Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

Часть вторая. ХАЗАРСКИЙ ПОХОД

 

 

Замысел хазарского похода князя Святослава поражает зрелостью и стратегической широтой. В цепи враждебных государств, окружавших Древнюю Русь, было найдено самое слабое звено, изолированное недоброжелательством соседей, разъедаемое внутренней' ржавчиной.

О том, что пора сбить хазарский замок с волжских ворот торговли с Востоком, говорили уже давно. Теперь же разгром Хазарского каганата становился для Руси насущной необходимостью. Великое движение киевских князей на окраины славянских земель замедлилось, споткнувшись на вятичском пороге. И не в упрямстве вя-тичских старейшин заключалась причина: вятичи, населявшие лесистое междуречье Оки и Волги, продолжали платить дань хазарам, и чтобы поставить их под власть

стольного Киева, нужно было сначала сбросить с вятичей хазарское ярмо. Дорога в вятичскую землю пролегала через хазарскую столицу Итиль...

Для множества людей, населявших соседствующие с Хазарским каганатом земли, Итилъ был жестоким городом.

Сюда их приводили хазары в оковах и на невольничьих рынках продавали, как скот, мусульманским и иудейским купцам.

Сюда на скрипучих двухколесных телегах и в перегруженных, осевших в воду до края бортов судах привозили дани, собранные с подвластных хазарам народов безжалостными тадупами.

Отсюда вырывались хищные ватаги хазарских наездников и, прокравшись по оврагам и долинам степных речек, обрушивались огнем и мечом на беззащитные земледельческие поселения.

Опасность, угрожавшая со стороны Итиля, казалась соседям вечной и неизбывной, и только немногие, самые мудрые, догадывались, что сама Хазария больна, тяжело больна. Награбленное чужое богатство придавало ей пышный блеск, но не исцеляло внутренние недуги. Так порой под драгоценными одеждами знатного человека скрываются неизлечимые язвы...

Потом, после гибели Хазарин, люди станут думать, когда она покатилась к упадку, будут искать причины этого упадка внутри и вне ее.

Может, упадок Хазарии начался в восьмом столетии, когда на нее обрушилось арабское нашествие?

В Хазарию вторглась стодвадцатитысячная армия Мервана, двоюродного брата арабского халифа. Каган, правитель Хазарии, бежал на север, к Уральским горам, а арабская конница устремилась следом за ним, сея смерть и разрушения. Кагану пришлось смириться перед грозной чужеземпой силой. Он согласился принять из рук халифа урезанную власть, стал искать утешения в мусульманской религии. А от гнева разоренного завоевателями народа Каган отгородился копьями и мочами наемной гвардии мусульман-арсиев...

Может быть, ослабляющий удар Хазария получила не извне, а изнутри в девятом столетии, когда против кагана-мусульманина из чуждого тюркского рода Ашина подняли мятеж хазарские беки, полновластные хозяева кочевий, родовых войск и стад?

Могучий и честолюбивый бек Обадий тогда объявил себя царем, а Каган из полновластного ранее правителя превратился в почитаемого чернью, но бессильного затвор-пика кирпичного дворца в городе Итиле, в слабую тень былого величия. Царь Обадий насаждал в Хазарии иудейскую веру, которая еще больше разъединила людей и присела к кровопролитной междоусобной войне...

Может быть, именно новая вера сыграла роковую роль в судьбе Хазарии?

Иудаизм — религия работорговцев, ростовщиков   и сектантов-фанатиков — подорвала военную мощь Хазарии, основанную на родовом единстве кочевых орд, разрушила международные связи Хазарии с великими христианскими и мусульманскими державами. Религиозная нетерпимость иудеев, вылившаяся в жестокие преследования христиан, оттолкнула от Хазарии даже ее давнего и заинтересованного союзника — Византийскую империю. Восхищенные послания единоверцев — «иерусалимских ' изгнанников», рассеявшихся по всей Европе, тешили са- -молгобис хазарских правителей, по не заменяли дружбы и доверия соседей. Эгоистичным и опасным для самой . Хазарии было это восхищение далеких единоверцев. Не в силах оказать даже малейшую реальную помощь Хазарии, иудеи других стран использовали сам факт   суще- ' ствования этого «остатка Израилева» для самоутвержде- ! ния, для опровержения неопровергаемого и унижающего упрека: «У каждого народа есть царства, а у вас нет ття земле и следа!»   Эти   иерусалимские   «изгнанники» писали: «Когда же мы услышали про хазарского царя, о силе его государства и множество его войска, мы вне- -запно обрадовались и подняли голову. А кабы весть о нем усилилась, этим увеличится и наша слава...» Ответные послания хазарского царя, в которых он, не задумываясь над последствиями, объявлял своими владениями " давно не принадлежавшие хазарам соседние земли «на четыре месяца пути вокруг», порождали еще большее недоверие к хазарам. Опасная игра, в которую корыстно вовлекали Хазарию зарубежные «единоверцыо...

А может, конец могущества Хазарии наступил позднее, в десятом столетии, когда растаяли, будто весенний снег, огромные хазарские владения, отложились благодатные просторы степей и богатые приморские города?

Сколь много было владений у хазарского Кагана и как мало осталось во второй половине столетия!

Крымские готы перешли тход власть Византии, и в приморских городах полуострова стояли гарнизоны византийского императора.

Степи между Волгой и Доном заняли печенеги, раз-. рушили десятки хазарских замков, сожгли сотни селений., к кочевать в степях хазарам стало опасно, как в чужой стране.

С востока хазар теснили азиатские кочевники-гузы. Раскосые всадники па лохматых лошадках уже показывались на левом берегу Волги.

Глухо волновались болгары, данники хазар, еще нэ осмеливаясь открыто обнажить мечи, но всегда готовые  ,', нанести удар в спину своим угнетателям.

Одно за другим отказывались от уплаты дани славянские племена, и теперь только вятичи с неохотой посылали нещедрую дань мехами и медом. Надолго ли?

Владения Хазарии сжимались, как сохнувшая кожа, и в конце концов под властью Кагана остался лишь небольшой треугольник степей между низовьями Волги и Дона да немногие города в предгорьях Северного Кавказа. Жалкие обломки прежнего могущества...

А может, все перечисленное даже не причина упадка Хазарии, а лишь следствие этого упадка? Может, настоящая причина коренилась в другом — в самой сущности этого государства-грабителя, государства-паразита?

Хазария не создавала богатство, а лишь присваивала чужое, не ею созданное. Она кормилась и богатела за счет других народов, изнуряя их данями и разбойничьими набегами.

В городе Итиле пересекались мировые торговые пути, но самим хазарам нечего было предложить иноземным купцам, кроме рабов да белужьего клея. На рынки* Итплп продавали болгарских соболей, русских боб-pun и лисий,, мордовский мед, хорезмийские ткани, персидскую нпг.уду и пружко. Из рук в руки переходили серебряны» монгты г. шчишятиъши хазарам надписями.

Хазария походила на огромную таможенную заставу, перегородившую торговые пути с Запада на Восток, на преступное сообщество сборщиков пошлин и алчных грабителей.

В Хазарии не было внутреннего единства. Люди были разобщены множеством языков и религий. В городе Итиле жили мусульмане, иудеи, христиане, язычники, неизвестно какой веры пришельцы из дальних стран, привлеченные обманчивым блеском богатства, которое текло мимо, не задерживаясь в Хазарии. Люди жили рядом, но не вместе, каждый по своей вере и по СБОИМ обычаям. Мусульманские мечети соседствовали с христианскими храмами и иудейскими синагогами, а на окраинах города язычпики приносили жертвы своим деревянным и каменным идолам. Даже судьи были разные: отдельно для мусульман, отдельно для иудеев, отдельно для язычников, и судили эти судья по своим, отдельным, законам. Отдельными были базары, бани, кладбища. Как будто городская стена Итиля замкнула в свое кольцо несколько разных городов, и жители их понимали друг друга не лучше, чем пришельцев из неведомых далей.

А для коренных хазар, котовников и скотоводов, город Итиль даже не был местом постоянного обитания. С наступлением весны хазары уходили со своими юртами и стадами в степи, на знаменитые Черные земли в долине реки Маныча, а когда там выгорала трава под летним солнцем, кочевали дальше по кругу: с Маныча на Дон, с Дона на Волгу, и так до осени.

Хазары-кочевники покидали Итиль с радостью и с песнями, провожаемые завистливыми взглядами бедняков, которые не имели своего скота и вынуждены были проводить знойное лето в городе. Уходившие в степь презирали остающихся, а те ненавидели уходивших, завидовали им и, задыхаясь в пыльном пекле раскаленных солнцем улиц, призывали несчастья на их головы.

Странный, непонятный, зловещий, пропитанный взаимной ненавистью город... Он был жестоким не только к чужим людям, но и к своим постоянным обитателям...

Что же объединяло жителей Итиля? Что собирало их в войско? Что заставляло безропотно отдавать сборщикам налогов немалую часть достатка? Неужели только мечи и копья наемной гвардии арсиев?

Нет!

Население Хазарии объединяла,   кроме   не   всегда сбывавшейся надежды на свою долю добычи и торговой десятины, слепая, веками взлелеянная вера в .божественного Кагана.

Никто не знал его имени, и называли просто — Каган, был ли он молод или убелеи сединами.

Мало кто видел его лицо.

Каган жил в постоянном затворничестве в своем кирпичном дворце, равного которому по величине не было здания в Итиле. Только управитель дворца — кеядер-каган и привратник-чауишар удостаивались чести ежедневно лицезреть божественного Кагана. Даже хазарский царь, предводитель войска и полновластный правитель страны, допускался во дворец Кагана лишь изредка. Остальным людям запрещалось приближаться к высоким дворцовым стенам.

Только три раза в год Каган нарушал свое загадочное уединение. На спокойном белом копе он проезжал по улицам и площадям Итиля, а позади, на расстоянии полета стрелы, ровными рядами следовали гвардейцы-ар-еии в кольчугах и чеканных нагрудниках, в железных шлемах, с копьями и мечами — все десять тысяч арси-ев, составлявших наемное войско Хазарии,

Встречные падали ниц в дорожную пыль, закрывали глаза, будто ослепленные солнцем, и не поднимали головы раньше, чем Каган проедет мимо.

Ужасной была участь тех, кто осмеливался нарушить обычай и кинуть на Кагана хотя бы короткий взгляд. Арсии пронзали дерзких копьями и оставляли лежать у дороги, и никто не смел унести и похоронить их. Выбеленные солидем кости так и оставались на обочине, и люди осторожно обходили их, ужасаясь дерзости поступка. Как можно осмелиться взглянуть в лицо божественного Кагана?!

Даже после смерти Каган оставался загадочным и неприступным.

Никто не знал, где именно он будет похоронен.

Для мертвого Кагана строили большой дворец за городом. В каждой из двадцати комнат дворци, одинаково обтянутых золотой парчой, рыли по могиле. Самые близкие слуги Кагана вносили тело во дворец и плотно закрывали за собой двери. Спустя некоторое время следом за ними входили молчаливые арсии с широкими секирами в руках и выкидывали за порог, к ногам толпы, отрубленные головы слуг Кагана. Потом люди шли чередой по дворцовым покоям, но могилы были уже зарыты, и никто не знал, в которой из комнат погребен Каган, — все участники погребения были мертвы.

По сколько бы лет ни прошло, каждый прохожий склонился в поклоне перед погребальным дворцом Кагана, а псадники слезали с коней и шли пешком, пока дворец ни скрывался из глаз...

Люди верили, что Каган и после смерти продолжает беседовать с богами, а живой Каган проводит дни и ночи п благочестивых размышлениях. Только божественная сила Кагана приносит Хазарии благополучие и победы на войне...

Вера в Кагана была требовательной и беспощадной.

Еслн дела шли хорошо, люди прославляли своего Кагана. Но если на Хазарию обрушивалась засуха или поражение на .войне, то знатные люди и чернь собирались огромными толпами к дворцу царя и кричали: «Мы приписываем несчастье Кагану! Божественная сила Кагана ослабла, и он приносит вред! Убейте Кагана или отдайте п;ш, мы сами ого убьем!»

Рассказывали, что на одном из рынков Итиля можно было увидеть молодого человека, продававшего хлеб, о котором знали, что после смерти нынешнего Кагана он будет избран на его место.

Вновь избранный Каган уединялся с царем и четырьмя знатными хазарскими беками в комнате без окон, с единственной узкой дверью, возле которой стояли арсии с обнаженными мечами. Царь накидывал на шею Кагана шелковую петлю и сдавливал до тех пор, пока тот не пачинал задыхаться, теряя сознание. Тогда Кагана спрашивали хором: «Сколько лет ты желаешь царствовать?» Нолузадушепный Каган называл то или иное число лет, и только после этого его усаживали на золотой трон с балдахином, воздавая высочайшие почести.

Если Кагаи не умирал к назначенному им самим сроку, то его убивали, ссылаясь на его же собственную божественную волю. Если Каган называл непомерно большое число лет, его все равно убивали по достижении сорокалетнего возраста. Хазары считали, что с годами

Кагана ослабевает, рассудок расстраивается, божественная сила становится меньше, и Каган уже не может приносить пользу.

Да, Итиль был жестоким городом...

Как понять подобное сочетание безмерного великолепия и бессилия? Слепой веры и безжалостности? Как объяснить соединение, казалось бы, несоединимого? Как отыскать кончик нити в тугом клубке противоречий, чтобы распутать клубок?

Никто из хазарских правителей не пытался ответить на эти вопросы. Противоречия накапливались столетиями, к ним привыкли, и уже никого не удивляло, что Кагана, перед которым вчера преклонялись, сегодня выбрасывали на растерзание толпы. Так было всегда, сколько помнили люди, а значит, так и должно быть. Новизна страшила. Воспоминания о былом могуществе Хаза-рии успокаивали и подогревали высокомерную гордость.

Время тянулось с удручающим однообразием.

А может быть, правители даже не понимали, что Ха-зария, подобно своему Кагану, задыхается в шелковой петле-удавке, и потому не пытались ничего изменить?

Тем более никто из них не предугадывал, что над ними уже поднимается карающий меч, что приближается последний год Хазарского каганата...

Хазарский поход князя Святослава ничем не напоминал прежние дерзкие рейды руссов за добычей и пленниками. Святослав подбирался к границам Хазарии исподволь, закрепляя каждый пройденный шаг, собирая союзников, чтобы до вторжения окружить хазар кольцом враждебных им племен и народов. Ие удалым предводителем коныой дружины, но мудрым и дальновидным полководцем предстает молодой киевский князь перед изумленными современниками и потомками.

Князь Святослав начал с завоевания земли вятичей, через которую проходил водный путь к столице Хаза-рии — городу Итилго. Летописный текст о походе на вятичей в 964 году предельно краток и не совсем понятен: «...пошел Святослав па Оку-реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам...»

Как все просто выглядит: пришел и спросил!

 

В действительности же дело обстояло, думается, значительно сложнее. Земля вятичей была огромна и покрыта великими лесами. Сами вятичи не знали, до каких пределов тянется их земля, как не знали и того, сколько вятичских племен и родов проживает в необозримых лесах. С какими вятичами мог разговаривать князь Святослав, где он их нашел? Ясно одно: это были старейшины, имевшие право говорить от имени своего народа. Но как сумел собрать их князь Святослав для переговоров?

Пожалуй, это могло быть так...

 

Впереди больших воинских ладей князя Святослава скользилл по воде сторожевые челны. Они крались возле берегов, заворачивали в устья малых рек, высаживали ратников возле покинутых деревень. Ратники забирались на высокие деревья и подолгу обозревали окрестности. Они всюду искали вятичей, но те будто растворились в своих лесах.

Возвращаясь к ладье Святослава, ратники, виновато разводили руками:

—- Никого нет, княже!

Святослав недовольно хмурил брови. Начало похода

вызывало тревогу. Высоко поднятый меч пока что рассе

кает пустоту. Как победить врага, если он уклоняется

от встречи? Где вятичи?    

И князь снова и снова посыпал вперед сторожевые ладьи с самыми опытными воинами:

—        Возьмите пленников! Выведайте, где прячутся старейшины!

Но поиски были бесплодными.

Ночами, собираясь вокруг костров и прислушиваясь к таинственным шорохам леса, дружинники Святослава шептались о неуловимых лесных жителях, которые будто бы способны превращаться в зверей. «Может, медведи, которые выходили к реке, и были заколдованными вятичами? Нужно принести жертвы Перуну, чтобы он расколдовал вятичей и отдал нам в руки...» 

Выход подсказал воевода Свенельд, который когда-то возвращался по этой реке из хвалынского похода и уже встречался с вятичами. Вятичи без сожаления покидают свои убогие жилища, но есть у них священные для многих родов места — капища, где стоят деревянные идолы. Жители здешних лесов весьма почитают идолов и не отдадут их без боя. Нужно высадиться с конной дружиной и углубиться в лес, чтобы найти такое капище. А когда вятичи соберутся к капищу,, чтобы защитить своих идолов, наверняка представится возможность поговорить с их старейшинами.,.

—        А с дружиной меня пошли, княже, или какого-ни

будь другого воеводу, — закончил Свенельд. — Так будет

ладно.

—        Сам пойду с дружиной в лес, — решил Святослав,

Воевода склонил голову, повинуясь княжеской воле...

Но ладьи плыли и плыли сквозь лес», а драгоценная

награда — шейная серебряная гривна, обещанная тому, кто найдет большую дорогу в глубь леса, по-прежнему покоилась в ларце. На прибрежных лужайках мирно зеленела не примятая копытами и колесами трава.

Воины на сторожевых ладьях не подозревали, что на всем протяжении пути их сопровождают зоркие глаза вятичских охотников, что .далеко впереди судового каравана разносятся вести об опасности. Невидимые и неслышные, вятичи скользили как тени от дерева к дереву, ныряли в овраги, спрямляли изгибы реки через лесные чащи и неизменно оказывались в голове-судового каравана.

Многое смогли высмотреть вятичи, но многого так и не поняли до конца.   ...

Движение судовой рати князя Святослава было грозным и величественным. Ладьи заполнили речной простор от берега до берега, Блестело на солнце железо доспехов. Колыхались на ветру разноцветные стяги. Бесчисленные весла вспенивали речную воду, и волны бились в берега, как во время бури.

Вечером ладьи причаливали к берегу, вонзаясь острыми носами во влажный песок. Для ночлега воеводы Святослава выбирали место, прикрытое от внезапного нападения оврагами и лесными чащобами.

Вятичи издали смотрели, как копошатся на-прибрежном лугу воины Святослава. В их движении, казавшемся беспорядочным, не сразу удавалось уловить какой-то скрытый, не до конца понятный смысл.

Вот от толпы отделились воины с длинными копьями, растянулись цепью вокруг стана, будто оградив его живым частоколом. Конные заставы выехали к недалекому лесу. Взметнулись стяги на длинных шестах. Толпа возле стягов была гуще, чем в других местах. Задымились, пипылали костры.

Воины неторопливо ходили между кострами, проносили на плечах ободранные туши кабанов и баранов, сни- и с.клпдьшпли па землю доспехи. Свои длинные  они помнили дртшами л иомлго, и луг становился похожим ил колючее жииш.и.

Однако, как ни старались вятичи угадать, где оста-иоиилен сам князь, им это не удавалось. В воинском стане не было нарядных шатров, в которых обычно ночевали знатные люди. Все воины без различия укладывались спать па звериные шкуры или попоны, а иод головы подкладывали седла. Не видно было котлов для приготовления пищи. Воины разрубали мясо широкими ножами, нанизывали на прутья и жарили над углями, каждый для себя. Даже по одежде невозможно было разобрать, кто из них князь, кто воевода, а кто простой ратник. Под кольчугами у всех оказались длинные белые рубахи, па ногах — кожаные сапоги. И оружие было одинаковое: боевые топоры-секиры, копья с железными наконечниками, луки из упругих турьих рогов, кое у кого мечи, тяжелые медные булавы. Бесполезно было искать князя среди одинаково одетых и одинаково вооруженных воинов. Любой из них мог оказаться князем!

В этой подчеркнутой одинаковости войска было что-то необычное и грозное. Будто некое сказочное боевое братство, о котором слагали былины старики...

- И вятичи сообщали своим старейшинам, что воинов в войске Святослава больше, чем деревьев в лесу, что все воины одеты в железные рубахи, но князя не различишь между ними, а потому не в кого было пустить заветную черную стрелу, предназначенную для самого опасного врага...

Проторенную дорогу, уводившую в глубь леса, нашел десятник из дружины Свеиельда. Следы копыт и глубокие борозды от волокуш были еще свежими. Значит, совсем недавно по этой дороге ездили многие дходи и перевозили тяжести.

Многочисленная конная дружина углубилась в лес. Впереди гарцевал на гнедом коне осчастливленный наградой десятник; витая серебряная гривна негромко постукивала по кольчуге.

Князь Святослав торопил воинов. Вятичей необходимо застать врасплох, чтобы они не успели спрятаться в лесу. А в том, что проторенная дорога вела к населенным местам, сомнений не было.

Вековые сосны вплотную придвинулись к дороге. Всадники ехали как по дну глубокого оврага. Стало сумрачно, сыро, тревожно. Кое-кто из молодых дружинников уже начал с опаской поглядывать по сторонам: недоброе место; тесное...

Но Святослав был спокоен. Древлянские леса не чета вятичским, здесь хоть сухо, а там болота да трясины. А древлянские леса он уже проходил с дружиной насквозь, и не благодатным летом, а в осеннюю мбкреть...

Дорога резко повернула, огибая возвышенность, и вдруг исчезла под завалом из сосновых стволов. Ветви деревьев угрожающе растопырились: колючие, непреодолимые на первый взгляд...

И в этом не было ничего неожиданного для Святослава. Лесные жители всегда отгораживаются завалами. Поэтому дружинники везли с собой железные крючья, веревки, подсечные топоры. Они без команды спешились, кинулись на завал, как на штурм вражеской крепости. . . Крики, скрежет железа, треск ломающихся ветвей, глухие удары падавших на землю сосновых стволов...

Очень скоро через разбросанный завал перебрались первые всадники.

Потом встретился еще один завал, но уже не такой крепкий. Видно, складывали его вятичи наспех, подрубая лишь деревья, которые стояли возле самой дороги. Деревья лежали в завале не острыми вершинами вперед, а беспорядочно, как. попало. Через такой завал продраться было нетрудно, и он почти не задержал дружину.

Впереди посветлело. Дружинники заторопили коней, оживились: конец леса близко! Но возле опушки их подстерегал еще один завал. К нему подъехали без опаски. Если вятичи отдали без боя завалы в глубине леса, то зачем им устраивать засаду здесь, возле редких деревьев?

Звон тетивы, похожий на мгновенно оборвавшееся жужжанье шмеля, был неожиданным и, как все неожиданное, пугающим. Длинная черная стрела, неизвестно откуда прилетевшая, вонзилась в горло десятника; кровь брызнула на витую серебряную гривну. Десятник без стона выпал из седла. -

А вокруг снова была тишина, и не слышно было ни торжествующих криков врагов, ни топота убегавших пог, ни шороха в придорожных кустах — один безмолвный лес, и нельзя было понять, кем пущена стрела, поразившая десятника.

Дружинники осыпали завал стрелами, кинулись, выставив копья, в стороны от дороги. Остроконечные шлемы замелькали между деревьями,- удаляясь.

К распростертому на земле десятнику подъехал князь Святослав, молча снял шлем. Ему подали стрелу — тяжелую, с, чпрттым дренком и черным оперением, по за-:iyПрепному иакошзчиику красными бусинками скатывались .к» или крови.

Князь протянул стрелу Свеиельду:

— Глянь~ка, воевода! Видишь зарубки на древке?

Точно бы круг вырезан, а рядом косой крестик. Меченая

стрела! Сбереги стрелу — но ней будем искать с вяти

чей дикую виру...

За последним завалом открылась широкая и -светлая поляна, круглая, как чаша, окаймленная со всех сторон синеватой гребенкой леса. Среди сочной луговой зелени чернели полоски пашни. Причудливо петляла речка, заросшая кустами ивняка.

За кустами дружинники не сразу заметили вятичскую деревню. И без того невысокие избы были врыты в землю до половины срубов, плоские кровли амбаров и скотных дворов едва поднимались над зарослями репейника, и казалось, будто деревепька пугливо прижимается к земле. Только изба, стоявшая на отшибе, была повыше, и ее окружал частокол из заостренных воинов. В таких избах у вятичей жили молодые воины, отлученные от семей до наступления совершеннолетия.

Сотня дружинников на гнедых конях с гиканьем и свистом понеслась к деревне. Но деревня встретила чужих всадников распахнутыми дверями покинутых изб и нежилой тишиной. Неужели опять неудача?

Вешено нахлестывая коня, к Святославу подлетел сотник Свень, выкрикнул торжествующе:

— Княже, там идолы! Капище!

На пологом холме за деревней, возле рощи прямых, удивительно красивых берез, высился могучий дубовый столб, потемневший от времени и непогоды; венчался он подобием человеческой гояовы, грубо вытесанной топором. Земля перед большим идолом была обильно полита кровью жертвенных животных, почернела и запеклась, как кострище. Рядом стояли идолы поменьше, тоже темные, щелястые, зловещие. А вокруг торчали из земли не-ошкуренные берозовые жерди, похожие на огромные голые кости, и на них белели черепа животных: быков, баранов, коз. Только медвежьих и кабаньих черепов не было на ограде капища. Лесных зверей вятичи почитали наравне с идолами, а вылепленными из глины медвежьими лапами даже украшали свои жилища.

Ни один дружинник не ступил на священную для вятичей землю капища. Так приказал князь Святослав. Нельзя обижать чужих богов. Чужие боги могут жестоко отомстить дорзкмм пришельцам sm обиду. Да и вятичи не простят, если дружинники нанесут какой-нибудь ущерб их святыне. А Святослав надеялся сойтись с вя-тичскими старейшинами на мире, а не на войне. Хоть и далеко земля вятичей от Киева, но люди п пей не совсем чужие, одного с остальными славянами языка и племени. Да и ие ради покорения вятичей задумай поход — цель его дальше и величественнее. Хазария! Вот что неотступно владело думами князя Святослава, определяло его поступки. Сейчас князю Святославу нужны были мирные вятичи, способные пополнить его дружины вбями и надежно подпереть с тыла двинувшееся к Ити-лю войско. Поэтому, показав вятичам грозный меч, нужно поскорее сменить его на зеленую ветку мира...

Деревню князь Святослав тоже не велел разорять, выбрал место для своего стана в отдалении от нее, ыа зеленом лугу.

Обычно в чужой земле воинский стан огораживался

со всех сторон составленными рядом обозными телегами, но на этот раз дружина шла налегке, без обоза, и Святослав велел окопать стан рвом, а по краю рва поставить легкий частокол. К вечеру маленькая крепость была готова. Дружинники загнали за частокол коней, подняли перекидные мостики. Костров не зажигали. Тихо было в стане. Лишь копья сторожевых ратников покачивались над частоколом.

Ночь прошла спокойно. Но перед утром сторожевым ратникам почудилось какое-то шевеленье за рвом. Там скользили неясные тени, слышались порой приглушенные голоса, негромкое звяканье железа.

Разбудили князя Святослава. Он перегнулся через частокол, долго всматривался в предрассветную туманную мглу, прислушивался и наконец, угадав в поле множество людей, удовлетворенно улыбнулся; вятичи все-таки собрались к капишу!

Коршуны ждали, ждали своего часа...

С высоты птичьего полета на поляне были отчетливо иидиы два огромных кольца, одно внутри другого. То, что поменьше, отливало сизым блеском железа, казалось мертво-застывшим, туго напружинившимся; это за рвом, желтевшим свежим песком, изготовилась к бою окольчу-жениая дружина князя Святослава. Другое кольцо — внешнее -~ колыхалось множеством простоволосых голов и лохматых шапок вятичей, щетиной коний, буро-красными пятнами щитов, сплетенных из ивовых прутьев; большое кольцо то сжималось, то разбухало вширь, будто мутный речной прибой, готовый захлестнуть островок воинского стана. Множество вятичских воинов из ближних и дальних деревень сошлись к капищу по призыву старейшин, чтобы прогнать незваных пришельцев иди умертвить их. Боги, столько раз помогавшие вятичам на войне и на охоте, теперь сами нуждались в защите...

В первых рядах вятичского войска стояли признанные силачи и храбрецы, дерзко подставлявшие стрелам свои голые груди. Всю их одежду составляли холщовые штаны, туго перетянутые ремнями и заправленные в сапоги, а оружие — широкие топоры-секиры, такие тяжелые, что сражаться ими приходилось двумя руками. Зато страшными были удары вятичских боевых секир: они рассекали даже крепкие железные доспехи и раскалывали шлемы, как глиняные горшки. Воины-копьеносцы составили вплотную большие щиты, а за ними толпились лучиики и метатели дротиков — молодые воины, для которых сражение будет первым.

Вятичское войско казалось грозным и непобедимым, но князь Святослав был спокоен. Он знал, что вятичи не умеют воевать строем, что кольчуги и панцири имеют лишь немногие старейшины, а потому конные дружипы могут разрубить их беспорядочную, уязвимую в рукопашном бою толпу, как железный клинок разрубает ковригу хлеба.

Князь Святослав смотрел сейчас на вятичей не с опаской или враждебностью, но с восхищеньем храбростью полуголых силачей, готовых на смерть и дерзко показывавших эту готовность. Он думал, какими славными воинами станут вятичи, если одеть их в железные доспехи, если дать им в руки крепкие дружинные щиты, если сомкнуть в спаянный ратный строй. Не врагов видел перед собой князь Святослав, но воинов будущей пепобеди-мой русской рати, которую он поведет за собой в дальние походы. Нужен мир с вятичами, только мир!..

По своим прежним походам князь Святослав отлично знал ратные обычаи лесных жителей. Начиная битву, они устрашающе кричали, делая вид, что собираются напасть, о на самом деле лишь запугивая врага. Но если враг оставался твердым, они сами обращались в притворное бегство, заманивая в засады. Важно было сохранять спокойствие и не поддаваться на хитрости.

Вот и сейчас вятичи испустили оглушительный вопль, разом кинулись вперед... и остановились. Снова закричали все вместе, пробежали несколько шагов и снова остановились

— Мыслю, на приступ вятичи не пойдут! — сказал Святослав воеводе Свенелъду и медленно вложил меч в ножны. — Пожалуй, пора говорить со старейшинами...

Протяжно, успокаивающе пропела труба в стане кня

зя Святослава. Дружинники опустили копья. С легким

стуком через ров упал перекидной мостик. Сын воеводы

Свенельда — Лют Свенельдич — вышел в поле с зеле

ной березовой веткой в руке — знаком мира.

Лют Свенельдил шел под тысячами настороженных взглядов, мягко ступая сапогами по-луговой траве, весь облитый железом доспехов, но без меча у пояса. Смуглое лицо Люта было строгим и торжественным, движения неторопливыми и величественными. Горячая степная кровь, унаследованная Лютом от матери-венгерки, выдавала себя лишь нетерпеливым блеском черных глаз да пятнами румянца на смуглых щеках. Будто два. мира сошлись в посланце князя Святослава: спокойная непоколебимость русских лесов и лихая необузданность степного ветра. Но в ту минуту лихость смирилась перед спокойствием...

Вятичи пятились, расходясь в стороны и освобождая дорогу к кучке седобородых старцев в длинных белых плащах — старейшинам вятичских родов.

Старейшины стояли, одинаково опираясь на посохи, и молча смотрели на Люта. В глазах, старейшин не было страха или тревоги, только гордая уверенность.

Лют положил к ногам старейшин березовую ветку.

Повинуясь едва заметному жесту одного из старейшин, молодой иятичский воин бережно поднял ветку с :ншлм. Лют облегченно вздохнул: вятичи были согласны говорить о мире...

Л рабы князя Святослава уже расстелили на поляне большой пестрый ковер, положили на одном краю ковра несколько полосатых поду гаек, а на другом — дружинное седло, окованное серебром. Боязливо оглядываясь на молчаливые ряды вятичей, рабы отбежали прочь, и почти сразу же на перекидной мостик ступил князь Святослав.

Князь был пешим, без доспехов, но два дружинника вели следом княжеского коня; боевой меч Святослава был привязан к седлу. Рядом с князем, отставая на полшага, шел воевода Свенельд. Серебряная цепь на шее воеводы постукивала по железу панциря, на левой руке покачивался овальный красный щит с медной бляхой посередине, рука в железной рукавице поддерживала иожны длинного прямого меча, за пояс'заткнута тяжелая медная булава, на высоком шлеме подрагивали в такт шагам разноцветные перья. Воевода Свенельд как бы олицетворял собой грозную мощь дружинного войска, и рядом с ним простая белая рубаха князя выглядела подчеркнуто мирно и скромно.

Князь Святослав опустился на седло, заскрипевшее

под его тяжестью. Свенельд встал за его спиной, держа на вытянутых вперед руках княжеский меч.

Подошли вятичские старейшины и, повинуясь приглашающему жесту князя, смирно присели на подушки. Они были без оружия, но длинные посохи, положенные на ковер у их ног, хищно поблескивали острыми железными наконечниками.

Ближе других к князю сидел, положив узловатые худые руки на колени, старик со светлыми, почти белыми глазами. Точно такие же глаза Святослав видел когда-то у древнего старца гусляра; люди говорили, что тот гусляр начинает вторую сотню лет земной жизни. Сколько же лет прожил старый вятич, если время обесцветило его глаза? Скольких видел правителей, требовавших покорности и дани, как сейчас собирался сделать он, Святослав?

Старец первым начал разговор, а остальные старейшины почтительно внимали его словам, согласно покачивая бородами:

—        Моя имя Смед. Я старейшина рода, на земле кото

рого ты сидишь. Вятичи спрашивают: зачем ты   привел

столько воинов в железных рубахах? С миром   пришел

или с войной? Отвечай, пока не пролилась кровь!

Святослаи вытащил из-за голенища черную стрелу и кинул ее вятичскому старейшине. Кстати, очень кстати оказалась эта стрела! Безрассудный выстрел неизвестного вятичского воина позволял князю выступить обвинителем, а старейшины должны оправдываться. А кто оправдывается, тот всегда слабее...

—        Кровь уже пролилась! — сурово начал князь. —

Этой стрелой убили храброго воина из моей дружины.

Кровь требует отмщения!

Старейшина Смед, кряхтя, нагнулся, подпил с ковра черную стрелу, задержал взгляд на метке. Лицо его потускнело, тонкие сухие губы горестно задрожали. Видно, старейшина узнал на стреле свой родовой знак...

—        Кровь твоего воина не останется без искупления, — с усилием произнес он. — Но ты, кинже, еще не   ответил...

—        Кому вы, вятичи, даете дань? — прервал старца Святослав.

—        Хазарам, — помедлив, ответил старец. —   Хазарам, которые приходят с Волги.

—        Разве  хазары  ваши старшие родичи? Может, у вятичей много лишних мехов? —- напористо спрашивал

 Святослав. — Или меда? Или зерна? Или серебра, чтобы всем этим наделять людей чужого племени?

—        Когда приходят за данью, о желании не спрашивают...

—        Выслушай тогда древнее сказание и уразумей его смысл, — неожиданно сказал Святослав и поведал вятичскому старейшине услышанное когда-то от матери сказание о хазарской дани, о находчивости полян, вручивших хазарам вместо дани обоюдоострые мечи, и о пророчестве хазарских старцев, предсказавших своему князю, что поляне никому не будут платить дани, но сами станут собирать дань с иных народов...

—        Смысл сказания нам понятен, — произнес после долгого молчания старейшина. — Дань берут мечом, меч же освобождает от дани — вот что ты хотел сказать, княже. Но у вятичей мало мечей, и живут они каждый своим родом, разъединенно. Хазары же   приходят   нежданно, и если не дать им ничего, то вырезают один род, потом другой, потом многие роды, пока   остальные   но придут к ним с данью. Не для вятичей твое сказание, а для тех племен, которые собраны в одну горсть...

- Ты сам отнятия, старец, зачем я пришел в землю шп'ичой! — воскликнул Святослав, вскакивая на поги; следом за ним поднялись с подушек старейшины. — Я пришел, чтобы собрать вятичей в одну горсть! Й не в горсть даже — в крепкий кулак! Разящий, всесокрушающий! Не другом я пришел и не недругом — господином! Настало время вятичам склониться под руку Киева. Тогда я скажу, что между нами мир на вечные времена!

Вятичи с глубоким вниманием слушали короткие, резкие, будто рубленые фразы. Для них не было неожиданным требование князя Святослава подчиниться власти Киева. Давно уже к этому шло. Необъятная держава киевских князей надвигалась на их земли, обтекая полукольцом подвластные Киеву племена. Хазары пе были больше заслоном от этого непреодолимого движения. Хазарские конные отряды, приходившие к вятичам за данью и пленниками, казались ничтожными песчинками, которые бесследно сдует ветер войны. Да и тяжко хазарское ярмо. Тяжко и обидно, потому что хазары привыкли смотреть на вятичей как на рабов, а не как на свободных охотников. Иная у хазар была жизнь, иной язык, иные боги, иные меры добра и зла. Чужаками были хазары в вятичекой- земле, но чтобы навсегда изгнать их, у вятичей не находилось силы...

 

Все это так, но легко ли решиться? С проезжей дороги свернуть на боковую тропу, и то подумаешь... А тут речь идет о всей будущей жизни...

Смущала и резкость князя, его педвусмысленная властность. Сразу господином себя объявил... Если нынче так говорит, что дальше-то будет? Старейшины привыкли управлять родами по своей воле, безраздельно. Да и будет ли киевский князь надежной защитой от хазар? До Киева далеко, а до Волги рукой подать, дороги у хазар проторенные...

Пошептавшись между собой, старейшины начали расспрашивать князя Святослава, и за каждым их вопросом "чувствовалось опасливое недоверие.

—        Назвать тебя господином легко, — задумчиво говорил Смед. — Но мы не свободны в выборе, ибо подчиняемся хазарам с давних времен. Не случится ли так, что ты с войском уйдешь, а хазары придут и покарают нас, it возьмут дань вдвойне?

—        Забота князя оборонять людей своих! — твердо отвечал Святослав. — Останусь зимовать в земле вятичей и буду ей крепким щитом, а по весне пойду воевать Ха-зарию.

—        Сохранишь ли обычаи наши, ибо привыкли вятичи жить по своим обычаям, со своими богами и со своими старейшинами?

И на это был согласен киязь Святослав. Пусть старейшины сидят в своих родах, как сидели до сего дня. Лишь молодые вятачские воины, которые придут в княжескую дружину, будут под властью кпязя.

И снова совещались между собой старейшины, а остальные вятичи стояли в напряженном молчании на поляне, сжимая копья и топоры. Солнце уже стояло прямо над головой, и разочарованные коршуны устали ждать сечи...

Наконец старейшина Смед шагнул к князю, поклонился и торжественно произнес:

—        Будь гостем в земле вятичей и господином!

—        Будь господином! — повторили остальные старейшины.

Радостные крики разнеслись над поляпой: «Мир! Мир!»

Вятичи складывали оружие иа землю, приветственно

размахивали руками.

Мир!

Из стана выезжали на поляну дружинники князя Святослава; мечи их покоились в ножнах, в руках — зеленые березовые ветки. Ликующе, празднично ревели трубы.

Мир!

Вятичи протягивали дружинникам деревянные ковши с медом, круглые хлебы, куски вяленой дичины. Проворные княжеские рабы оделяли вятичских старейшин чашами вина.

Князь Святослав пригубил чашу и передал старейшине Смеду:

— Пусть будет между нами добрый мир!

...Так была одержана Святославом первая победа хазарского похода —- бескровная битва за землю вятичей...

Князь Святослав и думать забыл о черной стреле — не до того было. Шутка ли: целая земля, многолюдная и обширная, становилась под его руку!

Из глухих заокских лесов, с неведомых доселе Святославу вятичских рек Цньт, Колпи, Унжи и иных многих приходили старейшины с данью и клятвами верности. 1!с.ох. .нужно было принять честью, обласкать, условиться о числе воинов, которые пойдут с князем в весенний поход, И свои воеводы отъезжали с ратями в разные концы Вятичской земли, и каждому воеводе нужно было сказать, куда идти и как вершить дела.

Заботы, заботы без конца... Как не хватало Святославу матери — княгини Ольги... Может быть, только теперь он впервые понял, какой груз она снимала с его плеч, освобождая от повседневных княжеских дел... Но княгипя Ольга осталась в Киеве, и нельзя было позвать ее, потому что негоже оставлять княжество без твердой власти... Крепкое княжество надежно охраняет спину войска, питает его живыми соками, а потому ~ глубокий поклон княгине Ольге!..

Но не только нескончаемые заботы тяготили князя Святослава. Он был теперь на внду у всех, и люди внимательно приглядывались к нему, решая для себя, какой он правитель. Если в Киеве, в тесном дружшшом кругу, князь Святослав допускал вольности, держался с мужами как равный, давал волю радости или гневу, то теперь его окружали незнакомые, настороженные люди, и приходилось постоянно думать, как воспримут они те или иные его слова и поступки. Без доверия к предводителю мертва душа войска. Князя должны не только бояться, но и любить, восхищаться им, передавать из уст в уста слова о его справедливости, мудрости, нелицеприятной доброте. И не столь уж важно, правда это будет или красивый вымысел. Добрая слава должна опережать дела правителя...

Поэтому князь Святослав обрадовался, когда к нему пришел местный старейшина Смед и многозначительно сказал, что выполнил обещанное. Представлялся случай показать людям справедливость и доброту князя...

Два угрюмых вятичских воина вволокли в избу юношу в длинной белой рубахе, простоволосого и босого. Руки юноши были связаны за спиной сыромятным ремешком.

—        Сей отрок из нашего рода, — пояснил старейши

на. — Я обещал найти человека, который убил твоего

воина. Это он. Род выдает его головой за смертоубий

ство...

Князь Святослав, Свенельд и телохранители-гридни с любопытством разглядывали молодого вятича, а тот, чувствуя недоброжелательные взгляды, держался подчеркнуто прямо и гордо. Глаза'у юноши были синие-синие — совсем такие, как у самого Святослава, и в них не было заметно страха, только тоскливая безнадежность. Видимо, юноша примирился со своей горькой участью и был готов без мольбы принять любой, самый жестокий приговор. Раз род отдал его князю, значит, он виноват...

Святославу молодой вятич понравился.

Князь вообще любил смелых людей и прощал, за смелость многое. А тут еще, кроме мимолетного расположения к юноше, примешивался дальновидный расчет. Он, киевский князь, имел возможность показать себя вятичам не только грозным, но и милосердным. Князю не к лицу быть излишне жестоким к людям, которые покорны ему. Жестокость порождает неверность, а разумная доброта — благодарность и ревность к княжеской службе. Однако, подумав так и заранее решив помиловать молодого вятича, князь Святослав все-таки спросил его с подчеркнутой суровостью в голосе:

—        Верно ли, что ты убил воина?

Юноша молча кивнул головой.

Старейшина Смед торопливо пояснил, снимая вину с остальных своих сородичей:

—        Он это, он! На роде вины нет, только на нем! Род не поручал ему проливать кровь, но только следовать за твоим войском в отдалении!

—        Зачем же ты пустил стрелу? — спросил   Святослав.

Юноша разлепил плотно сжатые губы, проговорил хрипло, с усилием:

—        Твое войско шло к капищу... Лесные завалы не задержали войско... Я хотел убить воеводу или другого знатного человека, чтобы войско остановилось...

—        Но ты убил простого десятника!

—        Я видел на нем серебряную гривну!  — упрямо возразил молодой вятич. — Серебро носят на груди только знатные люди. И ехал он впереди всех!

Святослав всломпил, как радовался десятник, получая награду — серебряную гривну, погубившую его спустя несколько часов; вспомнил и нахмурился.

Тяжелое молчание повисло в избе. Гридни двинулись к молодому вятичу, чтобы схватить его по первому знаку. Но Святослав остановил их, заговорил медленно, словно взвешивая на весах справедливости каждое слово, будто еще сомневаясь, на что решиться:

—        Кровь за кровь... Есть такой древний   обычай...

По и другой обычай есть, столь же древний: жизнь за

жизнь... К которому обычаю склониться? Кровь за кровь

или жизнь за жизнь?

Люди слушали, затаив дыхание и стараясь угадать, чем закончит князь свою речь-раздумье. Кровь на лесной дороге была уже прошлым. А в настоящем и будущем вятичи рядом, в одном воинском строю. Людям были понятны сомнения князя, и Святослав чувствовал это понимание и внутренне торжествовал.

Веско и стройно укладывались в округленные фразы княжеские слова:

—        Отрок пролил кровь до объявления мира. Он не

знал, с чем идет войско в его землю — с войной ли, с

миром ли. Оттого вина его вполовину меньше...

Воевода Свенельд кивнул, соглашаясь:

—        Да, то было до мира.

—        Мне не нужна кровь этого отрока, старейшина! — решительно закончил Святослав, поворачиваясь к Сме-ду. — Он должен заменить павшего воина, заняв его место в дружинном строю! Да, да! Пусть будет так: жизнь за жизнь! Это будет справедливо!

—        Это справедливо! — обрадованно поддержал Смед, развязывая узлы на руках юноши. И добавил строго:

— Отрок Алк! Служи князю верно, как служил своему роду!..

Вечером Алк уже стоял в карауле возле самого леса. Никто не приглядывал за ним. Лес был рядом, шагни за дерево и исчезни!

 

Но крепче сыромятных ремней связало юношу доверие новых товарищей-дружинников, обласкавших его и принявших в свою дружинную семью, и он чувствовал, что не сможет обмануть это доверие, что существуют узы не менее прочные, чем прежние, родовые, а имя этим узам — дружина...

Перед утром мимо Алка проехал на коне Святослав. Князь кивнул юноше приветливо, но равнодушно, как будто не было ничего удивительного в том, что вчерашний враг сторожит воинский стан в кольчуге дружинника.

А может, действительно нечему было удивляться?

Судьба вятичского юноши Алка просто повторила судьбы тысяч и тысяч славянских воинов, втянутых в ис^ торически неизбежное движение. Воины из многих славянских племен — поляне и северяне, древляне и радимичи, кривичи и дреговичи, уличи и тиверцы — приходили на службу к киевскому князю и, поварившись в дружинном котле, забывали род свой и родовые обычаи. И не так уж было важно, что внутри самой дружины еще сохранялась видимость родовых связей, что каждый дружинник выбирал себе побратима' и скреплял побратимство древними обрядами. В старом сосуде было уже новое молодое вино. Общим большим родом для дружинников князя Святослава стала вся Русь!

Величие Святослава, объяснение его громких побед заключалось в том, что князь не пытался обогнать свое время, но и не отставал от него. В дружине он нашел естественную форму военной организации, способную привлечь на княжескую службу самые разнородные общественные элементы, объедипить их под властью киевского князя, используя живучие и достаточно крепкие родовые связи или видимость этих связей, еще цепко державших сознание людей.

В обиходе князь Святослав был доступен и прост. Ел из дружинного котла, а в походах довольствовался, как остальные воины, куском поджаренного на углях мяса. Одевался в простую белую рубаху. Голову часто оставлял непокрытой. Любил ходить босиком по утренней росистой траве и громко свистел, подзывая коня. Дружинников называл по именам, будто добрых товарищей. Одобряя отличившегося, с размаху хлопал ладонью но плечу и весело смеялся, если тот не мог удержаться на ногах от этой могучей ласкк. Вечерами подолгу сидел с дружинниками у костра и слушал песни гусляров о подвигах предков.

Непосвященным могло показаться, что князь ничем не1 выделяется из дружины, что он-даже не повелитель, а лишь уважаемый старший брат в общем дружинном братстве, плоть от плоти его. Но это только казалось...

Когда Святослав сдвигал брови и хмурился, сразу замолкали вольные голоса. Отмеченные почетными боевыми шрамами мужи боязливо пятились, не смея поднять глаз, и будто невидимая стена отделяла людей от князя.

Святослав умел быть крутым и даже жестоким. Однажды к нему пришли вятичские старейшины — жаловаться па боярина Асмуда. Асмуд пабирал воинов в деревнях, но молодые охотники но совету старцев спрятались в лесные убежища. Их искали долго, но все-таки нашли, и Асмуд приказал казнить беглецов. «Они трусы, если боятся войны, — объявил он старейшинам. — Трусы не нужны ни родичам, ни князю Святославу!»

Князь Святослав с позором прогнал жалобщиков. «Пусть ваши роды соберут новых воинов — столько, сколько сказано, — напутствовал князь. — А если не найдете храбрецов, желающих идти иа войну, я прикажу убитъ всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство хазарским купцам. Род, неспособный воспитать храбрых воинов, должен исчезнуть!»

Многие ужаснулись тогда словам княая. По вятичской

земле поползли слухи о жестокости Святослава, и осуж

дали его вятичи. Но воинов старейшины стали присылать

без задержки...

Однако, карая ослушников и наводя ужас на врагов, князь сам не терпел бессмысленно жестоких людей. Рассказывали, будто Святослав с позором изгнал из дружины варяга Веремуда, истязавшего своего коня. «Кто по злобе мучит коня, тот недостоин садиться в воинское седло! — сказал тогда Святослав. — Кто сегодня без вины обидит коня, завтра ударит побратима! Не место такому человеку в дружине!»

 

Князь Святослав повел за собой в хазарский поход крепкое, хорошо вооруженное, обученное ратному делу войско, и его длительное пребывание в земле вятичей было временем, когда сколачивалось это войско. И временем дипломатической подготовки похода, временем поисков союзников, для которых господство Хазарского каганата в низовьях Волги и в степях Северного Кавказа было опасным.

Как-то неожиданно подкралась и вошла в силу осень. Сусальным золотом зазвенели леса. Рассветы стали прозрачными и холодными, как родниковая вода. Кое-где в низинах уже ложились раесьшанной солью на траву первые заморозки. Солнце по-прежнему щедро разливало свет, но не обжигало, как летом, а лишь слегка касалось земли ласковым теплом.

В пригожий осенний день к князю Святославу приехали послы из Волжской Болгарии. Посольство ждали давно. Еще летом с попутным купеческим караваном князь Святослав отправил богатые дары болгарскому царю и намекнул, что желает быть с ним в мире и в дружбе.

Волжская Болгария давно искала союзников, которые помогли бы ей освободиться от обременительной хазарской дани. В прошлые времени болгарский царь неоднократно посылал посольства и в Хорезм, и к арабскому халифу в Багдад, не смущаясь немыслимой дальностью пути. Халиф прислал на Волгу ответное посольство. Вместе с послами приехали искусные арабские градостроителя, чтобы возвести на Волге неприступную для хазарского войска крепость, оплот независимости Болгарии. Воодушевленный посольством, болгарский царь отринул власть хазар, признал себя вассалом халифа и в освяще-нно союза принял ислам. Но бесконечно далеко был Багдадский халифат от Волжской Болгарии, а Хааария — рядом. Хазарский царь обрушил свой гнев на всех мусульман. Он приказал разрушить минарет самой большой мечети в Итиле, а ее служителей-муэдзинов — по-весить. Многочисленное хазарское войско, опустошая земли как саранча, двинулось с низовьев Волги на Болгарию. Болгарскому царю пришлось смириться, возобновить выплату дани и отдать заложников. Но лютая вражда к хазарам осталась.

Князь есть князь!

Но почему же тогда Святослав так прост с дружинниками и многими другими, совсем обычными людьми? Почему он разговаривал с вятичскими старейшинами как с равпыми, тоже сидя на земле? Почему он угощал из своих рук болгарских кормчих, которые пришли с Волги проситься к нему на службу? Оборванные, иссеченные ветрами и опаленпые солнцем, речные люди казались чернью, недостойной внимания знатного мужа, а князь обласкал их...

В котором из своих поступков Святослав был самим собой?..

А правда заключалась в том, что внешняя простота князя Святослава была неразрывна с грозным величием верховной власти, что они были едины, и это единство как бы олицетворяло сущность тогдашней Руси, в которой складывалось могучее раннефеодальное государство, но люди еще не были разъединены так, как это случилось в других, уже начавших дряхлеть странах. Разве осмелился бы византиец, столетиями живший в унижении и покорности, заговорить с императором? И разве императору не показалось бы крушением основ свободное общение с простыми людьми? На Руси — иное. Люди были вчерашними свободными пахарями, охотниками или воинами родовых дружин, ж их предводитель не мог быть иным, чем князь Святослав. Былинную личность Святослава породило его время, время перехода от военной демократии к классовому обществу, и внешние черты военной демократии еще долго скрывали глубокие трещины, начинавшие расчленять славянское общество. Однако военный гений Святослава бил уже поставлен на службу огромным по своим масштабам внешнеполитическим задачам Древнерусского государства, которое предоставило в распоряжение князя-витязя и материальные ресурсы, и новые организационные формы, позволившие создать войско, представлявшее собой не простое соединение родовых ополчений, но единое целое...

 

Болгарские послы приехали.

Правда, приехали они с большим промедлением и не пышным посольством, а тайком, в одежде простых купцов, с немногими слугами. Видимо, болгарский царь опасался раньше времени навлечь на себя гнев хазарских правителей. Ну что ж, пусть хоть так! Осуждать болгарского царя не следовало, его можно было понять. Старшая дочь царя была замужем за Каганом, а старший сын томился заложником в хазарской столице Итиле. Кому хочется рисковать родпой кровью?

Понять-то болгарского царя Святослав понял, но все же решил, что показать свое неудовольствие за бедность и потаенность посольства будет не лишним. Он не почтил послов личной беседой. Переговоры были поручены воеводе Свенельду и боярам.

Нелегкими оказались эти переговоры. Послы осторожничали, не желали связывать себя определенными обязательствами. О совместном походе на Хазарию они и слышать не хотели, испуганно отмахивались широкими рукавами халатов: «Нет! Нет! Такого мы не можем, нет войска у царя!» Однако пропустить судовую рать князя Святослава через свои владения послы все-таки обещали. И еще обещали дать суда для перевозки воинов и припасов, если у князя Святослава окажется мало своих ладей. Но только пусть русский князь возьмет суда, оставленные болгарами в условленном месте, как бы насильно, без их ведома. И пусть князь войдет в Болгарию будто бы войною, а болгары запрутся в кротюстях и ничем мешать ему не будут...

Князь Святослав посмеивался, слушая рассказы воеводы Свенельда о лукавой хитрости болгарских послов, которая навряд ли могла ввести кого-нибудь в заблуждение.

— Пусть тешатся надеждой, что обманули хазар. Для нас главное — пройти через Болгарию без войны. А мнимую войну, если им так хочется, покажем. И деревни кое-где пожжем, и возле городов пошумим...

Договоренное скрепили взаимными клятвами, и болгарские послы отбыли так же тихо, как приехали. Водный путь к столице Хазарии — городу Итилю — был открыт для князя Святослава.

 

Но у Хазарии были еще одни соседи, которые загораживали ее со стороны степей, — печенеги. Немыслимо было посылать через степи войско, не сговорившись предварительно с печенежскими вождями. А еще лучше было приобрести в печенегах союзников. Князь Святослав был уверен в своей силе. Хазарам не выдержать сокрушительного удара окольчуженной русской рати! Но в русском войске мало конницы. Если остатки хазарского войска разлетятся брызгами по степи, как догнать их? Печенежская легкая конница могла бы завершить разгром. Ради этого не жалко пи .серебра, ни части добычи. Надобно нанять печенегов, как нанимал их отец Святослава, киевский князь Игорь Старый для царьградского похода...

Печенежские кочевые орды прорвались в степи меж-ду Волгой и Днепром почти сто лет назад, но об этом степном народе было известно немного. Печенеги старались не допускать в свои кочевья чужих людей, подозревая их в недобрых намерениях, а смельчаков, которые осмеливались на свой страх и риск углубляться в степи, безжалостно убивали. Поэтому известия о печенегах доходили до Руси стороной, через другие степные народы.

Рассказывали, что печепеги — большой и богатый народ, владевший множеством коней и баранов, драгоценными сосудами, серебряными поясами и хорошим оружием. Они имеют также большие трубы в виде бычьих голов, в которые трубят во время боя, и рев этих труб поистине ужасен. Вся Печенегия делится на восемь округов с великими князьями во главе, а округа, в свою очередь, делятся на племена, в которых тоже есть князья, но уже меньшие, и таких князей насчитывается сорок. Так что у печенегов много князей, все они воинственны и алчны, и забота о добыче постоянно занимает их головы. Своими набегами печенеги внушают страх соседним народам.

Рассказывают, что набег печенегов подобен удару молнии, а отступление их тяжело и легко в одно и то же время: тяжело от множества добычи, легко от быстроты бегства. Нападая, печенеги предупреждают молву, а отступая, даже не дают преследователям возможности взглянуть на себя, столь они стремительны. Жизнь мирная для них несчастье, а верх благополучия — когда они имеют удобный случай для войны или когда насмехаются над мирным договором. Самое худшее то, что печенеги своим множеством превосходят весенних, пчел, и никто еще не сосчитал, сколькими тысячами или десятками тысяч они нападают: число их бесчисленно...

Князь Святослав знал обо всем этом, но он знал и другое: опустошая набегами соседние земли, печенеги сами много страдали от хазар. Ежегодно хазары совершают походы в страну печенегов, захватывают пленников и продают их в рабство мусульманским и иудейским купцам. Поэтому печенеги ненавидят хазар и вредят.им как только могут. Не обернется ли давняя вражда печенегов к хазарам дружбой к нему, князю Святославу? Враги общего врага могут сговориться...

Зимой печенега кочевали далеко от русских земель, на берегах теплого моря, откуда с наступлением весны начинали двигаться со своими табунами и стадами к северу, и так все лето, по мере того как солнце выжигало пастбища. Поэтому осенью они оказывались совсем близко от вятичских земель, и посольству было легче их найти.

После долгих раздумий Святослав назвал имя посла: Лют Свенельдович. С ним отправились в Печенегию толмач-переводчик и крепкая охрана из ближних дружинников князя.

До реки Прони посольство ехало по лесам. Леса были здесь не дремучими и хмурыми, как на Руси, а нарядными, веселыми, насквозь прошитыми солнечными лучами. Часто попадались поляны, такие просторные, что казалось — они тянутся до самого горизонта. Ко всадники поднимались на возвышенности, и снова впереди открывались леса. Настоящая степь начиналась только за рекой Проней.

На гхронском берегу Лют Свенельдович велел надеть кольчуги и шлемы, которые дружинники везли привязанными к седлам, и решительно направил коня к броду.

Зашуршала под копытами жесткая слегшая трава.

Всадники сбились плотной кучкой, готовые отразить неожиданное нападение. Лют Свенельдович был серьезен и озабочен, безлюдье в степи не успокаивало ого. Печенеги умели подбираться незаметно, как волки. Правда, обычай защищал жизнь послов, но откуда знать диким степнякам, с посольством или с войной пришли чужие всадники? Все решала первая встреча...

Беспокойство Люта передавалось дружинникам, и они настороженно поглядывали по сторонам, вздрагивали и поднимали копья, когда из травы с шумом вырывались ктицы.

 

Но все равно встреча с печенегами оказалась неожиданной. Из низины высыпали всадники в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью; не понять было, шлем под ней скрывался или просто шапка из плотного войлока. Всадники на скаку натягивали луки, размахивали копьями и трехгранными кривыми мечами.

Дружинники встали плотным кольцом вокруг Люта, тоже ощетинились копьями.

Печенеги закружились вокруг посольства диким хороводом, почти касаясь наконечников копий своими развевающимися черными одеждами, устрашающе визжали, скалили большие желтые зубы. Казалось, еще мгновение, и они закружат и сомнут горстку дружинников.

Лют Свенельдович поднял над головой зеленую ветку.

Хоровод печенежских всадников постепенно замедлил свое бешеное вращение. Умолкли крики и визг. Наконец печенеги остановились, опустили коття.

—        Мы идем посольством к вашим старейшинам! —.

выкрикнул толмач по-печеиежски. — Не убивайте нас,

но дайте проводников! Жизнь послов неприкосновенна!

Подъехал печенег с длинной черной бородой, в которую были вплетены красные ленточки. Под его одеждой угадывались неживые складки кольчуги, на запястьях покачивались массивные серебряные обручи. Браслеты из серебра и нарядный пояс свидетельствовали о знатности рода, и Лют понял, что именно от этого человека зависит их судьба.

Толмач повторил свою просьбу, добавив, что посольство прибыло от славного и непобедимого князя Святослава. Бородатый печенег прокричал что-то резким, срывавшимся на визг голосом,, указал пальцем па землю.

—        Он требует, чтобы мы бросили копья, — перевел

толмач, — Тогда он выслушает нас...

Лют Свенельдович кивнул дружинникам. Копья полетели на землю. Печенег снова заговорил, но уже спокойнее, дружелюбнее:

— Если вы действительно послы, то ваша жизнь в безопасности. Завтра вы предстанете веред старейшинами печенежского племени. Следуйте за моим конем и не пытайтесь убежать!

Кольцо печенегов разомкнулось, пропуская посольство. Лют Свеиельдович облегченно вздохнул, обтер ПЛАТКОМ испарину на лбу. Начало было положено, первый мостик

к печепсгам перекипут...

Печенежский стан находился в низине и открылся взглядам путников неожиданно, когда они поднялись на гряду холмов. За составленными кольцом и связанными между собой повозками теснилось множество юрт из бурого войлока, а посередине — большой белый шатер, жилище печенежского вождя. Едкий кизячный дым струился над круглыми кровлями. Развевались на ветру лошадиные хвосты, привязанные к длинным жердям, — бунчуки.

Из-за телег высыпала огромная толпа печенегов, которые с пронзительными криками, размахивая топорами и обнаженными мечами, побежали навстречу посольству, грозя растерзать его, изрубить на куски, затоптать в пыльную землю. Лют и его спутники остановились, захлестнутые бушующей толпой, и уже прощались с жизнью,, столь страшной была ярость обступивших их печенегов. Всадники, которые захватили посольство в степи, отталкивали своих сородичей древками копий, что-то кричали, но толпа продолжала напирать. Вопли, визг, лязг оружия, испуганное лошадиное ржанье...

Но вот из стана показалась кучка всадников в блестевших на солнце доспехах, в круглых железных шлемах, над которыми колыхались пучки разноцветных перьев, и толпа вдруг отхлынула, злобно ворча. Это явились наконец печенежские старейшины, чтобы властью своею исторгнуть посольство из рук народа. Лют вторично за сегодняшний день возблагодарил богов за спасение от верной смерти. Сколь дики и свирепы печенеги!..

Мимо расступившихся печенегов, которые продолжали угрожающе размахивать оружием, но больше не кричали из уважения к своим старейшинам, посольство проследовало к белому шатру вождя; старейшины называли его великим кпязем.

Обитатель шатра оказался тучным белолицым мужчи

ной. Волосы у него были светлые, необычные для степня

ков, а жирные плечи туго обтягивал полосатый шелко

вый халат. Если бы не железпый шлем с перьями и не

кривой меч, заткнутый за серебряный пояс, печенежско

го вождя можно было принять за купца; похожие купцы

приезжали в Киев с персидскими товарами. Вождь воз

легал на горе подушек. Возле него сидели на корточках

старейшины, а позади застыли свирепого вида телохра

нители с обнаженными мечами.

Дружинники внесли подносы с дарами князя Святослава и, поставив их к ногам вождя, тихо отошли за спину Люта Свеиелъдовича.

Вождь печенегов скользнул равнодушным взглядом по связкам дорогих мехов, по серебряным слиткам-гривнам, по золотым и серебряным чашам. Его внимание привлекло лишь оружие: островерхий русский шлем, кольчуга с железными панцирными пластинками на груди, обоюдоострый прямой меч. Вождь шевельнул короткими толстыми пальцами. Подскочившие телохранители уволокли оружие в глубину шатра. Остальные дары расхватали старейшины.

Вождь молча выслушал посольскую речь, потом перевод этой речи на печенежский язык и что-то шепнул невзрачному старичку в длинной черной одежде, сидевшему рядом с ложем. Старичок проворно вскочил на ноги, шагнул к послам и заговорил на языке славян:

— Великий князь из рода Ватана приветствует посла князя Святослава. Речь посла выслушана и дошла до сердца великого кпязя. Хазары такие же враги печенегам, как и руссам. По поход может решить только совет великих князей, ч[.и люди и стада кочуют но сию сторону Днепра, Ждите их слова. В юрте, куда вас проводят, вы найдете пищу для тела и безопасность...

Послы, кланяясь, попятились к выходу из шатра. Великий печенежский князь по-прежнему сидел неподвижно, как истукан, и взгляд его был устремлен вверх, к круглому отверстию,   через которое   виднелось голубое

небо-Долгое ожидание утомляет не меньше, чем бесплодная погоня. А среди чужих, неприветливых людей, в душном полумраке незнакомого жилища ожидание поистине иссушает душу и тело.

Три недели Лют и его спутники видели только бурый войлок юрты, тусклое пламя очага да хищные наконечники копий печенежской стражи, которые покачивались у входа. Часы сливались в непрерывную сонную череду, и лишь нити солнечных лучей, пробивавшиеся сквозь дыры в обшивке юрты, возвещали о наступлении нового дня. Вечером молчаливые печенежские воины вволакивали в юрту большой медный котел с вареной бараниной, вносили бурдюки с водой и кобыльим молоком — еду и питье на следующий день. И только ночью, в полной темноте, послов выводили на прогулку в дальний угол печенежского стана. За три недели сидения послы не узнала

 

Весна 965 года выдалась ранней и дружной. Быстрее обычного очистились от льда реки. По большой воде из Киева и Новгорода в землю вятичей приплыло много новых ладей с воями, оружием, припасами. Войско множилось на глазах, и уже не хватало княжих мужей, чтобы ставить старшими над сотнями. Печенеги, раньше обычного откочевавшие с приморских пастбищ, пригнали тысячные табуны коней. В конные дружины князь Святослав звал всех, кто умел держаться в седле, невзирая на род и достаток. До позднего вечера на приокских лугах и лесных полянах слышался конский топот, ржание, звон оружия, повелительные выкрики десятников и сотников: новые дружинники приучались к ратному строю. Крепкие заставы перегородили тропы я дороги, чтобы на Волгу, в хазарские владения, не проскользнул ни конный, ни пеший, чтобы хазары не узнали о готовности русского войска. Когда наступит время, князь Святослав сам объявит о походе. А пока пусть нежатся в покое и неведенье хазарские правители, пусть пересчитывают жирную десятину с торговых караванов! Внезапным весенним: громом будет для них поход князя Святослава! На исходе мая, в канун змеиных свадеб, наступил долгожданный день. Князь Святослав напутствовал гонца, который отправлялся к хазарскому царю:

— Лишних слов перед царем не рассыпай. За многими словами —- малая сила, а за немногими — великая. Сильный шепотом скажет, а все слышат. Крика же слабого разве что заяц пугается, да и то лишь потому, что отроду пуганый. Всего три слова передашь царю: «Иду на вы!» Сказав, молчи. Смертью грозить будут, тоже молчи. Помни: в твоем молчании — сила!

Бояре и дружинники смотрели па гонца с почтительным удивлением. На верную смерть отправлялся- гонец, рубаху перепоясал черным похоронным поясом, а лицом светел, безмятежен. Меча у гонца не было, только короткий нож за черный пояс заткнут — самого себя до сердца достать, если придет крайний случай. Немыслимого мужества и жертвенности человек. По нему хазары о всем русском войске судить будут. Не на посольский разговор ехал гонец, а на смертный поединок. Доблесть показать хазарам, чтобы уязвить дух хазарского царя битвы...

Гонец двинулся к Еыходу, тяжело ступая сапогами по еловым плахам нола. За ним потянулись из избы бояре и воеводы. Только гридни-телохранители остались воз-

о жизни печенегов больше того, что увидели в первый

Но все на свете имеет конец. Пришел день, когда посольство снова повели в белый шатер. Трехнедельное ожидание завершилось разговором, который длился не дольше, чем требовалось проворному человеку, чтобы переобуться. Тот же старичок в черной одежде произнес слова, оправдавшие все труды и лишения посольства:

— Великие князья из родов Батана, Куэля, Майну и Ипая пришли к согласному решению воевать с хазарами. Пусть князь Святослав начнет, а печенеги поспешат к хазарским границам из тех мест, где их застанет известие о походе. Да погибнут наши общие враги!

Князь Святослав ждал возвращения посольства с нетерпением и тревогой. На последнем пороге обиднее всего споткнуться. До сих пор все удавалось без труда. Не предвещает ли затянувшаяся полоса везенья неожиданную неудачу?

Может быть, именно от этого нетерпенья и от этой тревоги Святослав часто уезжал из стана, с немногими людьми уединялся в березовых рощах или на берегах лесных озер, подолгу размягченно беседовал с ними, изменяя своему обычному немногоеловшо. Гридни-телохранители затаив дыхание слушали князя, и перед пими разворачивались немыслимые дали.

Однажды, остановившись на берегу коричневого от торфа лесного озерка, князь Святослав сказал:

— Больше всего воду люблю. Чтобы много было воды, без конца и без края, В Днепре воды много. В Оке, реке вятичей, тоже. Но та вода бегучая, неласковая. А вот здесь вода стоячая, спокойная, но темная, будто ночь. До теплого моря хочу дойти, до синей воды, где плавали ладьи Олега Вещего и отца моего Игоря Старого. И не гостем мимоезжим хочу побывать на море, по стать на берегах его крепко...

Слова князя быстро разошлись по друшино, и воины заговорили о походе к теплому морю. Возвратившееся от печенегов посольство напомнило о таком же посольстве князя Игоря, которое положило начало совместному походу на Царьград. Волхвы искали и без конца находили добрые предзнаменования. Нетерпение охватывало воинов. Все ждали следующей весны...

 

Проводив бояр, Святослав подумал, что нужно бы объяснить дружине, почему он сам предупреждает хазарского царя о походе. Сказать гридням, чтобы разошлись эти слова по дружине.

—        Эй, отрок! — обратился князь к высокому светловолосому гридню, родом из вятичей. — Замечал я,   что ты смышленый, угадливый. Угадай, зачем я царя о походе упреждаю?

—        Не ведаю, княже.

—        То-то что ие ведаешь! — улыбнулся Святослав. — Вижу, что и другие в недоумении. А ведь как просто догадаться! Подумай сам: намного ли опередит гонец войско? Самое большее на неделю, полторы, если мы быстро пойдем. А сумеет ли царь за это время новых воинов собрать и обучить? Думаю, не сумеет. Что есть под рукой, то на битву и выведет, не более того. А трепет у него в душе от нашей дерзости будет великий. Решит царь, что безмерно сильны мы, если сами о походе предупреждаем. Того мне и нужно...

Гридни с восхищением слушали своего князя, а Святослав, расхаживая по избе, продолжал рассуждать:

—        И о том я подумал, чтобы всех воинов хазар

ского царя одним разом сразить. А что получится, если

царь не успеет их вместе собрать? Разбредутся опоздав

шие воины по степям, разыскивай их йотом! Так-то вот,

отрок...

С ликованием и праздничной перекличкой труб отплыла судовая рать. Ей предстоял неблизкий, но привольный путь: по Оке-реке до Волги, а потом до пизовь-ев великой реки, где на островах, образованных волжскими протоками, притаилась за каменными стенами хазарская столица Итиль.

Конные дружины пошли к Итилю прямым путем,, через печенежские степи. По дороге к ним примыкали печенежские князья, заранее оповещенные гонцами Святослава о начале похода.

Грозным и неудержимым было движения войска князя Святослава. Его тяжелая поступь спугнула сонный покой хазарской столицы. Приближался час решительной 5итвы, которая ответит на роковой вопрос: быть или ле быть Хазарин...

Прозрачным майским утром, которое отличалось от других разве что тем, что накануне был большой торг и усталые горожане крепче обычного спали в своих жилищах, к воротной башне Итиля подъехали всадннкп, забарабанили в ворота древками копий. Сонный стражник выглянул в бойшщу и кубарем скатился вниз. Промедление было опасно: перед воротами ждал сам Иосиф, царь Хазарин и многих соседних земель.

Медленно, со скрипом распахнулись городские ворота. Стражишш склонили копья, приветствуя царя. В почтительно прикрытых глазах страншиков — любопытство, тревога. Неожиданное возвращение царя казалось непонятным и пугающим. Лишь дела чрезвычайной важности могли оторвать царя Иосифа от милых его сердцу весенних степей, Но что это за дела, можно было только га-дат1>. Кто iv.i смертных осмелится расспрашивать г пом, почему он гремит, или молнию, почему она огненной стрелой проносится но небу?..

Улицы Итиля были пустынны. Только святые старцы, для которых прожитые десятилетия сократили время сна до короткого забытья, брели к храмам на утреннюю молитву, да ночные сторожа дремали на перекрестках, оперевшись на древки копий. Но старцы отрешены от земных забот и нелюбопытны, а сторожа — молчаливы, и потому в городе мало кто узнал о возвращении царя.

Царь Иосиф равнодушно скользил взглядом по жилищам ремесленников, построенным из войлока и дерева и похожим на юрты, по купеческим глинобитным, домам, спрятавшимся за глинобитными же заборами, по приземистым, с плоскими кровлями караван-сараям. Все постройки были присыпаны желтоватой пылью, казались унылыми и безликими.

Иосиф представил на мгновение праздничное многоцветье весенних степей, прохладные струи Маныча, синие дымки костров между юртами, и тяжело вздохнул. Дела, дела...

Улица спустилась к протоке Волги, которая делила город на две части — Ихиль и Хазар. Посередине протоки, на песчаном острове, высился кирпичный дворец Кагана, окруженный малыми дворцами, садами и виноградниками. Это был город в городе, недоступный для простых людей. К острову можно было пройти только по наплавному мосту, возле которого всегда стояли вооруженные арспп.

Царь Иосиф спешился, бросил поводья подскочившему арсию, пошел по скрипучим, зыбко вздрагивавшим доскам моста. Внизу катилась желтоватая, тоже будто присыпанная пылью волжская вода.

Мост выводил на площадь, выложенную известковыми плитами, а за площадью стоял дворец Кагана. Он поражал своими размерами. Выше дворца были только минареты некоторых мечетей, но минареты торчали как древки копий, а дворец загораживал полнеба. Все, что окружало дворец, казалось ничтожно малым. Жилище, достойное равного богам...

Царь Иосиф медленно пересекал площадь, испытывая непонятную робость. Для царя не было тайн во дворце, да и сам Каган избран по его воле из числа безликих и безвольных родкчей прошлого владыки, но сейчас Иосиф чувствовал себя слабым и униженным, ступал по белым плитам осторожно, будто опасаясь нарушить звуком шагов величавый покой.

У высоких ворот, украшенных золотыми и серебряными бляхами, Иосиф положил на землю меч, железный шлем, стянул сапоги из мягкой зеленой кожи и выпрямился, босой и смиренный. Приоткрылось прорезанное в дверях окоице, ровный бесстрастный голос спросил:

—        Кто нарушил покой равного богам?

—        Иосиф, слуга богов!

—        Что ищет слуга богов у равного богам?

—        Совета и благословения!

—        Пусть ищущий войдет...

Двери бесшумно распахнулись, и царь Иосиф шагнул в загадочный полумрак дворцового коридора. Молчаливые арсии в золоченых кольчугах, с маленькими топо-рикамя в руках сопровождали его. Влажные плиты но л а неприятно холодили босые подошвы. Струи дыма от горящих факелов ползли, как змеи, к сводчатому потолку.

У тройного зала Иосифа остановил нривратник-чау-шиар. Он коротко поклонился царю, поднес к стоявшей рядом жаровне палочку пропитанного благовониями пальмового дерева, и дерево загорелось ровным, почти бездымным пламенем. Царь благоговейно взял горящее дерево, подержал в руках и вернул чаушиару. Таков был обычай: хазары верили, что огонь очищает и освобождает от дурных мыслей, а перед лицом .Кагана совесть человека должна быть прозрачной, как горный хрусталь.

—        Войди и припади к источнику мудрости! — сказал

наконец чаушиар.

Золотой трон Кагана стоял посередине большого круглого зала. Над троном висел балдахин из алого индийского шелка с золотыми тяжелыми кистями^ Лучи со ЛЕНД, пробивавшиеся сквозь окна, яркими пятнами расцветали ковер на поду. Торжественная тишина, не нарушаемая присутствием людей, царила в зале.

Царь Иосиф трижды поклонился пустому трону, удал ниц на ковер и не поднимал головы, пока не услышал пе-громкий певучий звоп: управитель дворца, кендер-каган, ударил молоточком по серебряному диску.

—        Жаждущий совета может приблизиться!

Иосиф на коленях пополз к трону.

—        О, равный богам! — начал царь Иосиф. — Пусть,

пе покажется дерзким известие, нарушившее твой покой!

От северного правителя князя Святослава приехал гонец

с угрожающими словами. Призови свою божественную си

лу, защити Хазарию. Вели рабам твоим взяться за ору

жие и благослови их на подвиги!

Каган медленно склонил голову.

—        Слово твое   услышано и одобрено! —- возгласил

кендер-каган. — Божественная сила Кагана   с   тобой,

царь Иосиф! Да постигнет врагов злая смерть и забве

ние потомков! Да. обратятся они в пепел, сдуваемый вет

ром твоей славы!

снова опустился на колени и пополз к выходу. Обычай был соблюден. Каган устами своего первого слуги произнес благословляющее слово. Теперь судьба Хазарии вручена царю, а Кагану остается лишь молить богов и ждать исхода войны. И придет к Кагану безмерное восхищение народа в случае победы или позорная смерть, если Хазарии не поможет его божественная сила.

А над крышей дворца смуглолицые арсии уже поднимали на шесте большой золотой круг. Блеср; его можно было увидеть со всех концов города. Гулко ударили барабаны. Заревели большие медные трубы. Великий Каган сзывал в войско подданных своих, невзирая на племя их, достаток и вероисповедание!

Забурлил, заволновался Итиль. Толпы народа заполнили улицы и площади. Муллы с высоких минаретов звали к священной войне с неверными руссами, осмелившимися обнажить меч против благословенного аллахом города. Христиане собирались к папертям церквей, где бородатые пошл призывпо поднимали к небу кресты. Иудеи почтительно внимали своим сладкоречивым раввинам, которые убеждали умереть с именем бога на устах, ибо сам Каган иудей, и царь Иосиф тоже иудей, и великий визирь исповедует иудейскую веру, а потому защита их от врагов — богоугодное дело.

Лишь хазары-язычники не говорили о боге и, собираясь возле своих войлочных юрт иа окраине города, ждали слова родовых вождей. Но вождей не было в городе, да и вообще кочевников в Итиле осталось мало, совсем мало. Они уже откочевали в степи, на весенние пастбища.

Царские гонцы, безжалостно нахлестывая коней, помчались искать кочевья в бескрайних степях. Но скоро ли они приведут оттуда воинов? Да и захотят ли кочевые беки, известные своим вероломством, спешить на помощь царю?

Тревожно, ох как тревожно было царю Иосифу!

Наступал час расплаты и за чрезмерное властолюбие, оскорблявшее беков, и за невыносимую тяжесть налогов, на которые роптали горожане, и за разбойничьи набеги на подвластные племена. Но только ли его, царя Иосифа, во всем этом вина? Так поступали и другие цари, а Хазария гордо стояла на рубеже Европы и Азии, опушая страх врагам, и подданные хазарских царей, разъединенные судьбами и верами, тем не менее покорно собирались к золотому солнцу Кагана!

Почему же так тревожно теперь? Что изменялось в Хазарии?

Царь Иосиф искал ответа и не находил его.

А ответ был прост, как сама правда. Зло не может продолжаться бесконечно. Держава, несущая зло подданным своим и соседям, рано или поздно сама обрушивается в бездну зла. Не была ли порождена тревога царя Иосифа предчувствием гибели? Но в этом предчувствии он не осмеливался признаться даже самому себе...

Только через неделю, когда на равнине перед город-с.К1тми стенами собралось для царского смотра войска, Иосиф немного успокоился. Нет, Хазария еще достаточно сильна!

Казалось, забыты прежние обиды и все подданные Кагана, как в старые добрые времена, сплотились перед лицом грозной опасности. Но насколько прочным будет '.по сплочение, могла проверить только битва...

А пока измученные, почерневшие от недосыпания

царские писцы едва успевали заносить в свои книги

имена прибывших воинов, и число их уже приближалось

к заветной цифре — пятьдесят тысяч... Множилось ха

зарское войско, и царь Иосиф без прежнего трепета вы

слушивал донесения гонцов о движении по Волге судов

князя Святослава, а но степям — русской и печенежской

конницы. На совете высших сановников и кочевых беков

было решено не утомлять войско переходами, а сражать

ся с руссами здесь,'под стенами Итиля. А потом перере

шать было уже поздно. Войско князя Святослава неожи

данно оказалось совсем близко, иа расстоянии одного дня

пути. 

 

Иосиф исповедовал иудейскую веру, но, как многие другие люди в Хазарин, считал самыми искусными воителями не своих единоверцев, а мусульман-арабов. Перед сражением с руссами он выстроил войско по арабскому образцу.

Четыре линии обычно насчитывал арабский боевой строи.

Первая линия — «Утро псового лая». Она называлась так потому, что первой начинала битву, осыпая врагов стрелами конных лучников, словно дразнила их, чтобы заставить расстроить ряды. В этой линии царь Иосиф поставил кара-хазар (черных хазар) — быстрых наездников, пастухов и табунщиков, жилистых, злых, со смуглой кожей и множеством туго заплетенных косичек, которые свешивались из-под войлочных колпаков. Кара-хазары не носили доспехов, чтобы пе стеснять движений, и были вооружены луками и легкими метательными копьями-дротиками.

Вторая линия называлась у арабов «День помощи». Она как бы подпирала сзади конных лучников и состояла из тяжеловооруженных всадников, одетых в железные нагрудники, кольчуги, нарядные шлемы. Длинные копья, мечи, сабли, палицы и боевые топоры составляли ее оружие. Тяжелая конница обрушивалась на врага, когда его ряды смешивались под ливнем стрел конных лучников. Здесь у царя Иосифа стояли белые хазары. — рослые, плечистые, гордые прошлыми боевыми заслугами и почетным правом служить Кагану в отборной панцирной кои-нице.

Но если «День помощи» не сокрушал врага, то вся конница расходилась в стороны и пропускала вперед третью линию — «Вечер потрясения». Пешне ратники «Вечера потрясения», бесчисленные, как камыши в дельте Волги, стояли стеной, опустившись на одно колено ж прикрываясь щитами. Древки своих копии они вонзали в землю, а острия наклоняли в сторону врага. Преодолеть эту колючую изгородь было не легче, чем добраться незащищенным пальцем до кожи ежа. Щедро проливали нападавшие кровь перед «Вечером потрясения», пока на лих, обессилевших и упавших духом, снова обрушивалась панцирная конница, чтобы довершить разгром.

Пехоты у царя Иосифа было много. Итиль -город, все жители его но приказу царя взяли в руки оружие: ремесленники, торговцы, гребцы с судов, погонщики шфблюдов, слугп знатных людей, банщики и костопра-им, бродячие акробаты ж всякая иная чернь, жизнь которой не стоила дороже разбитого горшка. Неумелые в одиночном бою, они, собранные в плотную толпу, представляли грозную силу. В их немытых телах застрянут мечи руссов...

И наконец, позади всех, на некотором удалении, ждали своего часа последняя боевая ЛИНИЯ, которую арабы называли «Знамя пророка», а хазары — «Солнце Кагала». Она вмешивалась в битву в решительный миг, чтобы переломить сражение в свою пользу. Здесь, возле большого золотого круга, собралась наемная конная гвардия мусулъман-арсиев.

Дружины руссов, одетых в кольчуги светлого железа, уже не раз проходили через хазарские владения. Руссы вырубали своими, длинными прямыми мечами сторожевые заставы, пытавшиеся преградить им путь, захватывали добычу и пленников, но, не задерживаясь в Хазарни, уходили па Каспий или за Кавказские горы. Спустя много месяцев они возвращались, обремененные добычей, и, не желая рисковать всем добытым богатством, отдавали часть хазарам за безопасный проход через их владения. Может, ж князь Святослав минует Хазарию, удовлетворившись богатым выкупом?

Кажущаяся медлительность войска Святослава как будто подтверждала мысли царя Иосифа, м он уже прикидывал, сколько можно отдать руссам серебра и товаров, чтобы они не причинили вреда Хазарин...

Даже себе самому царь Иосиф боялся признаться, что мысли эти были порождены неуверенностью в войске. Когда он утром объезжал боевой строй, воины встречали царя угрюмо и обреченно, на их лицах не было заметно той восторженной готовности к самопожертвованию, без которой невозможна победа. Войско походило на старое дерево, с виду могучее, но на самом деле уже надломленное, готовое обрушиться наземь от сильного порыва ветра...

Только наемники-арсии были привычно спокойны и бесстрастны. Для них, наследственных воинов, воина была простой работой, пусть опасной, по — работой. Они давно уже продали свои жизни царю за серебряные монеты, обильную еду и почетные привилегии, Арсии будут сражаться как разъяренные быки. Ничего другого они не умеют и пе желают делать. Но способны ли арсии увлечь за собой все войско?..

Пешие руссы приближались, вытягиваясь вперед клином. На острие клипа тли богатырского роста войны в железных панцирях и шлемах, глубоко надвинутых на брови. Живот, бедра и даже голени воинов были обтянуты мелкой кольчужной сеткой, непроницаемой для стрел. Руки в железных рукавицах сжимали устрашающе большие секиры. А вправо и влево от дружины богатырей-се-кироносцев — сплошные линии длинных красных щитов, которые закрывали пеших руссов почти целиком, от глаз до кожаных сапог. Над щитами поблескивали острия бесчисленных копий.

На крыльях русского войска двигалась конница: справа — светлая, переливающаяся железом дружинных доспехов, слева — черная, зловещая. Царь Иосиф догадался, что это печенеги, и подумал, что там самое слабое место. Печенежские воины быстры, но нестойки в прямом рукопашном бою.

Но пока рано, рано думать о печенегах. Главное — пешая рать руссов. Если сокрушить пешую рать, то печенеги сами разлетятся в стороны, как брызги от брошенного в лужу камня...

Царь Иосиф поднял обе руки вверх.

Арсии вскинули копья и разом испустили грозный боевой клич, от которого качнулся золотой круг над головой царя. Взревели хазарские трубы. Завизжали, завыли черные хазары, подобно гончим псам рванулись на руссов. Непрерывным весенним ливнем полились оперенные железом стрелы.

Руссы продолжали идти вперед медленно, но неудержимо, и в их строю не было заметно павших, только щиты обрастали щетиной вонзившихся стрел.

Снова затрубили хазарские трубы. Мимо расступившихся конных лучников промчались белые хазары, всесокрушающий «День помощи». Звеня доспехами, тяжелая конница белых хазар докатилась до линии красны к русских щитов и встала, будто натолкнувшись на крепостную стену. Задние всадники напирали на передних, а те пятились перед колючей изгородью копий. Все смешалось. Белые хазары кружились на месте, не в силах прорвать строй руссов и не в состоянии вырваться из схватки. А над их головами поднимались и мерно опускались огромные секиры, от которых не было спасения. «День помощи» рассыпался па глазах. Кучки обезумевших всадников вырывались из сечи, скакали, нахлестывая коней, подальше от страшного русского клина. Царь Иосиф вдруг с ужасом понял, что первых двух линий вой-сил у него уже нет, что рассеянную конницу больше не собрать. Для хазарского войска наступал вечер...

Руссы, сотрясая землю, продолжали двигаться вперед.

Клин русского войска, возглавленный секироносцами, вошел в толпу хазарских пешцев неожиданно легко и, рассекая ее надвое, приближался к золотому кругу. В тесноте воины отбрасывали бесполезные копья и сражались мечами, топорами, кинжалами. Перешагивая через чужих и своих павших, поскальзываясь на мокрой от крови траве, выкрикивая хриплыми голосами боевые призывы, руссы шли вперед, и царь Иосиф чувствовал, что «Вечер потрясения» долго не выстоит.

Тогда он решился на последнее, отпаянное средство: он послал гонца за Каганом, чтобы равный богам, явившись на поле битвы, воодушевил воинов и устрашил врагов...

Каган выехал из ворот Итиля на белом коне. Чаупшар и кендер-каган держали иад ним большой шелковый зонт, чтобы ни один луч солнца не упал на божественное лицо.

 

Многокрасочная, как весешшй луг, следовала свита Кагана. Шествие замыкали двадцать пять жен Кагана, которые ехали на богато украшенных верблюдах.

В свите Кагана было так много нарядных всадников, драгоценности и оружие телохранителей так ослепительно блестели на солнце, что князю Святославу показалось: па помощь хазарам спешит из города новая рать. И он послал гонца к печенегам, стоявшим в засаде возле реки, чтобы они остановили эту рать. Печенежские всадники высыпали из зарослей и с воинственными криками устремились наперерез Кагану и его свпте.

Бег печенежской конницы казался неудержимым. Прильнув к гривам коней, выставив вперед острые жала копий, печенеги приближались к Кагану. Тот остановился. Позади, равнодушно поглядывая па приближавшихся печенегов, застыла свита, как будто Каган был щитом, способным прикрыть от любых опасностей.

— Каган! Это Каган! — вдруг раздались испуганные вопли. Печенежские всадники, мгновенье назад свирепые и неустрашимые, остановились. Они бросали в траву оружие и падали сами, уткнувшись лбами в землю. Слепая вера в божественную силу Кагана, о которой они столько слышали от хазар, лишила печенегов воли. Страх перед Каганом оказался сильнее страха смерти, и печенеги безропотно ложились иод копыта хазарских коней. Так вот на что надеялся царь Иосиф, призывая Кагана!

А Каган продолжал свое неторопливое шествие, и хазары, увидев его, кричали торжествующе и радостно: «Каган! Каган! Божественный Каган!» Сразу что-то изменилось на поле битвы. Пешие хазары яростней взмахивали саблями и топорами, теснее смыкали ряды. Конница белых хазар собиралась вместе и выравнивалась, готовясь к новой атаке. И неизвестно, как повернулось бы дело, если бы отчаянный русский лучник не сразил Кагана стрелой. Взмахнув длинными рукавами, Каган вывалился из седла.

Горестно завыли хазарские воины.

Чауншар и кендер-каган склонились над своим поверженным повелителем. Каган лежал на спине, бессильно раскинув руки; черная стрела с непонятными знаками на древке вонзилась между бровей, и капли крови скатывались по переносице в остекленевшие глаза. Божественный Каган был мертв...

Отчаянные крики разнеслись над полем: «Горе! Горе! Каган ушел от пас! Закатилось солнце Хазарии!» Рассыпались и обратились в паническое бегство телохранители и слуги. Высоко вскидывая голенастые йоги, затрусили к городским воротам верблюды жен Кагана. Воины хазарской исшей рати дрогнули, опустили оружие, покорно склонили головы под мечи набегавших руссов. Каган убит, божественная сила отступилась от Хазарии, стоило ли продлевать агонию бесполезным сопротивлением?..

Хазарского войска больше не было, была толпа растерявшихся, упавших духом людей, которую теснили и избивали руссы.

Только царь Иосиф с конными арсиями бросился на прорыв и, потеряв большинство воинов, ускакал с уцелевшими в степь. Печенеги преследовали беглецов, осыпая стрелами. Тела арсиев густо усеяли дорогу бегства, но сам царь с кучкой телохранителей скрылся в наступившей темноте. Ночь, покровительница беглецов, спасла его от верной смерти. Царь Иосиф спешил к Саркелу, хазарской крепости на Допу, чтобы укрыться за ее кирпичными стенами.

Ночью горожане, имевшие свои ладьи или деньги, чтобы заплатить чужим кормчим, покинули Итиль. Как стало известно впоследствии, они искали спасения на пустынных берегах Хвалынского моря. Больше всего беглецов укрылось па Баб-ал-Абвебе и Сия-Сухе'.

Жители Итиля смотрели с городской стены на празднующих руссов. Многие думали, что следующего утра им ие пережить, и с молитвами готовились к смерти. И оно пришло, сумрачное утро поражения...

  

На следующий день молчаливые дружины руссов, предостерегающе звеня оружием, вошли в Итиль. Они миновали глинобитные жилища западной части города, замкнутой в кольцо кирпичных стел на правом берегу Волги. Здесь зимой жили кочевые боки со своими людьми, а летом по пустым улицам, заросшим скудной пыльной травой, бродили овцы и верблюды. Не здесь было главное богатство Итиля, а па острове, где высился дворец Кагана, и на другом берегу реки, в Хазаре, который еще называли Сарашел — «Желтый город», месте обитания купцов и ремесленников, рынков и складов с товарами.

Возле наплавного моста уже не было сторожевых ар-сиев. Небольшой отряд наемников преградил дорогу руссам только на площади перед дворцом. Не рассудок, по отчаяние вывело их под мечи руссов; короткая свирепая схватка, и последние защитники Итиля полегли на каменные плиты. Руссы изрубили секирами двери дворца и ворвались внутрь.

Целый караван верблюдов, тяжело нагруженных золотом, серебром, драгоценными тканями, дорогим ору-л;ием и амфорами с греческим вином, привел в воинский стан князя Святослава воевода Свепельд, которому было доверено собрать лучшую добычу. А когда руссы покинули город, в Итиль ворвались буйные орды печенежских всадников. Печенеги рассыпались по улицам, вламывались в жилища, избивали горожан трехгранными кривыми мечами, тащили на волосяных арканах пленников, расхватывали имущество. Город окутался дымом бесчисленных пожаров. Князь Святослав расплачивался со своими печенежскими союзниками хазарским добром.

...Потом впереди русского войска полетит добрая молва о князе Святославе, который беспощаден только к врагам и не забирает последнее, п другие хазарские города предпочтут сдаваться руссам без боя, чтобы их не отдали на растерзание свирепым печенегам.

 

А поход продолжался. От разоренного печенегами Итиля войско князя Святослава двинулось на юг, к древней столице Хазарии — Семендеру. Здесь, в предгорьях Северного Кавказа, жили оседлые люди, разводили сады ii виноградники, сеяли хлеб. В Семендере был свой царь из арабского рода Кахвана, по имени Салифан, исповедовавший мусульманскую веру. Царь подчинялся хазарам, но у него были свои вельможи, свое войско и свои крепости, и хазары не входили в его владения со своими кочевьями, довольствуясь данью и внешней покорностью.

Приближение русского войска застало царя Салифана врасплох. Семендерское войско потерпело поражение и рассеялось по укрепленным поселкам; таких поселков, окруженных каменными стенами, было здесь много. Беззащитный Семепдер сдался на милость победителей.

Сам царь, его вельможи и богатые горожане бежали в iopi.i, увозя во вьюках и на двухколесных повозках, запряженных волами, все ценности.

Разочарованный Святослав отдал Семендер печенегам...

Стремительно пролетали летние дни, но еще стремительнее было движение войска князя Святослава через земли аланов и косогов, жителей предгорий.

Егор лык, Сальские степи, Маньтч...

Взята копьем сильная хозарская крепость Семинара, построенная для защиты сухопутной дороги к устью реки Дона...

Вперед! Только вперед!

Осколки разгромленных алапских и косожских ратей оставлены па съедение печенегам, которые шли следом за русским войском, как стая волков за караваном, и довольствовались отбросами.

Нечастые дневки на берегах рек и у степных колод» цев почти не задерживали войско. Пока одни дружии-иики отдыхали, другие продолжали двигаться вперед, расчищая путь мечами и захватывая свежих коней для

обоза. Близился край коронных хазарских владений. Ночпые ветры с закатной стороны уже приносили соленый запах моря.

Когда от жителей прибрежных городов Тмутаракани и Корчева приехали тайные послы, князь Святослав объявил воеводам;

—        Война окопчепа. Впереди земли, жители которых

не хотят быть нашими врагами.   Пора вложить мечи в

ножны и проявить к людям милость...

II это была правда. Разноязыкое и разноплеменное население прибрежных городов лишь вынужденно терпело власть хазарского даря. Хазарские гарнизоны сидели за стенами цитаделей, окруженные морем ненависти. В победоносном войске князя Святослава горожане видели избавителей от хазарского ярма и были готовы подняться с ору?1шем в руках па своих угнетателей. Печенеги, следовавшие па русским войском, превратились в опасную обузу. Нужно было избавляться от временных союзников...

Однако печенеги рвались к богатым приморским городам, которые, как казалось вождям, были их законной добычей.

—        Осталось всего два дня пути   до   моря, — настаи

вали печенежские вожди, приехавшие   в   шатер князя

Святослава. — Зачем прогоняешь    пас?    Хочешь один

забрать всю добычу? Мы пойдем за тобой, как раньше

шли!

...Застыли в боевом строю русские дружины, повернувшись спиной к морю, а лпцом п копьями — к печенежским станам, которые черными островами стояли среди выжженной солнцем бурой степи и угрожающе гудели, готовые силой поддержать требования своих вождей.

Князь Святослав убеждал вождей повернуть копей на север, где в степях еще остались стада и табуны хазарских кочевых беков, где уже не нужно будет сражаться, по только брать добычу.

—        Бы степные   люди, — говорил князь, — и ваше

место в степях. Оставайтесь мне друзьями и союзниками.

Только в степях не пересекутся паши   дороги, и будет

между нами мир, как прежде...

 

...А русские дружины продолжали стоять под палящим солнцем, и воеводы только ждали знака, чтобы силой оружия разметать станы печенегов и принудить их к отступлению...

Грозная картина готового к битве дружинного войска убеждала печенежских вождей лучше, чем самые изощренные речи. В княжеский шатер вползали на коленях слуги вождей, что-то шептали, опасливо поглядывая на предводителей русского войска. И вожди смиряли свой гнев, начинали говорить просительно, настаивая уже не на продолжении совместного похода, а на справедливом разделе прежней добычи. Такой оборот дела устраивал князя Святослава, и он после недолгого спора согласился отдать печенегам треть коней и пленников. Вожди посчитали это за удачу и разъехались по своим станам удовлетворенные.

Ночь после переговоров была неспокойной. Дружину пики не расседлывали коней и не снимали кольчуг, готовые отразить вероломное нападение: от печенегов можно было ждать самого худого! Но когда над степью поднялось багровое солнце, па месте печенежских станов остались лишь черные пятна остывающих костров да вытоптанная конскими копытами трава. Печенеги ушли. Конные разъезды, поехавшие следом за ними, сообщили микмо, что тзчопстиг ушли невозвратным путем...

Л к городи Тмутщшклпи уже разгоралось пламя мятежи, гриппншого поглотить хазарский гарнизон. По темным улицам, прячась от стражи, перебегали закутанные I! нлащм люди. Из-за саманных заборов слышался скрежет стили о точильные камни. В храме Иоанна Предтечи собрались городские старейшины — не только христиане, но и мусульмане, и иудеи, и люди совсем непонятных и неизвестных религий, которые они привезли из дальних стран вместе с товарами, краснолицыми рабами и дико-нипными животными: ненависть к хазарам объединила всех. Приукрашенные щедрой людской молвой рассказы о непобедимости русского войска вселяли уверенность в конечной гибели Хазарии, а обнадеживающие слова тайных послов, возвратившихся от князя Святослава, но-рождали надежды па выгоды от свободной торговли. Алчным огнем загорелись глаза купцов, когда они узнали о намерении князя Святослава продать в Тмутаракани и Корчеве несметную добычу хазарского похода: степных скакунов, пленников, драгоценности Кагана и царя, меха из складов Итиля, шелка Семепдера, аланское кованое серебро...

Тмутаракапский тадун, извещенный соглядатаями о недовольстве горожан и напуганный приближением русского войска, решил покинуть город.   Из цитадели выехали всадники с факелами в руках. Хазары швыряли факелы на деревянные крыши домов, убивали жителей, пытавшихся тушить пожары, и, предав улицу огню, ехали на другие улицы. Сплошное дымное зарево поднялось над Тмутараканью. От нестерпимого жара трескались и осыпались городские стопы.

Навстречу войску Святослава поскакали, загоняя насмерть колен, гонцы от старейшин гибнувшего города: «Спаси, княже! Поспеши в Тмутаракань!»

Но русское войско опоздало. Хазарский гарнизон успел погрузиться на суда и переправиться па другую сторону пролива, в Корчев, где тоже была цитадель и тоже сидел хазарский тадуи. Князя Святослава встретили толпы рыдающих тмутараканцев — в прожженных одеждах, с набухшими от крови повязками па свежих ранах. Воздевая руки к равнодушно-красивому южному небу, они проклинали хазар п призывали несчастья па их головы. Многие изъявили желание тут же взяться за оружие и помогать руссам изгнать хазар из Корчева.

Через пролив переправилась только небольшая дру-.жина воеводы Свенельда, но и ей не пришлось принять участие в битве за Корчев. Вооруженные горожане со всех сторон окружили корчевскую цитадель, привезли камнеметные орудия и множество лестниц. С отчаянной злостью горожане полезли на стены, задавили своим многолюдством защитников цитадели и убили хадунов. К вечеру ни одного живого хазарина не осталось в Кор-чеве. Не осталось и мертвых: тела убитых' хазар сбросили в городской ров, на съедепие бродячим псам. Отрубленные головы двух тадунов — тмутараканского и корчев-ского — привезли князю Святославу и швырнули в пыль к его ногам...

Русские дружпны, ле приближаясь к огнедышащим стенам Тмутаракани, разбили станы в окрестных селениях, в садах, которых было много в окрестностях города. Омывали усталые, растертые кольчугами до кровавых ссадин тела в ласковых водах Сурожского моря. В огромных количествах поглощали вареную баранину и фрукты, принесенные благодарными тмутараканцами. Как будто не в чужую землю, а к себе домой пригало войско. Как будто наступило время отдохновения от ратных трудов, время пиров и мирной торговли.

Тмутаракаиские и корчевские купцы, еще вчера с яростными воплями карабкавшиеся на стены цитадели, теперь звенели сереором в кожаных кошелях, раскидывали перед восхищенными глазами дружинников драгоценные греческие паволоки, щедро плескали в кубки темное вино из узкогорлых амфор.

Война и торговля всегда идут рядом. Кончается вой-па — начинается торговля, а за торговлей снова следует война. Война и торговля... Неразрывны они, как добро и зло в человеке, как чередующиеся времена года.

Но пока на берегу Сурожского моря царили мир и торговля, а что касается будущего — о том знает князь. Не дело воинов задумываться о будущем, когда вокруг все так радостно...

Пожалуй, только пленники, которых в гремучих цепях вели на суда работорговцев, несли в себе неизбывное горе. Впереди у них был бесконечный тяжкий путь по ие-иолышчьим рынкам Византии, Сирии, Египта и иных чужих стран, названия которых они даже не знали.

Веселым и безмятежным казался людям князь Святослав, и навряд ли даже ближпие мужи догадывались, что для предводителя войска наступило время тягостных раздумий и сомнений.

Хазарский поход закончился. Остатки хазарских кочевий в степях между Волгой, и Доном развеют в прах печенеги — недаром печенежские вожди так жаждали новой добычи! Последняя хазарская крепость — Саркел, где, по слухам, укрылся царь Иосиф, в случае необходимости будет сметена с лица земли, как куча опавших листьев порывом свежего ветра. Куда дальше вести войско?..

Воины еще отдыхали на теплом морском берегу и залечивали раны прошлого похода, а могучие впепшие силы уже закружились вокруг стана кпязя Святослава, подталкивая его войско в выгодную для себя сторону. Из этих внешних сил, торопившихся извлечь корыстную пользу из чужих побед, самой опасной и настойчивой была Византийская империя..

 Архонт руссов Святослав вьтгол к Босфору-Киммерийскому!

Благоденствие херсонской фемьт зависит лишь от его доброй ноли! Железнобокая конница эмира северных народов Святослава в педеле пути от кавказских перевалов, и некому преградить дорогу коннице в пределы халифата!..

Конунг Святослав сбирает ладьи, и скоро море станет опасным для варяжских торговых караванов!..

Святослав выбирает, на кого обрушить меч!..

Святослав, Святослав, Святослав...

Грозное имя русского князя звучало осепыо 965 года на многих языках, оно произносилось то с тревогой и ненавистью, то с восхищеньем и надеждой, но никогда — равнодушно. Князь Святослав казался живым воплощением могучей силы, которая разнесла вдребезги обветшавшее здание Хазарского каганата и теперь напружинивала мускулы для нового прыжка.

Вожди кочевых племен и наместники обятпрных областей, стратиги византийских фем и императорские сановг-иики, мусульманские визири и прославленные полководцы арабского халифата ловили слухи о числе воинов князя Святослава, подсылали соглядатаев, составляли про запас хитроумные посольские речи, готовили караваны с богатыми дарами на случаи мира и копья на случай войны. Но больше всего их интересовал сам русский князь, неожиданно вознесшийся из небытия на вершину воинской славы. Они расспрашивали очевидцев хазарского похода о словах и делах Святослава, прикидывали, как ис-нользовать его возможные слабости, чтобы повернуть дело на свою пользу. Даже за внешней простотой, которой, по слухам, отличался предводитель русского войска, подозревали какой-то особый, пугающий своей непонятностью скрытый смысл. Гадали, к какой религии склонится князь, ибо не может правитель огромной страны довольствоваться никому не ведомыми языческими идолами! Делали многозначительные выводы из милости князя к тмутаракаиским христианам, а потом недоумевали, почему купцы-мусульмане тоже хвалят Святослава. Все, казалось бы, взяли па заметку и разложили в удобном для себя порядке многоопытные вершители государственных дел, даже то, что князь Святослав был молод, очень молод — в лето хазарского похода ему исполнилось двадцать три года. Возраст, когда чувства еще властвуют над разумом, когда не хочется терпеливо распутывать жизненные узлы и рука сама тянется к мочу, чтобы одним взмахом разрубить их, когда горячая голова подсказывает дерзкие и опрометчивые решения...

Начертанный растревоженным воображением, таврический путь кпязя Святослава казался единственно возможным и даже неизбежным, как ливень, который следует за черной тучей...

Ио они ошибались, эти мпогомудрые мужи, угадыва-тели чужих мыслей и похитители чужих тайн, и причина их ошибки коренилась в непонимании самой сути хазарского похода князя Святослава. К Босфору-Киммерий-скому пришел не лихой стяжатель военной добычи, а предводитель войска могучей державы, и его стремительный бросок через Хазарию был лишь началом единого сабельного удара, который прочертит на карте Восточной Европы широкий полукруг от Каспня до балканских владений Византийской империи. Князь Святослав мыслил иными масштабами, чем предводитель хвалыпского подхода варяг Свейельд или даже его собственный отец Игорь Старый, мечты которого не простирались дальше военной добычи, даров византийского императора и выгодного торгового договора. Но о сиюминутной выгоде думал князь Святослав, остановивший войско на пороге беззащитной Таврики, но о будущих великих походах.

 

Время воевать с византийским императором еще не пришло. Недавние завоевания требовали закрепления. Еще сидел за кирпичными стенами Саркела царь Иосиф, мечтавший сложить из обломков Хазарии новый каганат. Ненадежны были вятичи, которым невредимый Саркел по-прежнему казался символом хазарского могущества. Чем были для вятичей победы князя Святослава под Итилем и в предгорьях Северного Кавказа? Даже эхо этих побед едва долетело до вятичских лесов. А Саркел был рядом, на глазах, и по-прежнему оставался хазарским, Князь Святослав понял, что только гибель Саркела под ударами его войска лишила бы вятичей последней веры в силу Хазарского кагапата.

Самому Святославу взятие Саркела не сулило ни добычи, ни славы. Что значило овладение маленькой крепостцой, затерявшейся в глубине степей, по сравнению с недавними громкими победами над ха:щрами? Но было нечто такое, что перевешивало добычу и славу, —- военная и государственная целесообразность. Князь Святослав пошел своим, никем не предсказанным, но единственно возможным путем. Это уже была зрелость полководца и правителя...

Правоту этого шага подтвердил впоследствии русский

летописец. Спустя столетие он расскажет как о великом

успехе о взятии князем Святославом Саркела, но умол

чит о подобных сказкам победах в дальних землях, и объ

яснить это следует, конечно, не случайностью или неосве

домленностью: летопись зафиксировала то, что было дей

ствительно важно для Руси!..

Пройдут века, и ревностные историки примутся искать причины неожиданного поворота князя Святослава от заманчивой Таврики на хмурый север в посольстве грека Калокира, сына херсонского протсвопа', который будто бы вошел в доверие к «начальнику тавров» и склонил его на союз с византийским императором. Неда ром-де император Никифор Фока потом осыпал почестями удачливого херсонца и поручил ему важнейшее посольство в Киев...

Но не правильнее ли предположить, что Калокир добился желаемого ухода русского войска от порога Таврики лишь потому, что это входило в намерения самого князя Святослава?

Князь Святослав извлек немалую пользу из поспешной готовности Калокира сделать все, что могло бы способствовать успеху переговоров. Зерно, солонина и фрукты из селений херсонской фемы пополнили запасы войска. Дружипыики оделись в легкие греческие ткани, которые пе притягивали солнце, но отталкивали его, оставляя плечи прохладными. Искусные ладейные мастера из эмпориев южного берега помогали снаряжать суда. Сославшись на трудности приступа к каменным степам Саркела, князь выговорил у Калокира даже катапульты для своего войска. Да что удивляться щедрости херсонцев? Посол Калокир был готов усыпать розами и окропить вином всю дорогу от Босфора-Киммерийского до Саркела, лишь бы князь Святослав поскорее ушел от порога Таври ки!..

Князь Святослав уходил из Тмутаракани, оставляя позади себя не кровь, не проклятия и дым пожаров, как в хазарской земле, а благодарную память жителей. Добрые семена доверили дружбы, посеянные им в тмутара-канской земле, скоро прорастут щедрой нивой. Поднимется на берегу Сурожского моря еще одно русское княжество, и будут править там князья русского рода, пока не сметет их черное половецкое половодье...

Саркел по-хазарски означает «Белый дом».

Свое название Саркел перенял у старой крепости, которая была построена когда-то на другом берегу Дона из белоснежного кампя-известняка. Старая крепость давно погибла, развалины ее заросли колючей степной травой, но название   «Белый дом» осталось   в памяти   людей.

И когда на левом берегу реки построили новую крепость, название осталось ей как бы в наследство.

В новом Саркеле не было тшчего, что бы оправдывало древнее название. Стены крепости были сложены из красно-бурых больших кирпичей. Шестнадцать квадрат-пых башен как зубы сказочного дракона угрожающе торчали над степью. Еще две башни, самые высокие и мощ-пые, стояли за внутренней стеной, в цитадели. По ночам на башнях зажигали костры, чтобы путники могли в темноте найти крепость.

Но попасть внутрь Саркела было нелегко. Крепость отгородилась от степей не только несокрушимым кирпичом стен, но и водой. С трех сторон невысокий мыс, на котором стоял Саркел, омывался волнами Допа, а с четвертой ~~ восточной — стороны были прорыты два широких и глубоких рпа, заполненных водой.

Что-то чужое, нездешнее было в облике Саркела. Ха-вары-кочотшики говорили о Саркеле с суеверным страхом и старались пе приближаться к его стенам цвета запекшейся крови. Как ненасытное чудовище, Саркел поглощал дельте стада быков н баранов, обозы зерна, тысячи пузатых бурдюков с вином и кобыльим молоком, взамен выплескивая в степь только летучие отряды свирепых иаемников-гузов. Саднящей занозой торчал Саркел в зеленом теле степи: пепонятный, зловещий, ненужный населявшим эту степь людям...

Крепость Саркел в девятом веке подняли из земли честолюбивые замыслы хазарского царя, по осуществили эти замыслы не сами хазары, а иришельцы-визаптийцы. По просьбе царя византийский император Фоофил прислал на берега Дона спафарокаидидата Петрону Камати-ра, брата своей любимой жены Феодоры, а е ним зодчих и каменщиков. Они выстроили крепость по привычному византийскому образцу, нисколько не заботясь о том, вписывается ли она в мягкие волны степного моря.

В Саркеле поселились разноязычные и разноплеменные, отчужденные друг от друга люди: болгары, аланы, иудеи, мордва, а в цитадели стали гарнизоном триста иа-енников-гузов. Хазарский царь пе доверял собственному пароду. Хазар-кочевников впускали в крепость только днем, в небольшом числе, и все оружие они должны были оставлять возле воротной башни.

Жизнь в крепости текла уныло и однообразно. Копошились в темных полуземлянках в западной части Саркела мастера-ремесленники,   крутили  гончарные   круги, постукивали молотами по наковальням, дуоили в чанах вонючие кожи. Уличные торговцы раскладывали пряма па земле свои нехитрые товары и дремали, прислонившись к глинобитным заборам. А в цитадели, отделенные от остальной крепости еще одной стеной, в душных войлочных юртах варили в котлах конику и тянули свои заунывные песни степняки-гузы. Оли не привыкали к городской жизни. Царь ежегодно заменял наемников, чтобы среди них не успела созреть измена.

Наместником крепости всегда назначался близкий

родственник царя, младший брат нли племянник. Коче-

кые беки говорили с обидой, что Саркел принадлежит ив

Хазарии, но лично царю. Так оно и было в действитель

ности. Саркел — царская крепость, последнее убежище

царя в случае смертельной опасности. Поэтому не было

ничего удивительного, что после разгрома под Итилем

царь Иосиф направил своего коня именно к Саркелу. Его

преследовали печеяеги и небольшой отряд дружинной

км кницы. Но массивные, окованные железными полосами

порота Саркела захлопнулись за спиной царя раньше, чем они успела добежать до крепостных степ...

Нессиняя прохлада сменилась летним зноем, а потом и осень подкралась: пыльная, знойная. Пожелтевшая трава звенела как выкованная из меди. Обмелевший Дои обнажил песчаные плесы, п, когда задувала раскаленные полуденные ветры, мелкий белый песок струился как вода. Из пересохших крепостных рвов несло нестерпимым трупным смрадом. Над зубчатыми башнями кружились коршуны; их было так много, что казалось — коршуны слетелись к этому страшному месту со всего Дикого Поля.

Тягостно и скучно было осаждавшим, по осажденным еще тяжелее. Гузы давно съели своих копей и варили в котлах сырые кожи, благо кожевникя Саркела пмелн большие запасы. Колодцы в крепости пересохли, а добывать воду из Дона удавалось редко: все тропинки к реке стерегли печенежские лучники. Защитники Саркела с тоской и надеждой поглядывали на безоблачное пебо, мо-

лили богов о благодатном дожде. Но только однажды вдалеке прокатился гром, небо многообещающе нахмурилось тучами. Однако дождь пролился за рекой, будто в насмешку уронив на плоские крыши и пыльные улицы Саркела редкие россыпи крупных капель...

Царь Иосиф уединился в башне, которая стояла посередине цитадели. Возле узкой двери, прорезанной в кирпичной толще башни, стояли свирепого вида арсии с обнаженными мечами. Жители Саркела давно иссохли от голода и жажды, а усатые лица арсиев сыто лоснились, мясистые плечи распирали кольца доспехов. В глубоких подвалах башни еще сохранились запасы пищи и вина. Тяготы осады не коснулись царя и его телохранителей. Башня была крепостью в крепости, последним оплотом и последией надеждой царя Иосифа.

Перед заходом солнца Иосиф выходил на верхнюю площадку башни и подолгу стоял на виду у людей: в длинной белой одежде, прямой и неподвижный. И защитники Саркела думали, что царь беседует с богами, и надеялись на чудо, и эта надежда поддерживала их решимость обороняться.

А на что надеялся сам Иосиф? Чего он ждал?

На этот вопрос мог ответить только он, но в крепости не было человека, который осмелился бы спросить царя. Обитатели полуземлянок западного города и войлочных юрт цитадели страдали от голода и жажды, умирали от pan п болезнен, изнемогали в несменяемых караулах на степах, но тоже на что-то надеялись и чего-то ждали. Может, смерти, которая едг'шствеппо могла избавить от нестерпимых мук осады?..

Судовая рать князя Святослава подплыла к Саркелу с ликующими трубными возгласами, с воинственными песнями — отдохнувшие в садах Тмутаракани воины были веселы и беспечны. Гузы тоскливо смотрели сквозь бойницы, как разбухали от множества людей воинские станы у крепости, как черными змеями ползли вдоль берега конные рати. Гузы не кричали и пе пускали стрелы, даже когда чужие всадники подъезжали совсем близко к стенам. Видимо, они чувствовали приближение конца и сберегали силы для последнего боя. А. то, что последний бой недалек, было ясно по деловитой суете па берегу Дона. Прибытие князя Святослава сразу прогнало сог|-ную одурь, царившую в осадном войске. Стучали, как дятлы, топоры плотников, сколачивавших длинные штурмовые лестницы. Византийские мастера в коротких си-

них кафтанах хлопотали возле катапульт, прилаживали к рамам упругие канаты, сплетенные из воловьих жил. Дружинники ставили на колеса деревянный сруб, обтянутый сырой бычьей кожей. Внутри висело на цепях тяжелое дубовое бревно, окованное железом, -— таран. Печенеги под присмотром русских десятников растаскивали ограждение из телег. Тысячи людей подносили землю в мешках и корзинах, обозную рухлядь, охапки сухой травы, коряги, выброшенные волнами Дона на отмель, — засыпать ров. По УТОЙ насыпи, как по ровному полю, поползет к воротной башне страшный своей неуязвимостью таран, и воины, спрятавшиеся внутри его, будут долбить городские ворота.

Перед вечером дружинники и вой пешей рати искупи лись в прохладной речной воде, переоделись в чистые рубахи. Завтра приступ!

Долгие недели занимал Саркел мысли князя Святослава, и, может быть, именно поэтому таким скоротечным, до удивления легким показался сам штурм.

Пешие лучники густыми цепями встали под стенами Саркела и осыпали их стрелами. Едва между каменными зубцами покалывалась лохматая тапка гуза или шлем аремн, туда летело сразу несколько стрел, и защитники крепости не могли как следует прицелиться в набегавших руссов. Камни из катапульт разрушали башни, проламывали кровли жилищ. Воины полезли на стены густо, зло, а возле подножия стены ожидали своей очереди, прикрывая головы большими щитами, целые толпы пешцев. Черепаха уткнулась лбом в проем воротной башни, таран упорно долбил в ворота, и они поддавались, расходились широкими щелями. Конные дружинники ждали, когда рухнут ворота, чтобы немедля ворваться в крепость...

Но первыми в Саркел проникли пешие воины. Они перевалили через стены и разбежались по узким улицам. Гузы молча падали под ударами мечей и копий. Они но просили пощады. Сами не щадившие никого, степняки считали, что побежденный в бою попросту недостоин жить. А через рухнувшие порота в Саркел уже вливалась дружинная конница.

Внутренняя стена, отделявшая цитадель от остального города, почти пе задержала воинов Святослава. Стены крепки многочисленными и храбрыми защитниками, а ик в Саркеле осталось мало, совсем мало. Цитадель пала.

Жестоким, по тоже непродолжительным оказался бой в башне царя Иосифа. Дружинники изрубили топорами

дверь башни "и полезли вверх по крутым скользким лестницам. В тесноте численное превосходство почты не влияло на ход боя: плечом к плечу могли сражаться но больше двух дружинников, а остальные, напирая и толкая в спины, только мешали свободно действовать оружием. Однако дружшшики, перешагивая через павших товарищей, скользя па залитых кровью ступенях, отбрасывая бесполезные длинные мечи и расчищая себе дорогу кинжалами, теснили арсиев, поднимаясь все выше и выше, с площадки на площадку башни. Наконец опи ворвалась в просторное помещение. Бойницы были здесь широкими, как окна, и солнечные лучи свободно проходили сквозь них, освещая красивый пушистый ковер па полу, яркие шелковые подушки па широкой постели под балдахином, развешенное по стенам дорогое оружие. Это было жилище царя Иосифа.

В углу, загораживая спиной узкую дверь, стоял тучный, важный обликом старец. Он что-то закричал пронзительным голосом, негодующе замахал широкими рукавами халата, отгоняя дружинников, будто злых духов, заклинаниями. Его отбросили прочь, как ворох тряпья. За дверью была еще одна лестница, такая узкая, что каменные стены дочти касались плеч. Л потом прямо в глаза ударило ослепительное солнце: дружинники поднялись па самую верхушку башни.

Над бездной, между двумя каменными зубцами, стоял царь Иосиф, сам неподвижный, как камень. Царь был безоружен, в белой одежде, крупными складками-опускавшейся до пола. Руки Иосифа были скрещены на груди, на пальцах разноцветными огоньками сверкали драгоценные камни перстней. Дружинники медленно двинулись к царю, но Иосиф вдруг шагнул назад и беззвучно упал в пустоту. Громко закричали люди у подножия башни, в этом крике не слышно было страшного звука упавшего с высоты тела...

Князь Святослав стоял на возвышенности поодаль от крепости, в окружении воевод и знатных мужей. Внешне он казался спокойным, даже равнодушным, как будто штурмовать крепости было для него нривычным делом. Еще недавно он бы, павериое, первым кинулся с мечом в руках на приступ, увлекая за собой воипов, но за но-следпии год мпогое изменилось. Куда-то исчез юношеский задор, а вместо него пришла мудрость полководца, который видел свое предназначение пе в лихой рубке среди опьяняющего шума битвы, а в трезвых решениях,

бросающих в "нужную сторону тысячи воинов. Смелость полководца — в дерзости и неожиданности решений, переламывающих ход войны. Мчаться впереди дружины приличествует отважному отроку, но не предводителю войска, за которым пристально следят правители соседних народов. Вот и сейчас неподалеку присели на корточки печенежские вожди и смотрят больше на пего, Святослава, чем на захлестнутый приступом Саркел. М знатный херсонский муж, сопровождающий войско по просьбе посла Кадокира, тоже не спускает глаз с князя руссов, чтобы после все рассказать своему господину. Разумно ли открыто радоваться столь невеликой победе, как взятие степной крепостцы?..

Затихал шум битвы за багрово-красными степами Сар-кела. Конные дружинники уже погнали из ворот толпу пленников. Между зубцов стены мелькали родные остроконечные шлемы, покачивались разноцветные прапор-цы. С верхушки башни, стоявшей посередине цитадели, вдруг упало что-то белое, трепещущееся, и ответный торжествующий рев донесен до Святослава. И почти сразу верхняя площадка башпи будто расцвела железным цветком: оо заполнили русские дружишшки в блестевших на солнце .кольчугах. Взметнулся красный княжеский стяг. Все было кончено. Саркел пал.

Князь Святослав устало обтер лицо полой легкого греческого плаща. Шелк плаща был прохладным и скользким, он не впитывал пот, по только размазывал его но лицу, неприятно царапал кожу золотым шитьем.

Святославу почему-то вспомнились гладкие, скользкие речи Калокира, в которых порой чудились острые шипы, до времени скрытые ласкающими шелками славословий. Нельзя снимать боевой железной рукавицы, чтобы пе наколоться на эти шипы. По пока, кажется, дороги русских и греков сходятся вместе. Однако для того чтобы это предположение перешло в уверенность, нужно дождаться еще одного гонца от Калокира. Гонец должен подтвердить одобрение херсонским сопатом секретной миссия Калокира к императору Никнфору Фоке...

Отшумели почестиые пиры на развалинах поверженного Саркела. Полуведерная круговая чаша обошла все войско, от князя до последнего погонщика верблюдов, и снова заняла свое место в сундуке виночерпия-кравчего.

Разошлись по своим кочевьям одаренные князем Святославом неченешские вожди. Поднялся над донским берегом высокий курган, последнее прибежище павших во время штурма Саркела воинов, л ужо справили по ним тризну, которая по обычаю следовала за почестным пиром. Под падежной охраной уплыли вверх по Дону ладьи с добычей. Можно возвращаться домой, поход закончен!

Однако князь Святослав непонятно медлил, и воеводы недоуменно пожимали плечами, гадая о причинах такой медлительности. Нечего больше делать иод Саркелом, почему же князь не отправляется в путь? Приближается зима, а до Руси еще далеко...

Но приехал гонец из Херсона, на считанные минуты уединился с князем в шатре, и Святослав сразу заторопился. Он оставил с войском Свенельда и других воевод, а сам с небольшом конной дружиной поехал в Киев прямо через степи, пренебрегая опасностями, которые подстерегали путников в Печенсгии.

Бесконечно огромпая, расстилалась вокруг степь, и под стать ей были планы князя Святослава. Неизведанные дали раскрывались перед ого глазами, в стенных миражах чудились "сказочные города, жесткая степная трава склонялась к ногам коня, как неисчислимые толпы побежденных врагов, а неутомимые кони несли и несли всадников в остроконечных русских шлемах вдогонку за закатным солнцем, которое будто указывало дальнейший путь князя Святослава — па запад...

Хазарский поход, недавно владевший всеми помыслами Святослава, отодвинулся куда-то бесконечно далеко. То была лишь малая ступень на лестнице воинской славы, по которой собирался повести князь Святослав молодую, стремительно набиравшую силы Русь. Л как высока будет эта лестница!..

Огромной была захвачепиая в хазарском походе добыча, оглушительна и торжественна слава побед над хазарами и другими народами, населявшими земли менаду Хвалынским и Сурожским морями. За одно это можно благодарить богов. Но князь Святослав приобрел в хазарском походе нечто большее, чем добыча и слава.

Высшей наградой воителю был бесценный боевой опыт, и, как перемещения послушных костяных фигур на шахматной доске, когда-то подаренной варягом Свеиель-дом, — для князя Святослава стали до конца понятными и привычными переходы па огромные расстояния кот-пых и пеших ратей, стремительные рейды разведывательных отрядов, напряженные выжидания и смертельные броски засадных полков. Из предводителя конной дружины князь Святослав превратился в полководца. У него развивался чудесный дар проникновения в то изменчивое, загадочное, почти неуловимое для непосвященных, что называется «духом войска», появилось неясное до конца ему самому единение мыслей и чувств с дружиной. Святослав научился предвидеть, как отзовутся п сердцах воинов те или иные его слова и поступки, и это было счастьем, потому что мало иметь рядом послушных людей — для великих дел нужны единомышленники.

Это были свойства прирожденного полководца, которые невозможно приобрести ни учением, ни многолетним опытом, но только найти в самом себе. Князь Святослав нашел...

Может быть, именно от нахлынувшего вдруг чувства братской близости с соратниками, ехавшими рядом с ним по бесконечным просторам степей, князь Святослав в первый раз высказал вслух то сокровенное, тщательно скрываемое, что владело последнее время его мыслями:

— После хазарского похода Русь крепко встала на краю моря, у Допа-реки. Но у моря два края. Другой край моря у реки Дуная. Туда лежит путь наших коней...

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100