Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

ВО ГЛАВЕ ВСЕЙ РУСИ

 

 

Теперь, после стольких лот военного напряжения, долгих походов в степь, сеч, которые продолжались по целым дням, погонь за врагом, наступила, казалось, долгожданная тишина. Куда-то сгинул и не подавал о себе вестей хан Боняк. Донские половцы бегут за железный ворота. А те, кто остался в донских пределах, замирены и живут с Русью в любви и дружбе.

В это лето 1111 года Мономах отдыхал. Все было спокойно в его волостях. Дети сидели на столах, наместничали. Затихли и Святославичи; Давыд жил незаметно а Чернигове, Олег болел, слабел телом и духом в Новгород-Северском.

Прежние развлечения — охота, рыбные ловы — прельщали Мономаха все меньше. Многие дни он проводил в своем переяславском дворце за отцовскими книгами или читал те сочинения, которые остались от Гиты и которые она хранила долгими годами. Здесь было «Отцовское поучение» и «Слово некоего отца к сыну своему» — книги, широко известные в западных странах. Мономах листал страницы, задумывался. У него тоже растут сыновья. Многие уже выросли, и у них растут уже их сыновья, и появлялось желание рассказать к своим детям, и детям своих детей о том, что он пережил, что видел, к каким раздумьям пришел. Но это требует времени, кажется, что теперь его будет достаточно.

Он читал и новые греческие книги, которые пересылал ему из Киева друг — митрополит Нпкифор, — «Шестиднев», «Беседы Василия Великого», «Слово Григория Богослова» и другие, вновь открывал свои любимые чтения — «Изборник» Святослава Ярославича, книгу, полную премудрых писаний и размышлений. Он читал помещенные там строки, полные ума и достоинства, и вспоминал суетного, жадного, завистливого Святослава, его беспокойный взгляд, его постоянное стремление выделиться, обойти ближнего. Как в одном "человеке могли уживаться такая тяга к мудрости и такая мирская пустота!

Потом он, покряхтывая, садился в седло и не торопясь ехал по своим пригородным селам. Все здесь радовало его глаз: вновь отстроенные деревянные дома смердов, деловая суета полей и покосов, хозяйская хватка его тиунов, полные ествы и питья княжеские клети и амбары.

Он возвращался к вечеру вновь в свои княжеский дворец, звал к себе сына Андрея, рассказывал ему о битвах с иноземцами, о славных воинах прошлого; потом уходил к себе. Отроки зажигали свечи, и он продолжал листать тяжелые книги в дорогих, из телячьей кожи переплетах, разворачивал старинные свитки, снова и снова удивлялся прозорливости и мудрости создавших их людей. Но иногда чтение вызывало у него неудовольствие. Зто было тогда, когда он внимательно и придирчиво обращался к только что законченной монахом Нестором «Повести временных лет». Он помнил этого монаха, когда он, еще будучи дитем, приезжал с отцом к преподобному Феодосию. Нестор был молчалив, скромен. Таким он и остался на всю жизнь, став при Святополке первым русским летописцем. Мономах видел его умный, проницательный взгляд, слышал неторопливую, вдумчивую речь. Слов нет, его летопись — это выдающееся писание, плод зрелого, опытного, ыногознающего ума и горячего, бес-

покойного, гордого сердца, сочинение человека, влюбленного в Русскую землю, в свой народ. Но угадывались в этом писании и следы влияния Святополка и его людей. Все, что относилось к его имени и его делам, летописец показал во многом не так, как представлял это себе он, Мономах. О многом Нестор умолчал: скажем, о мздоимстве киевского князя, его жадности, стремлении во что бы то ни стало посадить на русские столы своих сыновей.,.

Наступила осень, а жизнь текла все так же неторопливо и спокойно. И все-таки он своим долгим опытом, чутьем понимал, чувствовал, что Русь, Киев, сам он, переяславский князь, стоят на пороге перемен. Откуда к нему приходило это понимание и ожидание, он не мог объяснить и сам, но с каждым месяцем эта уверенность в нем крепла. Даже для постороннего глаза было видно, что слишком уж долго, почти двадцать лет, держится па Руси установленный после смерти Всеволода порядок. В Киеве у власти сидят одни и те же люди, а долгое пребывание в силе порождает у людей ложную уверенность в вечности ими установленной жизни, вселяет чувство безнаказанности за зло, причиненное другим людям, делает их близорукими, притупляет у них чувство опасности. Так было со Всеволодом па исходе его жизни. Так нынче стало со Святополком.

...В осеннюю стужу этого же года в Киеве сгорел Подол. Незадолго до этого киевские ремесленники и всякие черные люди снова возмутились, грозили боярским людям, ростовщикам, поминали недобрым словом и князя Святополка. Недовольство людей, задавленных большими резами, выплеснулось и в Чернигове, Смоленске, Новгороде.

Подол загорелся ночью, и к утру многие сотни людей уже скорбно стояли около дымящихся черных развалин своих бывших жилищ. И уже не было у них ни сил, ни желания вновь бежать по улицам и вопить против жестоких мздоимцев. И был слух, что Подол спалили богатые люди, чтобы запугать бедноту, окончательно задавить недовольных. В то же время погорели ремесленные концы в Новгороде, Чернигове и Смоленске. Едкая гарь пожарищ долго еще витала над этими русскими городами, напоминая о несчастье, сея в людях тревогу...

Весной 1112 года сын Святополка Ярослав сосватал за себя дочь Мстислава, внуку Мономаха, и много п долго веселились люди Мстислава и Святополка и в Новгороде, и в Киеве, празднуя союз двух княжеских домов.

В мае умер злосчастный князь Давыд Игоревич, принесший столько несчастий и раздоров Русской земле, и дру-" гие князья, и в первую очередь Святополк, облегченно вздохнули — ушел из жизни старый враг Киева, который до конца своих дпей мечтал о полной власти на Волыни.

Летом этого же года Владимир Мономах отдал в угры, за короля Ко ломана свою дочь Евфимию. Евфимия уехала в Венгрию, обливаясь слезами: Коломап был немолод, болен и выглядел страшно, был космат, крив, горбат, хром и пе выговаривал слов, шепелявил. К этому времени он ослепил своих возможных соперников — младшего брата Альму и его сына — пятилетнего Белу. "Евфммия должна была стать его второй женой. Первая же умерла восемь лет назад неведомо от чего, наследников у Ко ломана не было, так как после ее смерти скончался сын Коломаиа Ладислав, и король боялся остаться без потомства.

Мономах утешал дочь, уговаривал: угры нужны, необходимо оторвать их от союза со Святополком, а Евфи-мая молча плакала и не отвечала отцу.

Слезы дочери Мономаха особенно не заботили: суровая жизнь, неустанная борьба за власть требовали жерти. В этой борьбе гибли дети, уходили в малолетстве на столы в чужие города; дочери уезжали в неизвестность. Заботило другое. Угры — латиняне. И против родственных уз с ними всегда выступали и митрополиты-греки, ненавистники папского Рима, и Печерский монастырь. И теперь митрополит Никифор неустанно противится связям с латинскими владыками. Поэтому еще до сговора с Коломаном Мономах направил Никифору послание, где просил рассказать ему, «како отвержены были ла-типяне от святой соборной и правоверной церкви». Ня-кифор откликнулся и подробно описал Мономаху историю раскола двух церквей, выписал ему все неправды римских пап. Произошел обмен грамотами, в ходе которого Мономах постарался убедить владыку в полезности связей с венгерским королевским домом.

Мономах читал письмо Ыикифора и понимал, что тому льстило внимание к нему знаменитого переяславского князя. После этого Мономах действовал уже спокойно, хотя и видел, что русская церковь всегда будет с недовольством воспринимать обращение русских княжен в противную веру. Впуки Мономаха, дочери Мстислава новгородского, Малфрид и Ингеборг, незадолго перед отъездом Евфимии в Буду, вышли замуж за западных принцев. Малфрид, будучи в гостях у ярла Щлезвига Эйлафа, вышла замуж за Сигу, сына норвежского короля Магнуса III; будущий жених Мономаховой внуки, возвращаясь в те дни из крестового похода к себе на родину, увидел ее при дворе и был пленен красотой русской княжны. Ингеборг стала женой "датского принца Кнута Лаварда, ставшего впоследствии бодрицким королем.

Проводив Евфимию, Мономах продолжал неделя за педелей неторопливую, размеренную жизнь.

После похода на Дон в 1111 году степь затихла. Ни в 1112-м, ни в начале 1113 года оттуда не было ни одного выхода. Теперь очистились пути для русских гостей в южные и восточные страны, и их караваны, что ни месяц, проезжали через Переяславль па юг. Дружественные Руси торки и берендеи укрепились в русском степном приграничье и но еды там исправно свою полепую службу, а русские селения все дальше и дальше уходили в глубь степи: смерды тихо и упорно осваивали новые плодородные пахотные земли в тех краях, где еще недавно лишь свистели стрелы п взлетал аркан.

19 марта 1113 года смутились русские люди. В этот день пополудни солнце затмилось, и его осталось совсем мало; оно напоминало месяц рогами вниз. И поползли слухи, что это знамение не на добро, и вновь заволновался Подол, вновь побежали ремесленники по улицам, а потом наступила пасха, и кажется, что все успокоилось. Но едва миновало светлое Христово воскресенье, как внезапно умер великий киевский князь Святополк.

Еще два дня назад великий князь отстоял пасхальную полуношницу и раннюю заутреню, потом после отдыха сидел за праздничным столом. Был он светел и весел. Вскоре после трапезы князь внезапно занемог и 16 апреля умер в своем загородном вышгородском дворце.

Смерть его была настолько поразительной и неожиданной, что близкие к нему бояре и дружинники растерялись. Не имелось, как это бывает в таких случаях, предварительного согласия между ними о великокняжеском преемнике. Да и неясно было, кто же мог наследовать великокняжеский стол. Согласно Ярославовои лествице великим князем должен был бы стать кто-то из внуков Ярослава — Олег или Давыд Святославичи, но Давыд давно отошел от большой княжеской игры, послушно ходил, в походы, когда его звали Владимир Мономах и Святополк и не высказывал никакого желания к выдвижению

среди иных русских князей. Олег к этому времени хотя и не утратил честолюбия, настойчивости и чувства зе-висти, столь необходимого в борьбе за власть, но в последние годы все чаще болел, и недуги не давали ему возможности стать активным соперником. Третьим по старшинству был Владимир Мономах, сидевший тихо последние два года в своем Переяславле.

Пока приспешники Святополка размышляли, как быть, посылали гонцов к Святополкову сыну Ярославу. во Владимттр-Волынский, везли тело умершего князя на ладье в Киев, а потом от берега на санях в церковь святого Михаила, которую Святополк построил в честь своего покровителя, тысяцкий Путята, близкий человек Святославичей, со своими людьми уже послал гонцов в Чернигов и Новгород-Сеиерскяй звать Святославичей на киевский стол. Сплотились и приспешники Владимира Мономаха, сторонники Всеволодова дома и противники Святославичей. Их гонцы поскакали с вестями в Переяс-лавль.

С утра 17 апреля шло свещание во дворе ГТутяты, бурлил старый Всеволодов дворец, полный сторонниками Мономаха. А в это время с утра же 17 апреля грозно загудел Подол. Там прошел слух, что Путята тайно сносится со Святославичами, что он крепко держит сторону ростовщиков и богатых евреев, что именно по его указу спалили Подол два года назад. И все народные беды последних лет — бесконечные п глубокие кабалы, и пожар, и разорение, и все страхи и знамения — предвестники новых грядущих бед вдруг сплелись воедино и выплеснулись в это апрельское утро. Сотни людей с топорами, косами, вилами, палками, камнями в руках двинулись на гору. Слышались крики: «Идем на Путятин двор!», «Сжечь дворы мздоимцев!», «Долой все кабалы!», «В Печеры, Печеры идем!» Разъяренные толпы заполнили улицы па Старокиевской горе, ворвались в старый Ярославов город, начали громить дворы богатых, смысленых людей. Двор Путяты был взят с бою одним из первых. Богатые купцы и ростовщики бежали розно, евреи спрятались в синагоге и огородились там, приготовившись к осаде, молились, причитая, своему богу; их дворы были пограблены и все имение разделено. Писал летописец: «Киевляне разграбили двор Путяты, тысяцкого, пошли па евреев, разграбили их».

Со времени большой смуты 1068 года киевские богатые люди не ведали таких потрясении, К вечеру мятеж утих, и люди ушли на Подол, грозя вернуться и отлить своим врагам все свои слезы, отомстить все беды.

В Софийском соборе но зову митрополита Никифора сошлись оставшиеся в Киеве бояре и старшие дружинники Святополка, сторонники Владимира Моном:аха, еписко-I:I>I и игумены. Тут же было решено срочно слать гонцов в Переяславль к Мопомаху и звать его на киевский стол.

Эти дни Мономах провел в смятении. Еще до приезда гонцов в Переяславль он уже знал о мятеже в Киеве, о целиком нарастающем страхе богатых людей киевской земли перед чернью, перед голью, о желании киевской верхушки пригласить его на великокняжеский стол и сильной рукой, опираясь на дружину, подавить мятеж. Он с отвращением и ненавистью вспоминал крикливый, г.очно волнующийся Подол, эти дерзкие взгляды и дерзкие слова, буйные дни 1068 года, когда, казалось, были поставлены под вопрос все завоевания, все надежды киевской земли... А потом мрачные языческие мятежи вятичей, новгородская вольница, яростно выплескивающие временами свою ненависть к боярам, купцам, ростовщикам. Он задыхался от негодования, от того, что ему снова приходилось вместе с другими князьями, смыслены-ми людьми переживать это вечно тлеющее унижение страхом. Но откликнуться немедленно на призыв киевлян означало бы противопоставить себя киевским низам и одновременно вызвать ярость еще имеющих силу Святославичей, которым по праву старшинства, по Яроелаво-вой лестнице надлежало занять киевский стол. А это сулило новые распри, новую войну, новые нашествия иноплеменников, приостановление, а может быть, и полное прекращение наступления на половецкую степь, которое с такими трудами и тяготами он начал осуществлять в последние годы, сплотив в борьбе с половцами всю Русь.

И когда гонцы рассказали ему о мятеже простых людей и о соборном решении звать его на великокняжеский стол, Мономах спокойно отказался. Нет, он не мог нарушить лествицу, не мог обойти Святославичей, ведь он уже доказал свою верность завещанию Ярослава в 1093 году, когда умер его отец и киевляне первые позвали его на отцовский стол.

Гонцы уехали ни с чем, а мятеж в Киеве все разрастался.

Ужо на следующий день после отъезда гонцов в Псре-нславль вновь толпы людей высыпали на улицы города, соступили боярские и купеческие дома, окружили синагогу. Некоторые подбегали даже к крыльцу великокняжеского дворца и выкрикивали угрозы в закрытые, зашторенные тяжелыми занавесями окна. Младшие дружны-пики, охранявшие дворец, молча смотрели на буйствующую чернь, не решаясь прибегнуть к оружию.

Большая толпа бросилась в сторону Печерского и Вы-дубицкого монастырей, грозясь расправиться с монахами — плутами и мздоимцами. Мятеж нарастал, вовлекая в свой водоворот все новые и новые сотни людей, пробудились окрестные слободы, поднялись против своих господ смерды, закупы, рядовичи. Холоны вышли из повиновения своим господам на княжеских и боярских дворах, должники отказывались платить резы и сам долг, расправляясь с особо ненавистными заимодавцами.

Грозный призрак народной расправы со всеми богатыми людьми вставал над Русской землей.

К вечеру этого дня в Софийском соборе митрополит Никифор вновь собрал киевскую верхушку. И вновь было решено просить Мономаха срочно прийти в Киев, спасать княжескую власть, спасать имение, святую церковь, монастыри, бояр, купцов от потока и грабежа, унять мятеж. На этот раз споров не было: и сторонники Изясла-вова корня — приспешники Святополковых сыновей, и люди Святославичей, и иные дружно согласились звать Мономаха — слишком дорого для всех могла обойтись распря в это трудное для знати время.

Вельможи вместе с митрополитом вышли на соборную паперть и обратились ко многим собравшимся там людям, уговаривая от имени всей Русской земли послать гонцов за Мономахом. Но народ продолжал вопить, припоминая все новые и новые обиды и угнетения. И лишь когда Никифор пообещал, что переяславский князь рассудит всех судом праведным и воздаст за обиды по заслугам, из толпы послышались крики: «Посылайте в Переяславль! Хотим Мономаха!» Это приспешники Всеволо-дова дома, рассеявшиеся в толпе, делали свое дело.

Гонцы везли Владимиру короткое и грозное письмо от больших людей Киева, сохраненное позднее в летописи: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских, или евреев пограбят, а еще нападут па невестку твою и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят монастыри».

Теперь, после этого второго приглашения, сделанного не только от киевской верхушки, но и от всего народа, Мономах решился. И все же, уже быстро собираясь в Киев, снаряжая дружину, он послал гонцов в Черпигов к Давыду ж в Новгород-Северскии к Олегу, сообщая новые подробности о событиях в Киеве, о двукратном его приглашении и своем решении взойти для уткшенил Русской земли на великокняжеский стол.

В тот же день переяславская дружина двинулась в путь.

20 апреля 1113 года переяславский князь подъехал к Киеву. Ему навстречу вышли митрополит, епископы, бояре, которые вывели, за собой своих людей, вовлекли в это шествие много народа. Сделать это было нетрудно. Мономаха в Киеве знали давно. Здесь он жил долгими месяцами и в юности, и в зрелые годы при отце, князе Всеволоде. Отсюда он не раз уходил в поход против полов-пев. Здесь стоял его дворец,, находился его домовой Вы-дубицкий монастырь, вокруг города лежали его дворцовые села, полные смердов, закупов, рядовичей; отсюда уходили в Византию ладьи с его, кпяжескими, товарами.

Приспешники Мономаха понесли по городу слух, что князь проведет правый суд и накажет мздоимцев. Волнения городских нетзоп стялтг утихать. А когда по киевским улицам при полном вооружении проехала княжеская дружина, мятеж окончательно стих. Стало ясно, что князь неспроста привел с собой сотни вооруженных всадников.

Мономах после встречи с горожанами близ киевских стен в город не въехал, а направился в княжеское село Берестов, потому что в Киеве было еще неспокойно. Кроме того, он хотел здесь, в отдалении от города, встретиться с верными ему людьми, допросить соглядатаев, выявить смысл народного недовольства и истинные причины мятежа. В город он должен был въехать утингателем и благодетелем, ибо не на один день, не на один год собирался он водвориться на Старокиевской горе и начинать ему, нарушившему Ярославову лествицу, следовало не с распрей, пе с войны, а с мира и согласия.

Наступил следующий день, а князь все еще сидел в Берестове. Стало известно, что в загородном княжеском дворце вместе с ним сидят новый киевский тысяцкий, его старинный друг Ратибор, белгородский тысяцкий Проко-пий, переяславский тысяцкий Станислав, видный боярин Олега Святославича Иванка Чюдинович, другие киевские и переяславские бояре и старшие дружинники. Здесь же вместе с ними сидят грамотеи-писцы и знатоки русских и греческих законов.

И лишь по прошествии нескольких дней, после того, как в Берестове был написан новый закон Русской земли — «Устав Владимира Всеволодовича», Мономах опять же в сопровождении телохранителей въехал в Киев. И уже па следующее утро с княжеского крыльца, на площади близ Софийского собора, на Подоле и на торге, в селах и слободах, глашатаи прокричали собравшимся горожанам — купцам, ремесленникам, работным людям, селянам-смердам, закупам, рядовичам и. прочим новый «Устав» Владимира Мономаха.

Отныне резы были ограничены. «И уставили, —- кричали глашатаи, — до третьего реза, оже емлот в треть куны1; аже кто возмет два реза, то ему исто2, паки ли возмет три реза, то иста ему не взяти». А это означало, что если человек, взявший долг, заплатил дважды свои резы, то оп обязан был возвратить и всю сумму долга, ко если он уплатил три реза, то есть уже вернул в полтора раза больше, чем взял, то долг ему по новому княжескому закону прощался. «Устав» говорил и о том, как брать резы с должников впредь: «Аже кто емлет по 10 кун от лета на гривну, то того пе отметати» 3, А ото означало, что теперь мздоимцам не разрешалось кабалить людей, как прежде, разорять их и волочить на правеж. Великие резы, лихоимание неправедное, мзды тяжкие были тем самым прекращены.

В тот же день в Киеве мятеж окончательно утишился, нашлись люди, которые побежали тут же славить праведный суд нового великого князя, но были и такие, которые лишь усмехались, говорили, что послабление вышло небольшое и должников, хоть и за меньшие резы, но по-прежнему будут кабалить богатые люди. Но для киевских бояр и воевод, для всех больших людей Русской земли эти разговоры были уже не страшны. Новым «Уставом» Мономах расколол чернь, привлек л а свою сторону тех, кто шел в кабалу, не сумев уплатить великие резы. Долг с mix был спят, и они благословили своего избавителя.

Но Мономах на этом не остановился. «Устав» был дополнен, и вскоре появились новые законы о закупах и рядовичах, смердах и холопах. Великий князь продолжал, пусть и в небольших размерах, облегчать тяжкую долю сельских зависимых людей. Теперь и закуп, если он заплатил дважды резы господину за взятый долг, уже не должен был третий раз отрабатывать на господской земле. Установил Мономах и другие законы, ограничившие закабаление смердов, закупов и других сельских жителей. Смердошобием назвали приспешники Мономаха эти законы.

Но сам великий князь хорошо понимал, что, вводя новый «Устав», он не только успокаивал селяы, по и помогал укрепить хозяйство сельских жителей, чьим трудом кормились и князья, и бояре, и дружина, и монастыри.

Облегчено было и положение холопов, кто больше всего бунтовал и вопил в апрельские дни 1113 года.

И вновь утишилась Русская земля.

Незадолго перед этим Владимиру Мономаху исполнилось шестьдесят дет.

Теперь он снова жил в великокняжеском дворце, но уже не как сын великого князя, а как хозяин Русской земли. В первые дни Мономах обходил давно знакомые палаты дворца, переходы, сени и словно вживался в эту новую жизнь, впитывал ее в себя, укреплялся этими новыми чувствами. Он стоял у окна, смотрел на залитые весенним солнцем улицы Киева, на веселую громаду Софийского собора, где ему отныне на всех торжественных службах надлежало занимать первое место там, на правых хорах, где обычно стояли Ярослав Мудрый, Изяслав, Святослав, его отец Всеволод, а еще совсем недавно Свя-тополк и где он долгими годами, жавшись в углу, к стене, наблюдал сильных мира сего, метался душой, царапал на стене слова-стоны своего сердца.

В прежние годы настойчивом борьбы за власть, тяжких испытаний, отступлений, когда Киев отдалялся от пего бесконечно, ему казалось, что этот миг утверждения на великокняжеском столе будет счастливейшим в его жизни, что он потрясет его. Сейчас же он испытывал лишь

спокойное удовлетворение и усталость и еще — невероятную озабоченность от тех дел, той ответственности, которая обрушилась на него сразу же. И ему подумалось, что этот слепящий миг счастья, представлявшийся ему прежде, был лишь порождением его молодой, еще не уставшей души, исступленного, яркого, лишь разгорающегося с годами желания. Он вздохнул, приказал позвать бояр и старших дружинников в гридницу на первое большое свещание: нужно было делать знакомое дело — заново делить землю, отодвигать в тень сыновей Святонол-ка, обезопасить себя и своих сыновей от Святославичей, укреплять с таким трудом завоеванную, взятую в обход лествицы Ярослава власть.

Но сделать это Мономаху сразу не удалось. Еще кричали глашатаи о новом Моиомаховом «Уставе» по городам и селам, еще возвращались в свои домы выбитые оттуда мятежным людом бояре, купцы, еврейские ростовщики, а уже грозные вести неслись с половецкого поля — степняки, почуяв очередную междоусобицу на Руси, ожили, вышли на реку Выру близ Переяславля и вновь нависли с юга над Русской землей. И в те же дни, наскоро собрав войско, Мономах, уже будучи великим киевским князем, выступил навстречу старому врагу.

Торки донесли, что па этот раз объединились половцы приднепровские и донские. Приднепровских привел и Русь старый враг Боняк, а донских вел за собой сват л, казалось, надежный друг первый Аепа. Он долго крепился, сохранял мир, но теперь, когда закачалась власть на Руси, решил, что наступило и его время.

Половцы захватили городок Выру, пограбили его и пожгли, и встали около Переяславля, а уже объединенная киевско-псреяславская рать выступила им навстречу. Как и в прошлые годы, Мономах в эти тяжкие дик,  когда враг уже хозяйничал на Русской земле и нес паро-• ду неисчислимые бедствия, не стал ждать помощи из других мест, а отправился в поход, взав с собой переяславскую дружину и уведя из Киева конных воинов Свято-полка. Во-первых, это были испытанные, старые бойцы, которые уже не раз и не два сражались под его водительством против степняков; а во-вторых, в тревожное время, когда еще неизвестно, как поведут себя дети Святополка и наиболее деятельный из них Ярослав, важно было удалить из Киева дружину покойного   великого кпя.зя. Одновременно он послал гонцов в Чернигов и потребовал выступления Святославичей.

 

Половцы еще не продвинулись далее Переяславля, а русская рать уже подходила к Ромнам. Мономах вел с собой своих сыновей, сыновцов — детей Святополка, Да-выда, Олега; на этот раз и сам Олег Святославич явился в седле вместе со своей дружиной, хотя был он уже весьма стар и немощен. Однако держался на коно прямо и стройно, и лишь Мономах, который и сам уже отяжелел и потерял былую выносливость, понимал, каких усилий стоило Олегу вновь сесть на коня.

Половцы бежали, едва узнав о выходе Мономаха. Писал позднее великий князь в своем «Поучении»: «И к Вырю пришли было Аепа и Боняк, хотели взять его; к Ромну пошли мы с Олегом и с детьми на них, и они, узнав, убежали».

Здесь же, в Переяславле, Мопомах собрал своих сыновей и пересадил их по стольным городам. Второго своего по старшинству сына Святослава, который сидел до этого в Смоленске, Мономах посадил на переяславское княжение, к тому же Святослав лучше всех других знал повадки половцев, не раз ходил в походы против них, и Мономах думал, что он лучше всего сможет охранить южные границы Руси от степняков. В Смоленск же он отправил Вячеслава, а в Ростов — Юрия. Мстислава оставил по-прежнему княжить в Новгороде, а Ярополка, Романа и Андрея держал при себе. Жизнь его в Киеве только начиналась, и кто знал, на какие еще столы надо будет посылать сыновей. Теперь же он их рассадил лишь по своим родовым землям. И они как бы кольцом окружили со всех сторон Киев. Лишь особно держалась черниговская земля, да в далеком Владимире сидел, затаившись, его сыновей, Ярослав Святополчич, женатый на Мономаховой внуке.

Вернувшись в Киев, Мономах сразу же приступил еще к одному важному и безотлагательному, по его мысли, делу. Ему следовало немедленно перенести великокняжеское летописание из Печерского в свой домовой Выдубиц-кий монастырь.

Долгими годами создавались летописные своды в Пе-черах. Там в 70-е годы трудился Никон, потом его сменил Нестор. С тех пор Нестор успел состариться в своей келье за созданием великого труда — написания «Повести временных лет», в которой он год за годом, век за веком рассказывал — «откуда есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Руская земля стала есть» и далее вплоть до княжения великого князя Святополка. Именно при СЕЯТОПОЛКС была написана основиая часть его труда, и не случайно такое внимание в эти годы уделял киевский князь Печерскому монастырю. Монастырь отвечал князто взаимностью. Не случайно все великие свершения па Руси в последнее время были связаны летописцем с деяниями Святополка. Он и великий воитель, и многократный победитель половцев, он и утипштель Русской земли, и праведный судья, и князь, щедроты которого благословляла вся Русская земля. Мономаху же, переяславской окраине, казалось, вовсе не находилось места на страницах печерской летописи.

Мономах, находясь в Переяславле, постоянно интересовался созданием летописи. Ведь летопись — это и памятник прошлому, и свидетельство о настоящем, и предвидение будущего. Мирские страсти — любовь, ненависть, зависть, преданность, негодование, восторг ведут руку летописца, и чем одареппей он, тем ярче проявляются его чувства на страницах летописей. Слов нет: то, что читал Мономах, то, что ему рассказывали о «Повести временных лет», особенно о ее страницах, посвященных последнему великому княжению, выказывает немалую преданность Печерского монастыря Святополку. И это несмотря на их многие разногласия, свары. Видимо, Святополку все-таки удалось добиться своего: в тексте, созданном в начале XII века, нет ни слова о его участии в ослеплении Василька, не говорится о его корыстолюбии, о его блуде с одной из своих наложниц, которой он слушался во всем в последние годы. Святополку были приписаны все победы над половцами. Конечно, ои был великим князем, но всей Русской земле были ведомы его колебания и трусость, неумение и лживость в этом большом и важном деле. Подробно описаны все деяния ветви Изяславовой, а Всеволодов дом и сам он, Мономах, отодвинуты в тень.

Пока Мономах был князем переяславским, все это не сильно заботило его, хотя он все время заглядывал вперед и думал над тем, какое место его отец, он сам, его сыновья займут на страницах летописи.

Теперь все изменилось. Оставлять летопись в прежнем виде значило бы постоянно иметь перед собой живой укор в виде деяний его скрытого врага — Святополка.

Мономах медленно листал тяжелые пергаментные страницы, вчитываясь особенно внимательно в описание последних лет, и неудовольствие и неудовлетворенность все более и более охватывали его.

А уже на следующий день он призвал к себе игумена Выдубицкого Михайловского монастыря Сильвестра и попросил его взяться за новый летописный труд.

Мягко улыбаясь, тихим голосом он наставлял Сильвестра, говорил, что «Повесть временных лет» — это великий труд, каких еще не знал мир, по многое Нестору не было известно. Он, например, не знал, что и в Киеве, и на Волыни существует писаный рассказ об ослеплении Василька и последующей которе, созданный неким попом Василием, которому сам Василько рассказал все из первых рук. Там много говорится об участии Святополка в этом деле. Не знал Нестор и того, что в походе русских князей в половецкую степь в 1111 году принимал участие игумен Даниил, тот самый, который описал свои хождение п святые места. Там, в Палестине, он ходил с королем Болдуином в Сирию; здесь же прошел весь путь с русской ратью до Дона и обратно и видел все сам. Вернувшись, ои написал рассказ об этом походе, и его тоже можно было бы использовать во вновь создаваемой летописи.

И Василий и Даниил были людьми, близкими к Мономаху, князь читал их повествования, ни о каких подвигах Святополка там, естественно, но было ни слова, зато дом Всеволода и сам он, Мономах, были представлены весьма достойпо.

И многое другое говорил Мономах выдубицкому игумену, прежде чем отпустить его восвояси.

Конечно, Печерский монастырь .будет недоволен тем, что княжеское летописапие окажется на Выдубите, но что делать, нужно создавать новый свод, в котором Мономах и его сыновья, их деяния должны занять подобающее место и прославлены в веках. К тому же и дел славных и полезных было свершено немало. Л йотом можно будет опять вернуть летопись в Печеры. Так думал Мономах, прохаживаясь по палате после ухода Сильвестра.

И еще более сильно заботили нового великого князя дела на Волыни. Известно было, что Ярослав Святополчич и большой дружбе с Коломаном, венгерским королем. В этом проявлялась давняя связь Киева, Изяславова дома, Святополка с уграми. И надо как-то рвать эту связь, постепенно овладевать Волыпью.

Первым шагом Мономаха   здесь   было   укрепление

дружбы с Ростиелавичами, которые извечно враждовали и с ляхами, и с уграми, и с Киевом. Мономах послал сватов в Перемышль к Володарю Ростиславичу, и уже к середине года в Киеве справляли свадьбу Романа Владимировича и дочери Володаря. Но не дремал и Ярослав Свя-тодолчич. Вскоре из Венгрии поползли слухи о том, что Коломан недоволен своей жеьтои, дочерью Мономаха Ев-фимией. Между королем и королевой начался разлад. И вот уже Евфимия объявляет о своем желании покинуть Венгрию и отправиться к отцу в Киев, и в то же время Коломан открыто обвиняет жену в неверности и объявляет о нежелании продолжать с ней супружескую жизнь.

В конце 1113 года Евфимия Владимировна появляется цри киевском дворе в ожидания ребенка, который, если это будет сын, станет единственным наследником венгерской короны, потому что иных наследников у Коло-мапа нет. Отношения с Венгрией ухудшаются. Но Мономах проявляет и на этот раз выдержку и терпение. Он не вступается за дочь. Известпо, что Коломан сильно болей. Вот-вот в Венгрии начнутся перемены, возможно возгорится междоусобица. Надо ждать, крепить союз с Волода-рсм, следить за Ярославом Святополчичем.

Вскоре у Евфимии рождается сын Борис, сын Коло-мана, который сразу же становится претендентом на венгерский королевский престол.

И новые заботы одолевают Мономаха. Тяжело заболевает его сын Святослав, переяславский князь. Старания лекарей не помогают — лучший из них, печерский монах Агапит, который лечил ж Всеволода, и Святополка, и его, Мономаха, откровенно говорит великому князю, что дни Святослава сочтены. И не истекает еще этот, наполненный событиями 1113 год, как Мономах на замену больному Святославу посылает в Переяславль Яро-полка, который тоже уже сидел в этом городе и который тоже ходил с ним в степь и показал себя смелым и искусным воипом.

16 марта 1114 года умер Святослав. Мономах выехал в Переяславль на похороны сына. Он был грустен и молчалив, тяжелые мысли о неотвратимости судьбы, как всегда в таких случаях, одолевали его, но прежнего отчаяния, глубокой безысходности и чувства певосполнимости от перенесенной потери, которые он пережил после гибели в сечах брата Ростислава и сына Изяслава, у него не было. Те потери потрясли его. Но с тех пор вокруг было столько смертей, столько жестокости, столько новых потерь... Ушли из жизни Гита, сестры, двоюродные братья.

И сколько за время нескончаемых битв с половцами од потерял близких людей, бояр, дружинников, пешдев, которые прошли с ним многие боевые дорога, сколько видел страданий и несчастий. Теперь, в свои шестьдесят лет, он, казалось, хранил их в себе. Они прошли через его сердце, они, наверное, изменили, закалили и ожесточили его, сделали спокойнее, черствее; а может быть, он просто постарел и его чувства замирали.

Ои ехал в возке, смотрел вдоль знакомой до мелочей дороги, вспоминал, как сажал Святослава на коня, как провожал его, десятилетнего, трепещущего, заложником в половецкий стан Итларя и Китана, а после избиения Итларевой чади обнимал его, выкраденного воинами из половецкого шатра, испуганного ночной резней... Все это было. Спокойная грусть охватывала его снова и снова, а мысли уже рассеивались, возвращались в Киев, который, кажется, только недавно затих после прошлогодпей апрельской бури; думы уходили на юг к Владимиру-Волынскому, где плел против ТУОГО нити заговора Ярослав Свя-тополчич, обегали стольные города, которыми правилц его сыновья, — Новгород, Смоленск, Ростов, Переяславль. Теперь смерть Святослава все перемешала. Прежние расчеты и надежды требовали исправлений. И чем больше оч думал, тем дальше отходила от него мысль о смерти сына.

С того часа, как он взял власть в Киеве, Мономах уже не мог, как прежде, дать себе ни малейшего послабления духа. Это прежде еще он был способен написать идущее из глубин души письмо Олегу, или, как некогда отец, дать волю чувствам и отвратиться от междоусобий. Теперь жизнь, власть, воля сотен людей, всей боярско-дру-жинной купеческой, церковной верхушки, призвавшей его в Киев, вела его, и он, великий князь киевский, самовластный владыка одного из крупнейших европейских государств, молча подчинялся этой новой необходимости, оставляя все меньше и меньше места личным желаниям, бездумным вольностям и превратностям прошлого.

Власть требовала порядка, и порядок этот отныне держал его все более и более крепкой хваткой. Так было уже и прежде, когда оп владел Черниговом и Переделав-лем, и все же высоты власти одного из князей и первого князя были несоизмеримы.

Раньше оп бы остался в Переяславле надолго, объез-

дил бы все дорогие сердцу места, отдохнул в небольшом, уютном княжеском дворце. Теперь дела накатывались со всех сторон — самые разнообразные и нелегкие.

Он похоронил сына в церкви святого Михаила п в тот же день выехал в Киев. А сюда уже стекались вести — и добрые и злые — со всех концов Руси, их приносили лазутчики, дружинники, купцы, паломники, послы, верные торки и берендеи. В Новгороде Мстислав строит новую каменную крепость. Против кого? Новгородское боярство во главе с его бывшим другом Ставкой Гордятп-чем все выше поднимает голову. С тех пор как они отняли себе у Святополка его, Мономахов а, сына Мстислава, их гордыня уже не знает предела. Тогда ради сына он их поддержал; но такова жизнь, и нынче эта былэя поддержка уже оборачивается не против Святополка, а против него самого — владыки Киева. Около Мстислава увиваются латиняне, а это значит, что начнут рушиться древние устои п новые западные ветры задуют в новгородские паруса.

На берегах Варяжского моря забеспокоилась чудь, не желающая более платить далей. Волжские булгарът, пользуясь молодостью и неопытностью сына Юрия, начинают тревожить границы Ростово-Суздальского княжества. Дерзко ведет себя Глеб Всеславич Минский. По городам ка епископских кафедрах сидят еще люди Святополка, от них расходятся по приходам ядовитые словеса, их надо заменять своими людьми, ну, скажем, игуменом Даниилом, большим грамотеем, который прошел с ним весь поход 1111 года и составил о нем складное повествование.

С юга доносили о том, что вновь ожила половецкая степь, вновь роятся донские половцы и сносятся с приднепровскими людьми Боняка. А это означало, что нельзя ждать их новых выходов и нужно самому осуществлять поход в степь, идти на поиск половецких станов. В Придуиавье его зять Леон Диоген продолжает собирать людей для борьбы с императором Алексеем Ком шшом, и надо думать: помогать ли ему в этой борьбе, настало ли время идти по следам Святослава Старого и внедряться на западном побережье Русского моря? Ляхи и угры постоянно сносятся с Ярославом Святополчи-чем, и перемышльский князь Володарь, сват Мономаха, чуть не ежедневно шлет гонцов с тревожными вестями. Если Ярослав захватит Перемышль и Теребовль, подчинит себе червенские города, его сила возрастет чрезвычайно, и тогда Волынская земля отложится от Киева вместе

с торговыми путями в западные страны, с ценной галич-ской солью. Над Русской землей вновь вставала грозная тень междоусобий и нашествий.

И скакали гонцы с наказами сыновьям, отправлялись па юг и на север тайные лазутчики, назначалось купеческим караванам доиодлипно узнать половецкие замыслы, посылалась казна Леону Диогеновичу в Придунавъе на наем войска.

Но прежде всего нужно было вновь и вновь ковать единство Русской земли, сплачивать основные силы — Всеволодов дом, Святославичей, Новгород, Печорский монастырь, митрополичью кафедру, а там уже к этому, мощному ядру присовокуплять других бояр, дружинников, купцов и всяких упых людей. Мятеж 1113 года еще раз показал Мопомаху, что опора только на верхушку, полное забвение нужд уных грозит тяжкими бедами для всех смысленых людей.

И как всегда бывало в таких случаях, прежде всего Мономах обратился к именам страстотерпцев Бориса и Глеба. Сколько уже раз действо, связанное с их мощами, способствовало решению больших мирских дел, и кто из князей не пытался использовать имена убитых братьев в своих интересах.

Теперь, посоветовавшись с митрополитом Никифором, Святославичами, другими князьями, Мономах решил торжественно и всенародно перенести мощи Бориса и Глеба из уже ветхой деревянной вышгородской церкви в новый камеиттый храм их именц в том же Вышгороде.

В конце апреля в Киев съехались владыки со всей Руси. Были здесь стольные тшзъя, Давыд и Олег Святославичи, их сыновья, владеющие черниговскими города-   :. ми; сыновья Мономаха, епископы   Феоктист Чернигов-  у ский, Лазарь Переяславский, Даниил Юрьевский, которого недавно  Мономах посадил в этом городе; игумены  Прохор Печерский и Сильвестр    Выдубицкий,    прочие отцы церкви.

1 мая 1115 года при великом скоплении народа было  освящение храма, а 2 мая в день Бориса и Глеба — перенесение их мощей.

Мономах шел первым за ракой сначала Бориса, нотой  Глеба, а кругом давился парод, напирал, и было столь -страшное утеснение, что Мономах распорядился тут же'1;' метать в толпу мелкую монету и куски парчи; этим немного расчистили дорогу, ж ?яестзие продолжалось.

 

Все шло хорошо до того часа, когда нужно было класть мощи на вечное захоронение.

Мономах предложил поставить их раки посреди церк-ви под серебряным теремом, Давыд и Олег желали но-   . хоронить святых в коморе, в боковом приделе, где когда-то намечал это сделать их отец — великий кпязь Святослав.

Острая распря началась здесь же, в церкви, в присутствии всего причта. Святославичи готовились к этому пасу давно. В апреле 1113 года они не двинули свои дружины на Киев, лишь испугавшись широкого народного мятежа, охватившего многие города Руси. Потом было уже поздно: пришли половцы, и нужно было спасать и свои и чужие земли. Но их ненависть к Мопомаху крепла: за долгие годы Владимир, отступив в прошлом но раз от киевского престола, вес же нарушил лествицу Ярослава, сделал их изгоями, замкнул в пределах лишь своих черниговских земель. Теперь их сыновья, внуки и правнуки никог/!;а законно не сядут на киевский стол.

Святославичи спорили так,   будто   от   того,  где положат   мощи,    зависят   дальнейшие    судьбы    Русской земли.

Распалился и Мономах. Он долгими годами, десята-. летиями давил в себе гнев и возмущение, ненависть и страх ради единства Русской земли, ради отца, ради детей, ради сестер, брата, ради самого ценного в его ЖИЗНИ — борьбы с половецкими набегами. И теперь, когда многое осталось позади, принесены такие жертвы и проделаны десятки боевых походов, когда Киев уже в его , руках,  нужно   было   снова   тихо  улыбаться,   хитрить, ждать,., ждать чего? Ему было уже шестьдесят! Его ще-. ки пошли красными пятнами, и он гневно понизил голос, и тот, сошедший почти до шепота, задрожал от ярости. Стало ясно, что на УТОТ раз Мономах не уступит.

Напряженно стояли рядом Мономаховы дружинники, схватившись за рукояти мечей, внимательно следя за своими противниками.

Дело решил митрополит Никифор, предложивший, кп-цуть жребий: церковь была против новой междоусобицы, которая могла обернуться неисчислимыми бедствиями для верхушки Русской земли.

Затихли спорящие стороны,  поняв  тайный призыв митрополита.

Выпал жребий Святославичей.

Эта последняя вспышка окончательно додорвала силы Олега. После пышных торжеств и пиров он вернулся в Чернигов к брату усталый и опустошенный и занемог.

1 августа он умер, а 2-го был погребен в Спасском соборе рядом с отцом — великим князем Святославом Яро-славилзм.

Весть о смерти Олега Мономах воспринял спокойно. Уже в Клеве было видно, что Олег не жилец — худой, сгорбленный, с серым лицом, он держался лишь своей неиссякаемой гордыней. Олег знал, и это знали все, что он оставался по старшинству первым русским князем, сыном великого князя, который правил в Киеве ранее Мо-помахова отца. Было видно, что в распрю около рак Бориса и Глеба он вложил последние душевные силы.

Теперь Олега нет, и с ним ушла в прошлое длинная пора привязанности и надежд, зависти и вражды, междоусобий и убийств, кажущегося смирения н неутоленной гордости.

Отныне, казалось, Черниговская земля была неопас-па, а горячее заполошное племя Ольговичей он сумеет держать в узде; старший из них, Всеволод Ольгович, уже при жизни отца послушно ходил в походы по указке переяславского князя.

И словно первой проверкой для Ольговичей стало приказание Мопомаха собираться к ранней весне 1116 года в новый большой поход в донские степи. Верный себе, Владимир решил вновь нанести упреждающий удар по старому врагу, добить окончательно донских половцев, потому что основные силы в недавнем половецком выходе в Русь были снова с Дона. Что касается приднепровских половцев, то они все больше увязали в войнах с Византией, откочевали к югу, вмешивались в распри бал-капских государей и меньше беспокоили киевского князя.

Готовились рати киевская, черниговская, переяславская, смоленская. Но все расчеты перечеркнул заратив-шийся минский князь. С севера пришли вести, что Глеб Всеславич вторгся в смоленские земли, разорил дреговичей, сжег Лучоск.

Владимир с досадой слушал сбивчивый голос запыхавшегося гонца, которого пригнал к нему сын Вячеслав. Снова Полоцк, снова племя Всеслава. Сколько можно Руси терпеть невзгод и напастей от заносчивых полоцких князей! Или мало жгли их города — Полоцк, Минск и другие, или мало людей угоняли в полон, отнимали княжеские и боярские пожитки? Нет, Теперь неймется Глебу.

Мономах ходил по палате, закинув руки за спину, круто повертываясь на каблуках, с нарастающим раздражением думал о том, что рушится начатое большой дело ца юге — новый поход в степь. Приходила мысль — немедля отомстить Глебу, стереть с лица земли его города, спалить   нх,   а   самого в оковах привести и Киевский

Решив сделать это, Мономах тут же успокоился и уже не торопясь обдумал все заново.

Через некоторое время в Минск к Глебу выохало посольство с предложением о мире. Владимир просил Глеба уняться, покаяться, уйти из смоленских земель, жить и согласии. Мономах и прежде решил, что следует договориться со своим соплеменником, не затевать войны, не губить людей и городов, но разорять смердьих земель.

Однако Глеб ответил заносчиво и дерзко. Послам он заявил, что не только не уйдет из смоленской земли, но доберется еще и до земель самого Владимира, до киевских городов. Это означало новую междоусобную войну. Мономах, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, действовал решительно и быстро. Уже через несколько дней он сам с киевской ратью выступил к Смоленску и .' вошел в город, где его ждал с дружипой Вячеслав. Вскоре к городу подошла дружины Мономаховых сыновей Ярополка и Юрия, а также черниговская рать с Давы-дом, Давидовичами и Ольговичами.

Узнав о начале войны, Глеб отбежал из смоленской земли и затворился в Минске. В это время Вячеслав с ходу захватил Оршу, а Давыд и Ярополк с переяславской ратью взяли на щит Друцк. Город был разграблен и сожжен. Но Глеб еще сидел за стенами Минска, и Мономах приказал двоюродному брату, сыновьям и сыловцам идти и брать город приступом.

Вскоре Мономахова рать обступила Минск. Город был укреплен хорошо: с Глебом в Минске засела его дружина; вооружил он и вывел на крепостные стены и горожан. Здесь, в Полоцкой земле, которая испокон века воевала с Киевом, сделать это было нетрудно. Теперь Глеб приготовился к бою, но каково же было его удивление, когда он увидел, как прямо напротив городских ворот, посреди Мономахова стана, воины ставят для великого князя избу. Это означало долгую осаду, голод и жажду и, наконец, сдачу, разграбление и поток и пожар, а для самого Глеба — позорный плен. С городских стен видели, как Мономахова рать облегала город, как уходили по всем дорогам крепкие сторожи, как дружинники разъезжались по окрестным селам и городкам в поисках ествы для войска и корма для лошадей. Глебу стало ясно, что киевский князь будет стоять под городом до тех нор, пока не возьмет его. Ужасаясь, смотрели с городских степ на приготовления осаждавших и горожане.

А вскоре из Минска в стан Мономаха пришли бояре Глеба с мольбой о мирэ. Но заключить мир с минским князем, дерзко нарушившим единство Русской земли, было немыслимо. Требовалось наказание. Если не наказание, то, до крайней мере, большая острастка.

Модомах сурово принял послов. Они долго топтали снег близ его шатра, пока он принял их, а приняв, сначала потребовал, чтобы Глеба со всеми его ириспбдга !л-ками, подвигнувшими его па братоубийственную войн у, привели к нему в оковах, и лишь потом, смягчившись, велел выйти ому из города, просить у него вселюдно прощения и торжествеппо обещать жить впредь в мире и покое и всячески помогать Руси против общих врагов.

И вот он снова стоит в снегах перед Минском, как десятки лот назад, когда появился здесь трияадцатиле с ним отроком с отцом и дядьями. И снова город, давно уже отстроенный и расширившийся  после  тех   злопамятных днон, страшного пожара и разорения, лежит перед ним,: ожидая своей участи.

Мономах на всю жизнь запомнил ту минскую резню, кровь на снегу и горький запах сгоревшего города, русских люден, павших жертвой княжеской усобицы. С тех пор он избегал брать без нужды на щит русские города, как бы дерзко ни вели себя их князья. И сегодня он помнил страшные картины детских лет. Лучше мир, покоя, чем бесцельное наказание и грабеж. Он видел, что воины хотят добычи, что многие из них именно ради нее пришли сюда в снега и холод. По для него единство Руси перед лицом непрекращающейся половецкой угрозы было дороже жалкого скарба горожан.

На утро следующего дня из городских ворот Минска вышло печальное шествие.  Впереди пешим шел князь Глеб Всеславич с женой и детьми, за ним крамольные бояре, другие близкие ему люди.

Мономах стоял около шатра, смотря поверх прибли-. жающегося к нему Глеба на купола минских церквей, слушал, как Глеб просил у пего прощения, обещаясь всегда быть с Киевом заодно. И ни один мускул не дрог-пул в неподвижном лице Владимира Всеволодовича с за-

каменевшим вдруг подбородком. Минск был отдан Глебу обратно, а чтобы впредь ему дерзить было неповадно, дручан, полоненных Ярополком, вывели из города и расселили во вновь срубленном городке Желде, присоединенном к смоленской земле.

И новые военпые заботы уже накатывались с юга. Там, в причерноморских степях, в междуречье Дуная и Днестра, в союзе с приднепровскими половцами организовал свои силы Леон Диогенович, муж Мопомаховой дочери Марии, претендент на византийский престол.

Владимир давно уже тайно помогал зятю. К нему шли люди из русских княжеств, посылались припасы, переправлялась казна. К детям Тугоркана, которые после смерти главного хана под Переяславлем хранили мир с Русской землей, но зато постоянно тревожили византпи-ские земли, к ним регулярно посылались подарки. Сам Леон был желанным гостем в половецких приднепровских станах. И вот теперь настало время. Алексей Комиин был болен, турки наседали на империю с востока.

Мономах в глубине души вовсе не надеялся, что Леон достигнет верховной власти в Константинополе: слишком велика была толща, которую ему предстояло бы в этом случае пробить: сломить военную мощь империи, вековые связи Комнинов, сокрушить весь их клан, склонить на свою сторону своевольную провинциальную знать. Но отнять у империи старинные русские земли уличей и тиверцев, доходившие до Дуная, окружить ими волынскую землю, давно норовившую отложиться от Киева, — это полностью входило в его расчеты. И вот теперь пришли вести, что Леон вместе с половцами вторгся в Подунавье, овладел многими тамошними городами, захватил Доро-стол, где полтора века назад его, Мономаха, пращур — Святослав Старый вел последний бой с византийцами.

Мономах посылал гонцов на юг, обещал Леону помощь, делал это тайно от сидевших в Киеве греков, скрывал свои связи с зятем даже от митрополита Никифора, просил Леона держаться в дунайских городах. Все шло так хорошо, и то, что не удавалось русским князьям вот уже несколько столетий, теперь можно было достигнуть общим натиском молодого претендента и дружественных половцев Тугоркановичей. И вдруг с юга пришла громовая весть. Леон убит в Дерестре двумя сарацинами, подосланными Алексеем Комнином. И покатилась на Русь ответная волна; вмиг разбежались люди Леона, боясь ослепления — этой страшной византийской кары за мятеж; покинули Подунавье и половцы. Теперь можно было спасти дело лишь с помощью русского войска. Оно еще не успело отдохнуть от минского похода, а воинам во главе с воеводой Иваном Войтишичем надлежало двигаться на юг, закрепить за собой столь дорогое дунайское устье.

Руссы появились там раньше греков, и в городах сели наместники Владимира Мономаха. Но это означало уже открытое столкновение с Византией. Если бы это было прежде, одна эта мысль поразила бы Мономаха, бывшего, как и отец, давпим преданным другом греков, но теперь жизнь менялась: за ним стояла вся Русская земля — ее необъятные границы, многочисленные города, миллионы людей, интересы бояр, купцов, русской церкви. Подунавье — это ключ к решению многих задач, и здесь, как и полтораста лет назад, империя вставала грозной силой на пути Руси. Пусть война. Снять дружины из Чернигова, Йереяславля, вызвать воев из Смоленска, Ростова, Суздаля, забыть на время о половецкой донской опасности, отстоять Подунавье. Вячеслав получил наказ готовиться в дальний поход вместе с Фомой Ратиборовжчем. К середине лета они выступили в поход.

Однако до прихода Вячеслава иа Дунай византийские войска выбили оттуда Мономаховых наместников, и те встретили Вячеслава па Днестре.

Русское войско продолжало двигаться иа юг, но в это время из придонских стеной на Русь вышли торки и печенеги. Их кочевья, бывшие вблизи половецких границ, были сбиты половцами. Два дня бились совместно торки и печенеги с половцами. Союзники потеряли много всадников, их станы были захвачены, и теперь, вывалившись в Русь, они умоляли Мопомаха принять и защитить их.

Мономах совещался в своей палате с ближними людьми. Здесь были старые, израненные в боях воеводы — Ратибор и другие, сидели сын Ярополк — окытный и бывалый воин, и Всеволод Ольгович, который уже успел отличиться под Минском и послушно исполнял все, что говорил ему Мономах.

Решение было немедля вернуть Вячеслава и Фому Ратиборовича, оставить на время Подунавьо ради старинной и первейшей цели — окончательного сокрушения самого страшного и беспощадного врага — половцев, которые, кажется, оправились от жестоких поражений и снова начали движение вверх по Дону и в Русь.

И на исходе лета войско под началом Ярополка Владимировича и Всеволода Ольговила, двух двоюродных братьев, двинулось в сторону Донца.

Впервые за последние годы неустанпых походов в степь Мономах остался в Киеве.

Теперь, обладая дружинами послушных сыновей и сы-новцов, их молодым, но уже закаленным в сечах военным опытом, располагая испытанными воеводами, он мог уже не садиться в седло в свои шестьдесят три года. Да и совершать ото становилось ему все тяжелее. Путь же к Дону (он прикрывал глаза, вспоминая эти бесконечные версты, бессонные ночи, кровопролитные сечи) был труден и долог. Новое поколение русских воинов должно было отныне продолжить его дело.

Кроме того, ему надлежало быть в Киеве и здесь держать в своих руках все нити управления огромным государством — знать, что происходит в новгородских пятинах и иа Волыни, в Турове и Переяславле, Чернигове и в далеких вятичекпх лесах, принимать вести из разных стран. Покинуть на многие неделп Киев, рисковать собой в степях значило бы поставить под угрозу все дело жизни и судьбы своих еще не окрепших сыновей.

Он следил за каждым шагом продвижения войска двоюродных братьев. Гонцы выходили к нему из стена чуть не каждый день.

Мономах ликовал: Ярополк и Всеволод дошли до Донца, захватили половецкие города Сугров, Шарукань ы Балип. На это у него самого ушло несколько десятилетий; теперь же по проложенному им пути русская рать шла к Донцу как к себе домой.

Половецкие вежи в тамошних местах были захвачены, основные силы половцев вновь оказались отброшенными за Дон.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100