня, с чего и должно было начаться его обучение ратному делу.

Владимир стоял рядом с матерью, смотрел на колыхающуюся яркими цветными пятнами площадь, на всех этих веселых, улыбающихся людей, на живого, а не игрушечного конька, и сердце его замирало от сладкого i восторга. Неужели и он, так же как отец, как его дружинники, станет скакать на коне, размахивать блистающим мечом, стрелять из лука. Его щеки порозовели, глаза от волнения стали совершенно синими.

Так началось первое учение маленького княжича.

Шли месяцы и годы, и теперь часто они вдвоем с пестуном да еще с кем-нибудь из младших отцовских дружинников выезжали до полудня из детинца за княжеские ворота, пересекали окольный град, где жили переяславские торговцы и ремесленники, и оказывались в чистом поле. Перед ними расстилалась ровная ковыльная степь, и не было ей ни конца ни краю, уходила она туда,

где небо смыкается с землей. «Вот там торки, — показывал пестун в одну сторону, — а вон там половцы», — и он показывал в другую, но не видел Владимир ни тор-ков, ни половцев, а лишь одно бескрайное поле...

К сени годам Владимир уже хорошо знал историю этого дикого ноля. Перед сном пестун рассказывал ему, как в древние дни его прадед Владимир Святославич: сошелся здесь в смертном бою с печенегами.

Застыв, слушал маленьким. Мономах рассказ старого воина, а тот продолжал: «Вот в этом месте, где победили руссы печенегов, и заложил киевский князь нынешний Переяславль... А было это в 6499 ! году от сотворения мира».

А в другой раз рассказывал пестун, как сразу же по смерти великого князя Ярослава Всеволод, оставив в Киеве жспу и годовалого сына, поспешил в свой стольный город, потому что принесли ему гонцы весть о двмжении на Переяславль торков. В февральскую стужу вышел Всеволод к городу Воиню, к устью реки Сулы и там в жестоком бою и разгромил их, и бежали торки невесть куда.

Но на этом не кончились несчастья того печального года. К лету Всеволоду пришлось еще раз взяться за оружие. К тому времени он вывез семью из Киева. Едва подсохли дороги, как княжеский двор с боярами и дружиной двинулся в Переяславль. В Киеве остались лишь Всеволо-довьт тиуны, которым надлежало блюсти княжеский дворец п сола со смердами, закупами и рядовичами, работавшими на княжеской пашне.

Но, едва разместились князь, княгиня и дети во дворцовых покоях, как новая весть пришла с дикого поля: от Змиеных валов прискакали гонцы и рассказали, что сторожи увидели в поле несметные полчища неведомых людей — не печенегов, ке торков, не берендеев, которые ве-жами двигались в сторону Переяславля. А вскоре, спасаясь от нашествия, сошлись в Переяславль все полевые до-зорники, и застыл город в тревожном ожидании.

Всю ночь не смыкали глаз воины на крепостных стенах Окольного города и детинца и наутро увидели кочевников. Те двигались неторопливо, их кибитки и коппые отряды покрыли всю степь. Медленно подошли их сторожи к городским воротам. А потом появился гонец от их князя Болуша и вызвал для разговоров Всеволода. Переяславкип князь, пе таясь, с малой дружиной выехал навстречу Болушу, и они встретились на берегу Трубежа. Через толмача Болуш сказал, что зовут его народ половцами, что они не враги руссам, а воюют лишь с торками, которых гонят в сторону заката солнца, что хотят они владеть диким полем, где имеется вдоволь пастбищ для бесчисленных половецких коней. В знак мира и дружбы протянул Болуш переяславскому князю лук, колчан со стрелами и аркан — оружие половецкого всадника, а в обмен получил от Всеволода меч, щит и копье. Хмуро сидели вокруг Болу та иа конях ближние его люди, вглядывались в лица руссов, осматривали переяславские валы, ворота, подходы к городу.

Руссы, в свою очередь, смотрели с тревогой на угрюмых черноволосых всадников, на их невысоких лохматых лошадок, ва великое множество этого нового народа, ио-доптодшего к переяславским стонам, и смутно было на душе у руссов. Каждый из них понимал, что нового, неведомого еще врага наслал бог па Русскую землю, и не на год, не на два, а на долгие и тяжелые годы. И был это первый приход половцев па Русь.

Рассказывал пестун, и тревогой сжималось сердце маленького княжича. Он знал, что с тех пор больше не выходили Б русские пределы половцы, по сила их множилась год от года.

...Едва малая копная дружина выехала за валы Окольного града, как разговор между всадниками постепенно стих. Впереди ехал боярин Гордята, за ним дружинники в полном вооружении иа сильных и быстрых конях, следом рядом с Владимировым пестуном два отрока — Владимир Мономах и сын Гордяты — Ставка Гордятич, друг маленького княжича, а за ними снова вооруженные дружинники. В этот день Владимир захотел посмотреть Змие-вы валы, что испокон века охраняли Переделав ль от набегов печенегов и берендеев, торков и вот теперь полов-дев.

Весело было утром в диком поле. Кажется, никого кет вокруг, а иоле полнилось самыми рал-шми звуками.- Тут и жаворонок ттоет, и птахи какие-то невидимые подпевают ему, и суслики подсвистывают, кажется, что слышен даже тихий шелест еще не выгоревшей на солнце молодой-майской травы. Светло и празднично летним днем в диком поле, как в просторной и теплой горнице. Мирное и безмятежное лежало оно перед всадниками как ровный зе леный ковер. М весело и светло на душе было у мал ел ькето княжича. Хотя суровы и молчаливы были соцровож-.дающие его отцовы дружинники, хотя и предупреждал «го боярин Гордята, что опасная эта затея — ехать к валам в эти дни, когда половцы в любое время могуг выйти к рекам Трубежу и Альте, но Владимир упросил отца отпустить его. Сколько уже раз слышал княжич рассказы и былины о лихих схватках с кочевниками на южном русском порубежье, о страшных сечах и смертных единоборствах, и неизменно в этих рассказах и былинах упоминались таинственные Змиевы валы, которые стояли на страже Русской земли.

Уже час с лишпям двигался отряд по степи, солнце подходило к вершине неба, когда дружинники заметили скакавших в их сторону во весь опор двух конных. Вот всадники подъехали ближе, остановили коней и долго вглядывались в приближавшийся отряд, потом будто осмелели и снова пустили коней быстрым бегом. Разом ПЙ-сторожились дружинники, схватились за мечи, вздрогнул сердцем и Владимир Мономах: а вдруг это .враги, половцы, их передоная сторожа, вот сейчас исчезнут они, рас-тнп|шт(*!1 с]м',ч,и этой трапы и Плидпо-голубого неба, и от> туди, где HI'MJIH «плотную подходит к шюу, поносится на mix iiojiotiduimn поиски. No нет, тревога оказалась напрасном — Плеснули ни еолицо русские шишаки, дрогнули за шиной: у копных па легком ветру полотняные пакидкя. То были переяславские дозорщики со Змиевых валов. Они стояли в стороже па одном из насыпапных между валами курганов и несли свою дозорную службу.

На вопрос Гордяты — далеко ли до валов, они махнули руками куда-то в сторону неба и сказали, что это совсем рядом, что они проводят их. И отряд снова двинулся в путь.

Змиевы валы выросли перед всадниками совершенно внезапно. Еще несколько минут назад перед ними было ровное поле, и вдруг оказалось, что прямо перед ними, и справа и слева от них, уходит в необозримую даль невысокий вал. Кажется, вовсе невелик он, но конному воину невозможно въехать на его крутые бока. Хочешь перейти через него — спешивайся, карабкайся вверх, а коня оставляй' внизу. Так и останавливались перед Змцевыми валами кочевники или обходили их, но много сил отнимали у них эти обходы. Огромными дугами охватывали валы переяславское порубежье с востока. На юге они упирались в берег Днепра, а па севере в берег Трубежа. И если прорывались степняки через старинные укрепления, ностазлонные по Суле и Остру, то неизбежно выходили к Змйе'-вым валам и там останавливались.

Этих заминок и хватало переяславским сторожам, чтобы донести грозную весть о выходе степняков до переяславского князя. Из Переяславля же мчались гонцы в Чернигов и Киев, оповещая Русь о грозной опасности.

Владимир смотрел на иссеченные времепем буроватые склоны валов, прикрытые кое-где жиденькой травкой, на уходящее за валы дикое поле, на молчаливых дружинников, на седого боярина Гордяту и покрытое шрамами лицо своего пестуна, не раз дравшихся с кочевниками на переяславских просторах, и его маленькое сердце наполнялось спокойствием и гордостью.

— Ну что, княжич, насмотрелся на сырую землю, — усмехнулся старый боярин. — Смотри, смотри, вырастешь, и тебе придется здесь испить свою ратную чашу.

Обратно скакали быстро — нужно было попасть к обеду.

А вечером пестун рассказывал Владимиру новую былину про великие подвиги русских богатырей, про их неуемную силу. В воображении княжича вставали пс-сгибаемый Илья Муромец, хитроумный Алеша Попович. Затаив дыхание слушал он о смертельной схватке богатыря Ильи с Подсокольником.

Кончал свой рассказ пестуй, и княжич долго еще сидел с зарозовевшими щеками, вспоминал про страшную битву сказочных богатырей.

Тихо шли дни в Персяславле, было спокойно в диком поле. Князь Всеволод долгие часы проводил за книгами, любил читать Священное писание, греческие хрониконы, особенно историю монаха Георгия, наполненную многими событиями и людьми. Прилежно учил Всеволод и различные языки. На склоне лет Владимир Мономах вспоминал, что его отец, не выезжая в иные страны, сидя дома, выучил пять языков. Особенно хорошо освоил оп греческий; свободно мог говорить с половецкими ханами на их языке.

Владимир часто прибегал в хоромы отца, смотрел, как тот сидел, склонившись над старыми свитками, внимательно вглядывался в бегущие перед ним строки, как брал в руки огромные тяжелые книги, застывал над ними на долгое время. Когда сын подходил к нему, он, не отрываясь от чтения, гладил его по льняным волосам. Спокойна и ласкова была отцовская рука. За все время, что Владимир помнил отца, тот ни разу не прикрикнул на него, не сказал грубого слова.    Кротостью и лаской воспитывал

Всеволод сына.

В хоромах матери царили изящные восточные ткани и пахло византийскими благовониями, мозаичный пол был устлан пушистыми хорезмийскими коврами, и здесь, как и у отца, были книги, греческие книги. Муть не каждый год с константинопольскими караванами из Византии доставляли молодой княгине все новые и новые сочинения греческих хронистов, церковные книги. Владимир любил . сидеть возле матери прямо на ковре и слушать, как кто-нибудь из ее греческой свиты тихо и спокойно читал страницу за страницей на малознакомом певучем языке, а мать внимательно слушала и вышивала узор за узором.

А потом он выбегал на площадь перед дворцом, мчался дальше, и пеступ едва поспевал за ним. Княжич бежал к переяславским валам, которые в последнее время, после появления под городом половецкой орды Болуша, начал подновлять князь Всеволод.

Иногда пестун предлагал Владимиру поехать и посмотреть красу неописуемую. Они седлали коней и ехали п.о окрестным дубравам. Они ступали по мягкой, мягчо всякого ковра, траве, смотрели в прозрачные озера, пили воду из родников, что пробивались сквозь земную толщу к свету, лежали па лесной опушке и смотрели в летнее бледно-голубое небо

Так и шли дни молодого княжича — между ученостью и лаской отца, тихим греческим чтением в хоромах матери, среди дивной красоты родной земли, которую былины населяли прекрасными и чудными людьми, и эти люди побеждали все злое и неправедное. Сияли светом и радостью глаза маленького княжича, безмятежно и благостно было у него на душе каждый день от утра до ве-

Когда Владимиру исполнилось семь лет, его, как и всех княжеских и боярских детей, отдали в учение. В княжеский дворец явился поп одпой из первых в Переяславле церквей — святого Михаила. Церковь была деревянная и ветхая; давно уже переяславский приход нуждался в большом каменном соборном храме, но так шла жизнь, что поначалу Переяславль был на опасной печенежской окраине, и все силы Владимир л Ярослав клали здесь на устройство городовой крепости и полевых креностиц, и лишь после 1054 года, когда Ярослав установил в Переяславле самостоятельный стол своего третьего из живых сыновей, молодой Всеволод увидел, сколь неказиста и бедна была главная церковь Переяславского княжества.

Князь Всеволод и княгиня Апастасия долго беседовали с лоном, поучая его обращению с княжичем. Всеволод передал попу некоторые из своих книг на славянском языке, а княгиня положила перед ним греческие книги, чтобы учил княжича не только славянскому чтению и письму, но и греческому.

Когда князь и княгиня удалились, поп ласково но-смотрел в настороженные голубые глаза княжича и сказал: «Ну, чадо, садись па лавку, начнем понемногу». Он развернул чистый пергаментный свиток, достал тонко отточенное гусиное перо и небольшую глиняную чашу с темной краской и вывел первую букву.

С сестрой Никой Владимир встречался все реже. Она проводила почти все время в хоромах матери, та сама учила ее греческому языку, а славянскому же чтению и письму обучал Янку другой поп Михайловской церкви. Остальное время Янка либо училась вышиванию, либо гуляла с боярскими дочерьми во дворцовом саду. Янка росла деятельная и пылкая. Ей было тесно в тихих материнских хоромах, она рвалась в мир, полный чудных дел и разных людей, и не раз говорила брату, что ей тоже хочется учиться ездить на копи, стрелять из лука, читать про Александра Македонского, о котором ей столько рассказывал Владимир, но такое обучение пе полагалось для дочери князя, и Янка смиряла свою гордость, молчала, тихо завидовала брату и снова склоняла русую голову пад Священным писанием и вышиванием.

В большие праздники   княжеская семья выезжала в

Киев. К этому дню в Персяславде готовились заранее.

Сначала Всеволод посылал в стольный город к великому

князю Изясдаву своих гонцов. .Следом выезжали кпяже-

ский тиун, которому надлежало вместе с киевскими людьми князя Всеволода приготовить Всеволодов дворец к приему княжеской семьи, а после отъезда тиуна в Киев под охраной младших дружинников отправлялись телеги с княжеским добром — Всеволод любил, чтобы под рукой всегда были любимые вещи — и сосуды, и книги, и разная одежда для выходов, охоты и пребывания в своем доме, в путь отправляли даже псов и охотничьих соколов. И лишь тогда к Киеву трогались княжеские возки.

Владимир надолго запомнил свой первый приезд в Киев. Город вскинулся перед ним огромный и неожиданный, вознесенный на высокие горы, обложенный со всех сторон слободами, округкенный могучими валами со сторожевыми башнями, а над всеми этими домами, башнями и валами красовались в голубом небе купола Десятинной церкви и святой Софии. Там около Софии был великокняжеский дворец и хоромы митрополита, там же начиналось великое княжество Киевское. Но все это Владимир увидел лишь на следующий день, а пока же возки проехали поодаль и остановились около небольшого дворца, выстроенного для Всеволода еще великим князем Ярославом.

Владимир осторожно вошел в незнакомые хоромы, пахнувшие запустением, огляделся. Здесь ему предстояло жить несколько недель, семья Всеволода собралась в Киев па долго.

К заутрене в храме Софии был большой сбор — па хорах собралось все Рюриково княжеское древо. Впереди встал великий князь Изяслав Ярославич со своими домочадцами — жепой, сыновьями, Мстиславом, Свято полком, Ярополком, дочерью Евпраксией. С правой руки от него расположилось семейство второго Ярославича — Святослава — рядом с ним стояла его княгиня и четверо сыновей, почти погодков, — Глеб, Олег, Давыд, Роман. Слева стоял Всеволод с княгиней и детьми — Владимиром и Янкой. За тремя старшими Ярославичами теснились, выглядывая из-за плеч первого ряда, другие сыновья Ярослава, их княгини и дети. Владимир впервые увидел вместе всех Ярославичей.

Изяслав был величав и спокоен, молился пе торопясь, с достоинством. На его челе порой появлялась благостная улыбка. Святослав же не спускал глаз со своих братьев, следил, чтобы пе выдвинулся кто из них вперед к перильт цам хоров. Его холодный, цепкий взгляд схватывал и людей, теспивпшхея внизу и глядевших че столько в сторону алтаря, сколько на княжеский Ярославов корень, и стоявшего во втором ряду племянника — Ростислава Владимировича, пытавшегося из-за спин старших князей хоть на пядь, но продвинуться вперед, и Изяславовых сыновей; и маленького Владимира, который был едва виден за складками пышных парчовых одежд отца и матери. Сам же Святослав будто невзначай, каждым поворотом тела все ближе подвигался к перильцам и был теперь уже хорошо виден всем прихожанам — невысокий, с одутловатым, бесформенным лицом, приплюснутым носом и беспокойными, ненасытными глазами. Вместе с ним подвигались вперед и его дети — Святославичи; они дерзко смотрели на Мономаха, будто он чем-то задел их, обидел. Изяслав покосился на брата, который уже на полсажепи вышел из первого ряда, и, ничего не говоря, снова углубился в молитву.

И после, на пиру во дворце великого князя, где дети поначалу сидели рядом со взрослыми, Владимир чувствовал разлитые в гриднице напряжение и тревогу: что-то происходило между детьми и старшими внуками Ярослава Мудрого. Там, в Пореяславле, Владимир не чувствовал этого напряжения: о своих братьях и племянниках князь Всеволод говорил мало и глухо, а при детях вообще не касался их имен. Здесь же вдруг все они предстали перед взором маленького Мономаха, и он почувствовал, что некоторые из родственников вовсе не являются истинными

друзьями его отца и его самого. Тяжелые взгляды бросал на пего быстро захмелевший бывший ростовский, а ныне Владимир о-в о льшский князь — белокурый красавец Ростислав Владимирович. Черниговский князь Святослав все время обращался к великому киязю Изяславу с какими-то непонятными, неясными словами, от которых Изяславу было явно не по себе. Всеволод настороженно молчал. Упоминались княжеские столы в Новгороде, Ростове, Владимире-Волынском, Смоленске.

Лишь на следующее утро боярин Гордята открыл Владимиру немногое из того, что волновало князей в хмельном застолье. Он пришел к княжичу, когда тот готовился к копной прогулке, положил руку на плечо: «Пойдем, княжич, погуляем, отец велел рассказать тебе кое-что».

После этой беседы впервые в душе Владимира были нарушены та стройность и спокойствие, которые царили в ней с тех самых пор, как он помнил себя.

Ростислав враг всем, сказал тогда старый боярин. Сын старшего Ярославича — Владимира, Ростислав не получил стола своего отца — Новгород: после смерти Ярослава братья свели его в Ростов, который испокон веков вместе с Суздалем тянул к переяславскому столу, а в Новгород Изяслав послал своего посадника Остромира. Великим князь сам приехал в Новгород вместе с новым посадником, сместил там людей своего покойного старшего брата, которые стояли за Ростислава.

Тогда Новгородом прочно овладел киевский князь, а обиженного Ростислава посадили в Ростов и Суздаль, па которые мог в любую мипуту предъявить права переяславский князь Всеволод. Он только и ждал, чтобы сын поскорее подрос, чтобы можно было послать его на север, закрепить за собой ростово-суздальские зомли. Потому так мрачно смотрел на Мономаха князь Ростислав.

Потом освободился смоленский стол, умер Вячеслав Ярославич, одип из тех, кому завещал великий князь перед смертью все киевское княжество. Ростислав было метнулся в Киев, чтобы выпросить у великого князя более почетный Смоленск, нежели далекий и потерянный в вятичских лесах Ростов. Но нет. В Смоленск свели и:! Владимира-Волынского младшего Ярославича — Игоря. Но совсем недавно умер и Игорь. Несчастливым стал смоленский стол для младших Ярославичей.

И снова смоленский стол прошел мимо Ростислава:

Изяслав отправил племянника во Владимир-Волынский,

на вепгеро-польское порубежье;

Теперь смоленский стол свободен, Изяслав послал туда своего наместника. Но такое усиление киевского князя вовсе не по нутру Святославу черниговскому, князю Всеволоду, да и полоцкий князь Всеслав недоволен тем, что с севера, юга и востока его прочно сдавили владения Изяслав а. Освободился и ростово-суздальский стол. Сейчас там сидит наместник Всеволода, но вот-вот подрастет он, Мономах, и тогда отец отправит его на север. А дока же па Ростов и Суздаль нацелились и старшие сыновья Изя-слава, и Святослава, которым уже исполнилось по двенадцать лет, и они вступили в тот возраст, когда отцы берут княжичей в первый доход и дагот им первые столы. Потому так дерзко смотрели старшие Святославичи — Глеб и Олег — из-за спипы отца на Владимира.

Седой же старец, как сказал боярин, был самым старшим из всей Ярославовой семьи, родной брат покойного великого киязя — Судислав. Племянники выпустили его на темницы, куда посадил его Ярослав и где он просидел диадцат!. четыре года. И в;шли с пего клятву не вмеши-iwm.cji и мирские дела и принять схиму. Теперь Суди слав  к Moiiiuircrniy, д.чл пего уже отвели келью в  монисты pr; не пч'одпл nmvrpa он навсегда оста-нит княжеским Д1К1|М.'ц и сппо место на хорах святой Софии.

И.шдимир слушал, а боярин продолжал неторопливо готфмть, и княжич вдруг понял, что отец решил начать его шише, более серьезное, чем прежде, обучение. На следующий день разговор возобновился, но теперь боярин перешел с дел междукняжеекпх на дела иных государей. «Ляхи — наши самые близкие соседи, — говорил боярин. — С ними прадед твой и дед и воевали, и мирились, исего там хватало. Король Казимир был друг Руси, яе-давно он умер, и как повернутся к Киеву его сыновья — сегодня никто сказать еще не может».

Гордята рассказывал, что после смерти отца в 1058 году сыновья польского короля — Болеслав, Владислав и Мешко — разделили по отцовскому завещанию, как и на Руси, землю между собой. Сейчас они живут мирно, но неисповедимы пути господин, — все люди, а власть кружит человеку голову, долго Jin будет мир между братьями...

В уграх продолжается большая распря. Королем стал Бела I. Тетка Владимира Мономаха, бывшая венгерская королева Анастасия Ярославна, которую с таким "начетом провожали в угры еще до- рождения Владимира, бежала из тамошних земель вместе со своим сыном Шаламаном и ого женой. Беглецы укрылась во владениях германского императора Генриха IV, враждовавшего с Белой I. И тут же в Киев к кпязю Изяславу явилось посольство из германских земель: Генрих IV. просил Русь помочь в борьбе с Венгрией. Немецкие лослы откровенно говорили Изяславу, что он должен вступиться за честь родной сестры. Однако Изяслав не торопился защищать сестру. Русь и угров нздровле связывали узы дружбы и любви, кто бы ни был на венгерском столе. И сегодня в Киеве были уверены, что мир и любовь с королем Белой сохранятся. А сестра... что ж сестра, когда приходится думать о всей Русской земле, о ее силе, мире и покое. Император Генрих далеко, у него свои дела, свои враги, а угры вот они, под боком, рядом с Владимиром-Волынским, Перемышлем, Теребовлем.

Германские послы уехали ни с чем, Русь не выступила против короля Белы.

И еще другие соседи — лукавьте и упорные греки стараются втянуть Русь в борьбу с папой римским.

Еще в 1054 году, через шесть месяцев после смерти великого князя Ярослава, в Константинополь явились ло-гаты паны во главе с кардиналом Гумбертом и положили иа алтарь константинопольского храма святой Софии отлу-чителытую грамоту. Отныне иапа проклинал византийских отступников, которые пе только отошли от истинных канонов веры и погрязли во всевозможных ересях, но и перестали признавать церковное главенство его, папы римского.

В ответ в том же храме Софии была возглашена анафема папским легатам. Раскол западной и восточной церкви, который давно ун-те подготавливался всеми делами и константинопольского патриархата, поддержанного императорской властью, и римского понтификата, отныне состоялся окончательно.

И теперь на Руст, зачастили посланцы из Византии с просьбой поддержать патриархат п битве с папой, а из Рима тпли увещевания на Русь, просьбы присоединиться в борьбе с отступниками от истинного лона христианской церкви.

Пока был жив Илларион, русская церковь с прохладой смотрела на эту распрю папы и патриарха, но теперь Илларион мертв, а новый митрополит Ефрем-грек, выходец из Константинополя, с утра до вечера печется об интересах" патриархата. Но вправду говорят, что духовные

пастыри лишь пасут христово стадо, а само оно принадлежит не им, а мирской власти. Изяслав с братьями давно ркшил не вступать в борьбу церквей и, если можно, пользуясь этой распрей, еще более возвысить силу и неза-иисимоетъ киевской митрополии. А грек? Ну что ж, грек пускай говорит что хочет. Давний союз с Константинополем эти разговоры лишь укрепляют, а все остальные дела решаются не в киевской Софии, а в великокняжеском дворце.

Мономах слушал боярина и вспоминал, что мать-византийка тоже говорила ему об истинности греческой веры и неправедности веры римской. Обо всем остальном она молчала, видимо, считала сына еще несмышленым. И только теперь, после рассказа Гордяты, Владимир стал понимать, что мать давно и упорно возбуждала в нем не- , пависть к латинянам.

Прошли праздники, торжественные стояния в Софии, пиры, охоты, и Всеволод с семьей стал собираться обратно в Переяславль.

Перед отъездом князь отправился к святым угодникам Антонию и Феодосию помолиться, очиститься душой, выслушать их мудрые речи. Сыну он сказал: «Поедешь со мной, посмотришь, как жикут и мыслят люди, ушедшие от . суеты мирской и посвятившие себя богу».

И пот они, отец и сын, стоят словно простолюдины в тесной, пахнущей сырой глиной пещере, а перед ними на лавке, сколоченной из неотесанных досок, сидит игумен Печерского монастыря Феодосии. У него седые волосы, коричневое, прорезанное глубокими морщинами лицо и светлые, ясные как у младенца глаза. Он сидит спокойно, и его худые руки недвижно лежат на коленях. На нем простая одежда из грубой шерсти.

Отец и сын встают перед ним на колени, и Феодосии молча кладет руки на их головы, и так они стоят перед . ним некоторое время, потом встают и садятся рядом с игуменом.

Тот говорит, что отца Антония они увидеть не смогут вот уже вторую неделю он молится п одиночестве в дальней пещере, но показывается ни ему, Феодосию, ни монастырской братии, монахи приносят Антонию лишь кусок хлеба и кружку воды — тем и живет преподобный.

Владимир в свои небольшие годы уже много был наслышан о духовных подвигах печорских отшельников и теперь во все глаза смотрел на игумена.

И об Антонии, и о Феодосии рассказывали удивительные истории, которые поражали маленького княжича, и он нередко вспоминал жизнь того и другого и плакал от жалости к ним и умиления.

Во все глаза смотрел маленький Мономах на чудесного игумена, а тот вел неторопливую беседу с князем Всеволодом и говорил вовсе не о божественных делах. Игумен просил рассказать ему, в мире ли живет Всеволод с братьями-князьями, спокойны ли торки и не пора ли нанести поганым удар; что думает князь о полоцком властелине Бсеславе и можно ли его позвать с собой в поход в дикое поле; как ведут себя половцы и где нынче кочуют они. Дивился Владимир такой осведомленности игумена, и казалось, что совсе не о нем, бежавшем от мирских дел, ходили по Руси рассказы.

В раздумье ехал Всеволод от игумена. Тот ясно ему сказал, что надо собираться в дикое ноле, что Изяслав давно уже хочет нанести удар торкам, навеки освободить от их набегов русские земли и надо помочь киевскому князю, что он, Феодосии, очень надеется иа его княжескую помощь и даже, если Всеслав полоцкий и Святослав черниговский не пойдут в поход, то пусть киевский и переяславский кттязья двинутся в поле со своими ратями.

Едва Всеволод волю л в свои хоромы, как за ним прибыл гонец от великого князя.

Изяслав повел с ним речь о том же, о чем еще пас назад говорил игумен Феодосии, — о совместном походе против торков. Братья условились действовать заодно, послать гонцов к Всеславу и Святославу.

Все лето 1060 года сносились князья гонцами и лишь к осени наконец договорились о походе. С севера в кош-том строю и на ладьях по Днепру двинулись рати великого князя Изяслава и Всеслава полоцкого; отдельно по берегу шла дружина Изяслава и отдельно дружина Всеслава. У впадения реки Трубеж в Днепр их ждали дружины Святослава черниговского и Всеволода переяславского. Впервые после смерти Ярослава Владимировича вся Русская земля поднялась в поход против кочевников. В киевском войске шли также дружины из Смоленска, Турова и Владимира-Волынского, в черниговском — воины из Тмутаракани и Мурома, в переяславском — отряды из Ростова, Суздаля и Белозора. Давно уже не собирала Русская земля столь большого войска.

Владимир вместе с матерью, сестрами провожал дружину с княжеского крыльца, а потом смотрел из окна терема; как двурядион лентой выехали воины из город-

ских ворот и двинулись в сторону Днепра, и. сразу тревога застыла в городе, стихли по боярским домам веселье и застолья; в каждом доме молилась за успех русского войска. И в княжеском дворце как будто стихла жизнь, мать молилась в своей половине, а около нее, упершись коленями в пушистый ковер, молился маленький Владимир и повторял вслед за матерью: «Боже, спаси пас, дай нам утешенье в тревогах и горестях и ниспошли победу над погаными верным сыпам твоим, рабу твоему Всеволоду и всем воинам его».

Прошло три недели, и однажды под вечер с караульной башни ударили в колокол: иа горизонте показались конные люди. Медленно приближались они, и вскоре высыпавшие па валы жители Переяславля приветствовали победителей. Впереди ехал Всеволод; лицо его потемнело и осунулось, веки покраснели от бессонья и осенних ветров, по радостная улыбка пробивалась сквозь эту черноту и усталость. Сзади надвигалась княжеская дружина, а следом за ней шли связанные веревками плененные торки. В изодранных одеждах, с косматыми волосами, они страшно озирались по сторонам, втягивали головы в плечи под градом насмешек жителей Переяславля. А следом за пленниками везли па телегах захваченное добро: ткали, ковры, конскую сбрую, оружие, золотые и серебряные вещи. А дальше кияжеские конюхи гнали табупы отнятых у торков коней, коров, овец. Сразу разбогатеет теперь Пе-реяславль, нальются захваченным добром дворец князя и дома его старшей и младшей дружин.

Владимир бросился к отцу, дотянулся рукой до стремени, да так и бежал рядом с отцом всю дорогу до дворца. И лишь вечером, когда княжеская семья собралась за столом, Владимир услышал от отца о том, как шла война с торками.

Собственно, и войны-то не было: конные сторожи торков донесли до своих кочевий известие о том, что вошли русские рати в степь, и торки стали спешно свертывать шатры, и когда руссы подходили к тем местам, где должны были бы стоять стенные городки кочевников, то заставали там лишь теплую золу от очагов — торки исчезали бесследно. Днем и ночью гнались руссы за кочевниками, вглядываясь в прибитую конскими копытами землю, и наконец настигли их во время отдыха. Русские дружины с ходу врезались в тележный строй уставших и обессилевших торков, и те почти не сопротивлялись: одни доброй волей отдали себя в полон с женами и детьми, другие —

те, у кого доставало еще сил бежать дальше, — бросали своих близких, вес добро, вскакивали на коней и устремлялись в неоглядную ночную степь.

За ними не гнались — пусть пропадают в осенней стуже в голодной, застывающей на зиму степи. Несколько недель носились русские дружины в диком поле, сбивая все новые и новые кочевья торков, утомляя и врагов и самих себя нескончаемым конским бегом. И лишь тогда, когда отяжелели русские рати от захваченного добра, когда недоставало уже сил гнать по необозримым степным просторам тысячи голов скота, — русские кпязъя дали приказ своим дружинам повернуть вспять.

—        Ну а торки, куда делись торки? — спрашивал Владимир, который живо представил себе все, что происходило в степи,   где закованные в брони руссы сметали с лица земли жалкие кочевья степттяков и гнали их, гнали в холодное и голодное поле.

—        Торки сгинули, — сказал устало Всеволод. — Сгинули, мыслю, навеки. Одних мы попленили, а кто ушел в степь, все равно пропадут от стужи, голода и мора. Бог отныне избавил Русь от поганых.

Он говорил об этом спокойно и равнодушно, а глаза Владимира наполнялись слезами. Ему было жаль этих растерзанных, связанных веревками людей, что тяпулись за русской ратыо по улицам Переяславля, шаль было и тех, кто, потеряв своих жен и детей, скитается отныне в застывшей степи, мерзнет, гибнет от голода и нет им нигде ни покоя, ни приюта: только гибель, и плен, и продажа на невольничьих рынках Булгара, Херсонеса и Константинополя.

Всеволод заметил сумятицу в сердце сына, положил руку на его золотистые волосы: «Не жалей их, Владимир; если бы был их верх, то сегодня уже тебя гнали бы привязанным веревкой за телегой на челядшшый рынок куда-нибудь в Таврику».

Затихла жизнь в Переяславле, ие скакали более княжеские гонцы между Киевом, Черниговом, Переяславлем и Полоцком, надвинулась суровая зима. Князья и дружинники сидели по своим дворцам, а их люди бойко торговали по городам рухлядью, захваченной у торков.

В конце же января 1061 года беда обрушилась на Переяславское княжество; из степей в переяславские пределы вышли половцы во главе с ханом Искалом. Записал позднее летописец: «Пришли половцы впервые на Рус-

 скую землю войною». Давно уже ожидали этой грозы пе-реяславцы.

С каждым годом полнилась степь половцами. Их кочевые вежи, объединенные в огромные орды, заливали южные земли от края и до края. Сначала они перевалили через Волгу и появились на Дону, потом захватили кочевые угодья печенегов и торков и заняли причерноморские степи между Доном и Днепром, а потом, преследуя печенегов, дошли до Дуная и уткнулись в византийские сторожевые крепости. В то время напор половцев на Запад уже ослабел, и они принялись обживать огромпые пространства, раскинувшиеся между Доном и Дунаем. Главные их кочевья расположились в степях, примыкавших к Черноморской луке —• между Дунаем и Днепром. На Руси их называли лукоморскими половцами. У Днепровской же луки, по обе стороны порогов расселялись приднепровские половцы. От Днепра до Нижнего Дона кочевали причерноморские половцы. Были еще половцы зао-рельские, кочевавшие между роками Орелыо и Самарой. Донецкие половцы раскинули свои вежи между Северным Донцом и Тором, а по обоим берегам Дона жили половцы донские. И па всем этом огромном пространстве северные границы половецких кочевий вплотную подходили к русским землям. С тех пор как выбили половцы из степей берендеев и торков и как те, зажатые с двух сторон, заметались в диком поле и растворились — одни — уйдя под защиту русских крепостей и встав там на сторожевую службу, а другие — пропав без вести, — не было больше никого между русской и половецкой землями. Встали они теперь друг против друга, и самым близким городом к половецкому полю стал Переяславль.

Скрипели в бескрайних южных степях половецкие телеги, взметалась к солнцу пыль от бесчисленных кочевых веж, десятки, сотни тысяч всадников готовы были по первому зову своих ханов двинуться в очередной грабительский поход. От пастбища к пастбищу, от одной земли к другой передвигались половецкие орды, все сокрушая на своем пути. Зимой они уходили к югу, поближе к теплым черноморским берегам, а летом постепенно перемещались на север, их стада тучнели в ковыльных степях, к половцы подходили к самой кромке южнорусских лесов. Осенью же, когда кони были сыты, начиналась пора набегов, и горе было тем, кто вставал на пути кочевников. В поход поднимались все взрослые половцы. Их конные лавины внезапно возникали перед изумленным и испуганным вра-

гом. Вооруженные луками и стрелами, саблями, арканами, копьями, половецкие воины с пронзительным криком бросались в бой, стреляя на скаку из луков, засыпая врага тучей стрел. Сокрушив врага, они мгновенно исчезали, а на месте набега оставались развалины и свежий пепел, и тянулись вслед за кочевниками следы многочисленных пленников, которых они гиалж на невольничьи рынки юга. Кочевники не любили сражаться с большими и хорошо организованными армиями. Напасть врасплох, смять численно слабого врага, подавить его, разъединить вражеские силы, заманить их в засаду, уничтожить — так они вели свои войны. Но если половцы сталкивались с сильным противником и вынуждены были отступать — они умели и обороняться: быстро составляли свои телеги в несколько кругов, покрывали их бычьими шкурами, чтобы враг не мог поджечь их, п, укрывшись внутри этого кольца, отчаянно отбивались от наседавшего неприятеля. Через проходы между телегами вырывались ОБИ порой конными отрядами на вылазки, сея ужас среди осаждавших. И если половцам удавалось огородить телегами свои вежи, сокрушить их оборону было трудно.

Многочисленные половецкие сторожи охватывали всю степь. Это были их земли, и они знали каждый день, каждый час, что совершается в их пределах и близко от них, на расстоянии нескольких перестрелов и в далеком приграничье. И едва появились они вблизи русских княжеств, как те почувствовали — за ними установилось постоянное и настойчивое наблюдение. Половцы знали буквально все: где находятся княжеские дружины, мирны между собой князья или ратны, как укреплены русские города и как поставлена у руссов сторожевая служба. За последние годы все чаще стали пропадать в диком поле русские сторожи: половцы обкладывали Русь, как зверя в берлоге. И, наконец, их выход состоялся.

Вопреки всем своим привычкам ноловцы двинулись на Русь зимой. И произошло ото не случайно. То было время, когда руссы упивались своей победой над торками, торговали захваченным рухлом, пили и бражничали ло городам и весям. Разошлись князья по своим столам, заперлись за стенами детинцев, распустили на отдых дружины. В морозные январские дни 1061 года притихла жизнь на Руси. Притихла она и в Переяславском княжестве. Мерзли на высоких холмах княжеские сторожи, сходили раньше времени со своих мест — думали дружинники:: кто пойдет на Русь в такие снега и метели. Всеволод сидел в

теремном дворце за своими люоимымя книгами, постигал их великие мудрости, княгиня в женской половине занималась вышиванием. И вдруг однажды под вечер с крепостных багаен дозорщики увидели, как заметались в сумеречной степи огни, пламя поднималось высоко в небо, окрашивая его в нежно-розовый свет. И не успели пере-яславцы толком понять, почему же пылает зимняя степь, как оттуда посыпались к крепостным воротам люди. Одни скакали на неоседланных лошадях, другие бежали бегом полуодетые и разутые, иные были со следами пожарищ на теле.

Владимир видел, как они вваливались в крепостные ворота, с безумными глазами крестились на церковные купола, плача, рассказывали о своих несчастьях.

Половцы вышли из степи в одну из последних январских ночей, вырезали заснувшие в землянках сторожи, ие дали им зажечь сигнальные огни и растеклись облавой но переяславским землям. В Переяславле еще были мир и покой, когда половцы уже захватили окрестные села и деревни, ограбили церкви, повязали пленников, и теперь вся тишая часть переяславской аомли лежала в руш-тах. Половцы еще шли по русским селам, а их телеги, груженные добром, церковной утпарью, уже тянулись на тог, а следом за телегами брели тысячи русских пленников — мужчин, женщин, детей.

Стон несся над переяславской землей.

Тревожную ночь провели горожане, опасаясь половецкого приступа, по половцы не появились вблизи города, а наутро переяславский полк уже был готов к походу. Всеволод решил выступить против степняков в одиночку: пока доскачут гонцы до Чернигова, Киева, Полоцка, половцы натворят много беды, да и не доедут гонцы — все дороги под городом переняты половецкими сторожами.

1 февраля княжеская дружина и вой во главе с тысяцким потянулись из крепостных ворот в иоле, и снова, их провожал весь город. И снова в тревожном ожидании за-стыля люди в каждом доме, и тревога эта была больше прежней. К войнам с торками к берендеями привыкли, с ними в течение долгих лет уже научились воевать и научились держать их в страхе. Здесь же надвигалась неведомая страшная гроза, враг был велик числом, беспощаден и свиреп в бою; об этом рассказывали бежавшие под ударами половцев те же торки.

Владимир тат; тя запомнил те дни: зарево далеких по-жарон, опоясапшее в сумерках- Переяславль со всех сто-

роя, быстрые сборы русской рати, тревога, разлитая в воздухе, видевшаяся Б глазах людей, слышавшаяся в их тихой, приглушенной речи, а потом тягостные часы ожидания известий об исходе сражения.

3 февраля беспорядочные толпы руссов появились близ городских ворот. Маленький княжич видел с крепостной стены их испачканные кровью и грязью брони, разорванные плащи, помятые от ударов половецких сабель шишаки, пробитые стрелами щиты. Понурые и усталые входили они в город, и тут же по улицам, на соборной площади заголосили, запричитали женщины.

Позднее в окружении конной дружины подъехал к крепостным стенам сам князь Всеволод, и следом за ним наглухо закрылись крепостные ворота. Не расходясь по домам, воины во главе с князем поднялись на крепостные стены, а из степи уже выезжали передовые половецкие отряды. Издали Владимир видел их низеньких, лохматых, словпо игрушечных, лошадок, пушистые треухи всадников, колчаны со стрелами, висящие у них за спиной.

Половцы не стали терять время на осаду сильной Переяславской крепости: перед ними лежала беззащитной вся переяславская земля. G крепостных стен было видно, как их вежи обтекали город со всех сторон и уходили к северу, где их еще не ждали.

Вечером за притихшим столом Всеволод рассказал домочадцам, как вчера, 2 февраля, бесчисленная рать половецкого хана Искала обрушилась на малочисленную переяславскую дружину и полк, как отчаянно отбивались руссы от наседавших врагов, но в конце концов ле выдержали натиска и стали отходить.

— Если бы побежали мы, — тихо говорил князь, — то уже не сидели бы здесь: иа арканах тянули бы нас на юг. Отходили и отбивались на ходу, и понял Искал, что не взять нас живыми, а своих воинов не хотел губить, бросил пас и повел вежи далее по селам и деревням. Нет, нельзя против половцев выходить столь малыми силами.

Несколько дней еще жил Переделав ль тревожной неизвестностью, несколько дней страх и беспокойство царили в княжеском дворце. Со всей силой постиг этот страх в те дни и восьмилетний Владимир. Он понял, что есть в этом мире зло, против которого не защитит ни отцовская любовь, ни материнская ласка, ни пестун, ни боярин Гор-дята. И противостоять этому злу можно только мечом. Сила должна гнуть силу. Твоя рать должна быть сильнее и многочисленнее, меч острее, щит и броня крепче, конь

выносливее, воинский дух, смелость выше, чем у врага. Если нет этого, то тщетно выходить на рать с сильным врагом. Тогда гибель твоя, твоей семьи, твоего народа

неизбежны.

Но дни прошли, и сторожи донесли в Переяславлъ, что, замерзнув в сожженных русских селах, половцы ушли на юг к своим постоянным становищам. И тогда князь Всеволод выехал из стольного города осмотреть округу. Ехали в санях в сопровождении конной дружины. Владимир сидел рядом с отцом, закутавшись в баранью шубу, всматривался в мглистую, стылую дорогу.

Знакомство уже с первыми близлежащими поселениями показало всю губительную силу половецкого набега. Стояли спаленные дотла дома, и лишь торчащие среди пепелищ очаги указывали, что здесь жили люди. Половцы разорили и сожгли подгородную княжескую усадьбу, села, принадлежащие самому князю и княгине. Теперь неизвестно было, с кого брать налоги и виры, сколько людей осталось в живых и где они обретаются. Целый день объезжал князь подвергшиеся удару врага селения, и не напрасно. То там, то здесь, увидев проезжающего кттязя и его дружину, выползали из каких-то неведомых углов, лесных чатцоб, из высоких сугробов люди — промерзшие, с узелками н руках, со скорбными глазами. А в других местах уже начинали стучать топоры. Оставшиеся в л;тг-вых валили деревья для постройки новых изб, амбаров, бань. Медленно оживала переяславская земля.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100