Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

ПОХОД 1111 ГОДА

 

 

Всю весну приходили в себя дружины и пегяцы после неудачного похода 1110 года, и к лету еще не готовы были русские рати к новой войне с половцами, И случилось так, будто кто дал весть в степь о трудностях и болезнях среди руссов, о нехватке у них боевых коней. Летом этого же года из донских степей вышло нечаянно множество половцев и ударили по Переясдавлю. Владимир был в это время в Киеве у Святополка, и город оставайся без князя.

Давно уже стало очевидным, что половцы хорошо знали все, что творится на Руси, где обретается их самый большой враг Мономах — в Переяславле ли, в Киеве, Смоленске, сколько сил у русских князей и где они стоят, как живут между собою князья — мирно или ратно. Вот и теперь стоило Мономаху уехать в Киев — и через некоторое вромя степняки ужо оказалась около Перея-славля. Город затворился в который раз, гонцы с дурными вестями поскакали в Киев и Чернигов

В Переяславле оставались сыновья Вячеслав, Юрий ш восьмилетний Андрей, новая княгиня, которую Мономах взял за себя из боярского рода, чтобы не творить блуда с рабынями и наложницами.

Половцев пришло великое множество, а в городе оставалась лить небольшая дружина; педщы в эхо время разошлись все по своим дворам, смерды трудились в поле.

По вечерам, как и в давние времена, со стен Переяславля люди в скорбном молчании смотрели, как полыхают пожары в округе. И никто в те дни не выбежал из сел и слобод к городу — люди были либо убиты, либо сгорели в своих домах, либо попали в плен. Потом были вести,-что забрали половцы большой полон около Семи и у Тучина, гнали людей, стянутых арканами, по дорогам, и па многие версты клубилась пыль в сторону Дина.

Мономах к этому времени заручился согласием Свя-тополка на большой поход зимой или ранней весной 1111 года. Потом братья снова съехались на Долобское озеро и там продолжали свещание вместе со своими боярами и воеводами. Они сидели в тех же местах, как и в , счастливом для них 1103 году, и снова в одном шатре. Горячо спорили. Одни стояли за то, чтобы снова двинуться на Донец в ладьях и на конях. Мономах же и Дмитр Иворович, который только что побывал в тех краях, ратовали за зимний санный поход. Донец теперь Моиомаха уже не привлекал. Он понимал, что все основные силы половцев стоят на Дону, туда и надо двигаться и, конечно, прямо через степь. Водой же можно потерять время, не дойти до Дона, наступит лето, и половцы в эту нору могут уже откочевать на юг, кроме того, в подсохшей степи па сытых конях они будут уже неуловимы.

Договорились идти в конце зимы, когда уже нет тех

морозов, которые погубили прошлый поход, но когда снег

4 еще лежит в поле ъ можно использовать санный путь.

Отсюда же, с Долобского озера, послали они гонцов к Давыду Святославичу в Чернигов с наказом готовить дружину и пешцев к близкому зимнему походу и поднимать с собой своих сыновей и сыяовцов, детей Олега Святославича, если сам Олег не отойдет от болезни.

Мономах рассказал Святополку о хождении игумена Даниила, о крестоносном рыцарстве, о том, как папа рим-гкий, все архиепископы и епископы помогали крестоносцам в борьбе с неверными, как благословляли их и шли в Иерусалим вместе с войском, помогали деньгами. И в предстоящем походе Мономах предложил брату взять в нодмогу святой крест и идти в степь с крестом и попами и тем самым подвигать воинство на мужество и бесстрашие. Когда Святодолк стал смеяться, улыбнулся и Мономах, но от своей мысли не отказался. Он пояснил брату, что их крестовый поход в степь придает всему делу особый смысл и слава о нем пойдет по всем русским землям и дальше, до западных стран и до Византии, Рима, дойдет она до Иерусалимского королевства, до короля Болдуина. «Ведь нам, брат, тоже важно, чтобы западные владыки знали и о наших победах над погаными. Будут остерегаться тогда идти ч нашим границам и немцы, и ляхи, и твои любезные угры».

Мономах говорил о том, что легче будет поднять в поход и простых людей —- смердов и ремесленников, которые чтут церковь и молятся на крест.

— А кроме того, придет случай, крестим половцев, оставим у них своих попов, сделаем их не врагами, а друзьями, как ханов Аеиу и другого Аепу. Ведь и Византия через крест находила себе союзников и друзей.

Здесь же, в шатре, перед отъездом в свои города братья на виду у всех своих бояр и воевод обнялись, поцеловались и громко поклялись стоять в походе друг за друга. Оба хорошо понимали, что весть об этом тут же пойдет по Руси, укрепляя в воинстве веру в успех похода и крепость духа.

К концу февраля в Переяславль подошли все рати. Шли в поход Святополк с сыном Ярославом, с киевской дружиной и пешцами, Владимир Мономах с сыновьями Вячеславом, Ярополком, Юрием и девятилетним Андреем. с ними шли переяславская и смоленская дружины и пеш-цы из всех Мопомаховых земель; Давыд Святославич пришел с сыновьями Святославом, Всеволодом, Ростиславом и с сыновьями Олега — Всеволодом, Игорем, Святославом. Шли с ними дружины и пешцы из Чернигова, Новгород-Северского и других подвластных Святославичам городов.

Митрополит Никифор, как и просил Мономах, прислал епископов и попов с крестами, со всей церковной утварью, со всеми ризами, приказал и другим попам храмов Чернигова и Переяславля всячески помогать князьям в этом самом большом для Русской земли походе в степь. Ехал с Мономахом и игумен Даниил, которому переяславский

князь наказал составить позднее запись о первом походе в глубь половецкого поля.

Из Переяславля вышли во второе воскресенье великого поста, 26 февраля 1111 года. Уже здесь Мономах постарался и воинству, н всему люду выказать священный смысл похода. Из Епископских ворот попы вынесли крест, а потом мимо креста с пением двинулся весь клир во главе с епископами. Все воины, в том числе и князья, проезжая и проходя мимо креста, получали благословение переяславского владыки и долго еще, целых одиннадцать верст, до реки Альты впереди ратей шли церковные люди.

На Альте войско остановилось, отдыхало. Здесь князья дождались дружины из других мест и затем уже двинулись в сторону Суды. Перейдя реку Супой, миновав городок Воин, 3 марта рати вышли на Сулу, за пять дней пройдя 138 верст. Дружшшики двигались по тридцать лерст в день, пешцы при этом заметно поотстали. С войском шел большой санный обоз. В санях везли брони, копья и щиты, котлы для пищи, сетку IT питье. Сидели на санях и ноны.

У;ке на подходе к Сулс воины стали снимать теплую одежду. С юго-запада подули теплые ветры, небо очистилась от серых низких туч, и на высоком сипэм небе засияло жаркое весепнее солнце. За деиь-два снега осели, наполнились водой, дотом повсеместно стали проглядывать черные прогалины. Лошади выбивались из сил, таща по -черной грязи груженые сани. По этой тяжелой дороге от Суды до Хорола войско прошло двадцать восемь верст за один день.

На Хороле Мономах приказал пометать сани, распрячь лошадей и перегрузить на них всю поклажу. Сделано это было быстро, и рати задержались ради этого разве что на час или два.

После перехода Хорола князья вышли уже в дикое поле — там не было пи русских крепостей, ни поселений, здесь шли ничьи владения — кончалась Русская земля, но земля половецкая еще не начиналась. Тридцать восемь верст от Хорола до роки Псел прошли облегченно, без саней, за один переход и 5 марта подошли к Пселу.

Дальше войско двипулось на речку Голтву, находящуюся в двадцати верстах, и там передовые дружины остановились, так как нужно было подождать всех воинов: пешцы не поспевали за конными дружинами и вновь значительно поотстали, а Мономах, как и во время преж-

 

него победоносного похода 1103 года, во многом уповал на пешцев и полагал, что только они способны выдержать удар тяжелой половецкой конницы.

Наконец все собрались на Гоятве и уже вместе двинулись по направлению к Ворскле.

Мономах па отот раз выбрал этот путь, зная, что на Ворскле есть удобные броды, но самое главное — оттуда войско уходило бы в половецкую степь, не имея около себя густых лесов и дубрав, где бы половцы могли спрятать большую засаду и неожидапио ударить на руссов в то время, когда их брони и, щиты были еще в обозе.

Несколько раз Мономах в сопровождении малой дру-- ЖЕНЫ выезжал в ' степь проверить русские сторожи. Те двигались впереди на полперехода, держались скрытно, небольшие сторожи были выдвинуты еще дальше вперед, чтобы загодя обнаружить половецкое войско; вся степь теперь была под неусыпным вниманием руссов вплоть до самого Доица.

7 марта войско вышло па берег Вореклы, пройдя за один переход от Голтвы тридцать шесть верст. Позади осталось уже десять дней пути и 254 версты по весенней расплывающейся дороге.

Здесь, па Ворскле, перед выходом в глубь половецкого поля Мономах опять обратился к кресту. Полы воздвигли на холме большой деревянный крест, украшенный золотом и серебром, и князья целовали его на глазах всего воинства, а йотом рати прошли мимо него, благословляемые попами. Многие воины прослезились, видя, как Святополк, непобедимый Мономах и иные князья стоят коленопреклоненно перед крестом и молятся о победе русского воинства над неверными.

После Вореклы пошли многие малые речки, которые войско переходило с ходу, по останавливаясь. Сто пятьдесят верст от Вореклы до Доица русские ратн покрыли за шесть дней и к 14 марта выйти к Донцу. Это был край тех мест, куда, идя южным путем, в 1103 году доходил сам Мономах и где разбил половецкую рать Дмнтр Иво-рович:. Но ныне в этих краях было пусто. После появления на Донце руссов здешние половцы откочевали к Дону, лишь кое-где стояли их небольшие станы; которые при приближении руссов тут же снимались с места и уходили еще дальше, в глубь поля, где стояла половецкая столица, называемая Шарукань, по имени хана Шарукана. Он уже многие годы правил в Донском краю, и с годами свой главный город половцы стали называть его именем, как

другой городок донских половцев назывался Сугров, в честь хана Сугры, которого вместе с братом русские князья пленили в 1107 году на берегу реки Хорол. Хана уже не было, а городок до-прежнему еще иосил его имя.

Теперь сторожи все чаще доносили Мономаху о том, что поблизости постоянно появляются половецкие наездники, следят за русскими сторожами, выявляют путь всего русского войска.

Мономах последние дни не сходил с коня. Половецкая рать могла появиться в любое время, и степняки не должны были застать руссов врасплох. Шарукан враг хитрый, опасный и бесстрашный, и кто знает, на что может решиться он вблизи своих станов и городков, откуда нанесет удар.

Долгий и тяжелый путь не прошел для Мономаха бесследно. В слои 58 лет он быстро стал уставать, порой держался в седле через силу, но воины, не только переяславские, но и киевские, и черниговские, и иных городов, постоянно видели его перед собой — по 'Прежнему стройного, ладно сидящего в седле, с ободряющей веселой усмешкой на губах, обращенной к дружинникам и пеш-цам. Воины видели его и в сторожевом полку, и у отставших пешцев, ночами он выходил из шатра и шел к кострам, вокруг которых, дремля, согревались воины. Он по-прежнему говорил, ие возвышая голоса, мягко улыбался, и этот легромкий голос, спокойную, мягкую улыбку , воины за долгие годы совместных походов с князем считали своей, относящейся только к ним, боевым товарищам. И только немногие, близкие к нему люди знали, ка-кой ценой, каким огромным внутренним напряжением сил достигается это спокойствие и эта уветливость князя, песмотря па видимые и невидимые трудности.

Вот и сейчас. Войско остановилось на Донце для небольшого отдыха. Воины запалили костры, достали хлеб, и мясо, и питье. Вслед за дружинниками подтягивались пешцы, Мономах слез с коня, разогнул затекшие от долгой тридцативерстной дороги руки, ноги и спину. Подумал, что действительно другие наступили времена, те-перь, как прежде, он уже не сможет за один день от за-утрони до вечерни доехать от Чернигова до Киева. Пока дружинники ставили княжеский шатер, он пошел от ко-стра к костру, заговаривая с людьми, отвечая им, улыбаясь.

Около одного из костров, где сидели его, переяславские, пешцы, князь остановился. Воины встали, радостно

приветствуя князя.  Мономах посадил их, присмотрелся к крайнему пешцу, заросшему светло-русой бородой.

—        А уж не ты ли гпал говяда под Переясдавлем, когда я тебя встретил близ дубравы?

—        Я, князь, — отвечал Стаико.

—        Ну как, до сих яор в поле носишь с собой и лук, и стрелы, и топор?

—        Нет, князь, со времени твоего последнего похода в степь в 1103 году живем мы мирно, но вот в прошлом году снова Шарукановы люди все забрали, и дом спалили, и говяда того увели, хотя и был он уже стар.

—        Терпи, — сказал Мономах, — может быть, завтра навеки покончим мы с половцами, возьмем Шарукана, как  уже  взяли  многих ханов. А говяда тебе добудем нового.

В этот день полки облачились в брони, закрыли головы боевыми шишаками, поразобрали из обоза щиты и копья. Здесь же Мономах изрядил войско к бою, определил чело, крылья — полки правой и левой руки, дал наказ воеводам, а также тысяцким, которые поведут в бой пепщев.

Теперь войско подвигалось медленно, уже боевым строем. Впереди шел сторожевой полк, потом тремя потоками конные дружины, сзади же тли пешцы, которым надлежало при появлении половцев выдвигаться вперед и стоять в челе войска, принимая на себя первый их удар.

Но проходил час за часом, далеко сзади остался Донец; к вечеру сторожи донесли, что впереди виднеется город Шарукань — половецкая столица. Войско изготовилось к бою, но половцы так и не появились, а вскоре русские воины впервые в своей жизни увидели город, откуда начинались многие половецкие выходы в Русь, куда гнали русских пленников, сгоняли захваченный скот, свозили имение. Руссы смотрели во все глаза, по так и но увидели настоящего города: стояли сотни кибиток, глинобитных домов, шатров, и все это нестройное степное селение было опоясано невысоким земляным валом, который, видимо, и был предназначен для того, чтобы охранить Шарукань от единого коттого набега соплеменников. Здесь, в далекой степи, за десятками рек и речек, Шарукан опасался лишь своих братьев — половецких xanoii, русские же рати никогда не являлись в здешние места,  их половцы не принимали в расчет. Теперь же город лежал, по сути, беззащитным перед русскими воинами — большими умельцами брать и пе такие валы, а пастойщие, рубленные из дерева ш даже сложенные из камня

детинцы.

Русское войско подошло почти вплотную к стенам города. Было очевидно, что Шарукана и всего его конного войска в городе нет, а будут ли защищать этот вал горожане и если будут, то как они это станут делать, — было совершенно неясно.

После короткого свещания с киязъями Мономах, которому после Переяславля братья отдали руководство всем русским войском, приказал полкам готовиться к приступу, а поначалу вперед выдвинул попов. Полки приближались к городскому валу, а впереди воинов, одетые в ри-ны, с крестами над головами, шли свящеппослужитзли и пели тропари и кондаки честного креста и канун богородицы.

Перед этим па свещанип Мономах сказал братьям, 'по и Шарукане, как рассказывали сами половцы, жившие в Переяславле, и торки, и заезжие торговые люди, живет много русских людей, не пленных, а либо пришедших сюда в давние времена добровольно, либо челяди, бывшей в услужении ханов, много здесь и христиан, и пусть свя-щепное пение напомнит им о родине, о родных святынях, возбудит их дух, пусть возьмутся русские люди, все тамошние- христиане за оружие.

С городского вала замахали руками, подали знак, и Мономах приказал войску остановиться и пропустить к нему послов из Щаруканя.

...Они сидели на боевых конях, в боевом же облачении — броиях, сияющих шлемах, каждый под своим стягом — русские князья Святополк, Владимир Мономах, Давыд Святославич; сзади обретались их дети и сыновцы, справа и слева теснились дружины, а дальше выглядывали пешцы. А перед князьями в глубоком земном поклоне склонились видные жители Шаруканя, держа в руках чаши с вином и рыбу па огромных серебряных блюдах. Это означало, что половцы сдают город па милость русским и просят пощады, умоляют не разорять город и не жечь его в отместку за все те жестокости, которые совершили они, половцы, в русских землях; откуп же дадут, какой русские князья им укажут.

Все ликовало в душе переяславского кпязя. Наконец-то после долгих лет нескончаемых погонь за уводящими полон половцами, бесконечных страхов перед их выходами, нескончаемых зажженных ими пожаров, истребления городов и сел, стонов смердов и ремесленников, бессильной ярости боярства и дружинников, терявших с приходами степняков своих зависимых людей, свои годами скопленные богатства, — он и его братья, сыновья и сыновцы стоят в середине половецкой земли между Донцом и Доном, и жители Шарукановой столицы сгибаются перед ними, отдавая город в руки руссов. И за этим поклоном виделись ему десятки прошлых битв, мно-гке миры, вечные на словах, назавтра уже нарушаемые, схватки между самими русскими князьями, становившимися игрушкой в руках половецких ханов, и уговоры, уговоры без конца — и Святополка, и Давида, и Олега, и иных князей, и предательские удары в спину Ростислав ичей, Давыда Игоревича, Вссслава Полоцкого и снова пожарища и погони...

Он не чувствовал за своими плечами 58 лет, сегодня его душа ликовала с такой же силой, как в юности, Б пору первых одержанных нобед, первых ободряющих слов

отца.

Мономах выпрямился в седле, нахмурился, приподняв голову, взгляд его прищуренных глаз был устремлен куда-то вдаль, поверх шатров и крыга Шаруканя, его округлое лицо словно окаменело, подбородок потяжелел, а голос стал жестким и державным. Мономах приказывал жителям сдать все оружие, отогнать в русский стан коней, отпустить немедля всех русских пленников, а также пленных торков, берендеев и людей иных земель, кто захочет быть свободным и уйти с Русью. А для войска он просил все золото и паволоки, что есть в домах, все ценное имение, взамен же обещал жизнь и жилища...

Половецкие послы толкли сапогами грязь перед Мономаховым конем, снова и снова кланялись русскому князю.

Это было 19 марта 1111 года.

Войско оставалось в Шарукане одну ночь, а уже на следующий день двинулось еще дальше к Дону, к другому половецкому городу Сугрову, находившемуся в 88 верстах от Шаруканя. Перед подходом к городу русские князья выслали к горожанам своих послов с предложением о сдаче, но половцы отказали и решили биться. Они велели передать Мономаху, что отомстят ему и братьям за смерть своего хана и здесь, на Дону, он испьет свою смертную чашу.

Сугров был укреплен посильнее Шаруканя: земляной

вал здесь был выше, а поверху вала стояло воткнутое

остриями вверх колье.

Co всех сторон русское войско обступило Сугров, но на приступ не пошло, начали метать в город со своих подвижных веж всякий огненный припас и стрелы с горящими смоляными наконечниками. Деревянный Сугров зажегся быстро, запылало и колье на земляном валу, высушенное и прокаленное жарким весенним солнцем. Половцы не умели так, как русские, отбивать приступы и тушить пожары, да и воды в городе было мало — всего ' несколько колодцев для питья. Половецкие воины мота-."" ' лись среди горящих домов и кибиток, сбились с вала, который стоял, окутанный клубами дыма. Но руссы ие спешили, и лишь когда весь Сугров занялся огнем, они таранами высадили городские ворота и, разметав около них кучу половцев, ворвались в город.

Сеча продолжалась уже среди огня и дыма, русские .. '   князья приказали пленных ие брать и уничтожить всех половецких воинов, кого увидят с оружием в руках: Мономах хотел иадолго выбить колено хана Сугра из общеполовецких воинских сил, чтобы никогда более это хищное степное гнездо не выплескивало на Русь свои конные рати. Все имение, что сохранилось после пожара, руссы побрали в свой обоз и, отойдя, оставили город в пожарищах    и развалинах. Остаток дня и весь следующий день русское войско устраивалось, хоронило убитых, отправляло сильно пораненных воинов назад в Русь; остальные отдыхади, залечивали свои раны, исправляли брони и щиты,  брали себе взамен сломанных новые щиты и копья, топоры, мечи, сабли.

Затем, обходя сгоревший Сугров, русские полки двинулись к Дону и через полперехода были уже на его берегу.

Тих и пустыней был берег Дона, вода в низких тра-;   вянистых берегах текла светлая и чистая. Сначала вдалеке блеснул он небольшой серебряной полоской, потом, уже ближе, поразил своей красивой плавной излучиной.  Красив был Днепр своим быстрым потоком, своими береговыми кручами, тпумпыми порогами, красив был и Дон  своим покоем и мирным привольным течением. Не верилось, что здесь, на этих спокойных берегах, десятилетиями зарождались страшные половецкие походы, опустошавшие Русь, иссушавшие душу русского народа.

С негромким гулом русское войско подошло к самому берегу Дона и встало на его берегу. Теперь все смотрели на князей.

Мономах сошел с коня, подошел к берегу реки, снял с головы свой золоченый шлем, нагнулся, зачерпнул им воды из Дона, показал шлем всему русскому воинству и отпил из шлема несколько глотков холодной мартовской воды. И тут же крики ликовадия покатились по русскому войску, воины поднимали вверх колья и мечи, потрясали щитами. Следом за Мономахом под радостный гул из Дона испили Святополк, Давыд, другие князья, а потом к воде подошли воеводы, дружинники, пешцы; каждый воин считал для себя честью вслед за князьями взять из Дона воды в знак великой победы над половцами. Ведь каждый знал, что со времен старого Святослава Игоревича, громившего здесь хазар и сжегшего их крепость Белую Вежу, русские рати не доходили до такой степной глуби.

Плескалась вода в русских шлемах, раскололась допекая тишина криками и громким, возбужденным говором.

Войско отдыхало на берегу Дона остаток дня и ночь. И весь УТОТ день и всю почь в степь уходили сторожи п из степи приходили сторожи: русские воины обозревала донские земли на десятки верст кругом, чтобы половцы нечаянно не пришли к Дону и не застали войско врасплох. На рассвете сторожи донесли князьям, что на речке Солышце1, что впадает в Дон, они видели множество половцев, которые собираются туда со всех мест, а куда пойдут далее, то mi было неизвестно.

И сразу встряхнулось русское войско, потушены были костры, разобраны шатры, увезен обоз; воины вновь по-надевали брони, кольчуги и шлемы, взяли в руки щиты, копья, боевые топоры, луки со стрелами. Войско, как и прежде, расположилось полками. Шли не торопясь, осторожно, прикрывая войско сзади особым сторожевым полком.

Во время того похода Мономах как никогда ранее неумолимо проводил в жизнь свои выверенные долгими военными годами взгляды на устроение войска, на его распорядок в походе: осторожность, постоянные и повсеместные сторожи, полная готовность к бою во время пути, высокий боевой настрои каждого дружинника, каждого воя, неустанное упреждение врага. Вот и сегодня, 24 март*» 1111 года, сторожи лишь донесли ему о появлении больших конных толп половцев на Сольнице, а Мономах уже выступил туда всеми силами: главное теперь — не датъ собраться там половцам со всей степи, напасть на них в неудобное для врага время, когда он не ждет появления русского войска, лишить подвижных степняков, любящих нечаянные нападения, их основной силы — быстроты и внезапности.

При подходе к притоку Сольниды — речушке Дегей] на краю поля появились большие скопища степняков. Но это уже не было неожиданным для Мономаха: он ждал их весь нынешний день и теперь ощутил то волнение, тот непонятный молодой восторг, который приходил к нему тогда, когда все им было сделано правильно и четко, когда он много и хорошо поработал и в вознаграждение за это к нему вот-вот должен был прийти успех.

Он понимал всю опасность этого часа — там, иа краю

поля, собирались тысячи вооруженных людей, и ни один из них но хотел умирать, но и с ним шли люди, которые думали не о смерти, а о жизни, о своих домах, селах, городах, женах и детях. На той стороне поля собирались люди, которых вела слепая ярость татей, пойманных с иа-. грабленным добром, здесь спокойно всматривались вдаль, качали головами, обменивались немногими словами воины, которые пришли сюда, чтобы навеки покончить со страхом и унижениями, которые приносили им ежегодные вражеские набеги, утвердить себя на родной земле.

И Мономах, и другие князья, и дружинники, и простые вой — смерды и ремесленники, еще вчера с ненавистью взиравшие на княжеских тиунов и дружинников, вирников и огнищан, сегодня шли вместе не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы победить заклятого врага.

Половцы мельтешили вдали — то собирались огромной толпой, то вдруг растекались по самой кромке поля, то опять роились в центре.

Русское войско остановилось, и князья по ранней1 еще договоренности съехались перед ратями, обнялись каждый с каждым и поцеловались, поклявшись не посрамить 1 Русской земли и добыть победу. Потом Мономах обратился к войску. Он сидел на коне спокойный, твердый, в простых боевых доспехах, со щитом на левой руке и с саблей в правой, и всем было ясно, что князь готов самолично рубиться с половцами. Он, как всегда в торжественные минуты, слегка приподнял голову и будто бы вглядывался куда-то в даль, его становящиеся уже бесцветными глаза сузились, смотрели строго, а подбородок каменел. Мономах помнил древнюю легенду, внесенную монахом Нестором в «Повесть временных лет», о том, как Святослав Старый в решающей битве с византийским императором Иоанном Цимисхием близ Константинополя обратился со словом воодушевления к своим воинам и сказал: «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не яоерамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут. Если же побежим, то срам примем. Так не побежим же, по станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ля-жот, то о своих сами промыслите». И ответили воины: «Где твоя голова ляжет, там и мы свои головы сложим*. Тогда руссы дружно ударили на греков и победили их. Из поколения в поколение на Руси передавалось это боевое слово Святослава Игоревича, и вот сегодня Мономах, обратись к воинам, снова напомнил им о старых победах, о том, как бил Святослав хазар и ясов, греков и волжских болгар, как трепетал перед Владимиром Святославичем Константинополь и как от них, воинов Киева, Чернигова, Переяславля, столько раз бегали половецкие ханы. Но больше всего Мономах говорил о разоренных половцами селах, о спаленных городах, о том, что нет, наверное, в южнорусских княжествах домов, где бы не было родственников, уведенных в плен половцами. Русскими полоняниками сегодня торгуют во всех причерноморских городах, их видели в Сирии и Палестине, в Багдаде и Тире. «Здесь смерть нам: станем же крепко», — закончил князь, и все русские воины повторили за ним эти слова, подняв над головой копья, сабли, мечи, боевые топоры. И вослед за князьями все стали обнимать и целовать друг друга, как перед дальней дорогой, ибо дорога могла для многих из них быть уже последней. И делали это люди и близко, давно знавшие и любившие друг друга, и совсем незнакомые.

Тихо было в русском стане, каждый воин думал последнюю перед сечей думу. В челе русского войска стояли киевляне во главе со Святополком; Владимир Мономах с четырьмя сыновьями встал па правом крыле вместе с переяславцамп, ростовцами, суздальцами, смолянами, бе-лозерцами; черниговские князья встали на левом крыле.

Вот они сидят на копях рядом с Мономахом, четыре его сына —- Вячеслав, Ярополк, Юрий и Андрей; Ярополк и Вячеслав уже взрослые воины, князья, владеющие столами в огромной Всеволодовой отчине; они прошли уже не одну сечу и сейчас спокойно смотрят иа собирающихся в степи половцев. Юрий — молодой, нетерпеливый; всю жизнь ему кажется, что другие обходят его; он подозрителей, завистлив, скрытен,   но храбр и решителен. Раньше Юрий показывал себя лишь иа охоте — выходил на вепря и на лося; сейчас же сидел на коне в нетерпении, волновался,   сумеет ли доказать всем — и от- цу с братьями, и всему воинству — свою удаль и силу. Девятилетний Андрей был напряжен и бледен. Ои тоже  сидел в доспехах и на боевом коне, по рядом с ним были его дядька, несколько дружинников-телохранителей. Ан- дрею надлежало лишь вместе с отцом следить за боем.  Но все равно, если половцы начнут одолевать — судьба всем будет одна в этой степной глубине — либо смерть, либо плен. Андрей как завороженный смотрел на темную кучу половцев, на своего первого врага, который вот-вот будет совсем рядом. А Мономах, видя и чувствуя каж- дого из них, кажется, вовсе и не замечал их; смотрел  вдаль, па край поля и лишь однажды положил руку на плечо сидящего рядом Андрея, и тот сразу обмяк, поуспокоился.

Наконец половцы кончили метаться по степи, сбились в огромную темную быструю тучу и помчались на руссов. Наступали сумерки 24 марта 1111 года.

 Половцы, которых было столько, сколько руссы никогда и не видели, на этот раз устремились и на чело, и на крылья русского войска. Князьям некогда было осмотреться, помочь   друг другу, каждый   против себя имел множество врагов. Удар конных лучников вновь приняли на себя пешцы, их поддержали дружины; половцы оста- повились, но не откатились назад, как они это делали обычно для того, чтобы скоро же, собравшись вновь, напасть на русское войско, а ввязались в тяжкий рукопашный бой, стараясь прорвать ряды руссов, разметать их, а потом уже истребить. К этому же стремились и русские князья. По всему берегу Дегеи стояли лязг и треск; войска стояли друг против друга насмерть, временами   то продвигаясь на несколько шагов то там, то здесь вперед,  то отступая, чтобы потом снова перейти в наступление. «Брань крепкая» — так назвал позже летописец эту сечу. Долгое время п руссы и половцы дрались не дрогнув, но наконец руссы стали одолевать, теснить половцев, слишком много их уже упало с коней, слишком узко было им здесь, привыкшим к широкому полю, к раздольному бегу своих коней, да и коня их, непривычные к этой страшной толчее, не знали, что хотят от них всадники,  они толклись па месте, скалили зубы, оседали на задние ноги. Медленно, но неодолимо двигались теперь вперед

пешцы, прорубая дорогу в центр половецкого войска; конные дружинники дрались рядом, поддерживая и остерегая их. Много уже пало руссов, много и половцев.

Кончился день, и в это время половцы повернули коней вспять. И сразу же стих лязг, скрежет, треск — половцы большими толпами, сохранив многие свои силы, уходили в степь и скоро растворились в сиреневой дали.

Битва закончилась, враги бежали, но война не кончилась; когда она начнется снова — этого сегодня не мог сказать никто, может быть, через несколько дней, а может быть, этой же ночью.

Мономах приказал прежде всего этим же вечером воздать хвалу богу за дарованную победу, и попы отслужили благодарственный молебен, а обозные люди начали хоронить мертвых и класть па телеги, отнятые у половцев, раненых воинов.

Тут же Мономах выслал вслед за половцами сторожевой полк, направил сторожи и в другие стороны; остальным воинам разрешил присесть у костров, не снимая бро-ией и кольчуг и не выпуская оружия из рук.

Когда князья, возбужденные, радостные, сошлись в его шатре, Мономах задумчиво сказал, что настоящей сечи еще и не было, так как, видно, не все половцы подошли из глубины степей, что самая тяжелая сеча еще впереди, но просил всех разойтись по своим полкам и, напротив, говорить воинам, что поганые бежали, что основные их силы разбиты и теперь они пойдут на новый приступ лишь с отчаяния.

Ночь и весь следующий день прошли в покое. Бы-ла вербная суббота, и воины нарезали себе веток, при-несли их с берега реки и украсили ими весь русский с: тан.

Воскресенье тоже прошло мирно, но сторожи, донесли, что тьмы половцев появились на реке Сольнице при впадении ее в Дон. При этих вестях Мономах, верный себе, не стал ждать противника, а приказал свертывать стан и подвигаться навстречу половцам.

Весь вечер и часть ночи руссы, охраняемые сторожами, пши в ту сторону, где скапливались половцы, и уже через несколько часов увидели их костры.

Не зажигая огней, войско устроилось на короткий от-дых, и, когда наступил рассвет, половцы вдруг увидели все русское войско, уже выстраивающееся в поле для битвы. Наступал понедельник, 27 марта 1111 года.

Писал летописец: «Наставшу же понедельнику страстныя недели, паки иноплеменницы собраша полки своя многое множество, и выступиша яко борове* велиции н тмами тмы. И отступиша полкы рускьш».

На этот раз половцы, используя огромный перевес в силах, решили не тратить их на бесполезные удары по челу, где стояли русские пеищы, а полностью окружить русское войско. Но Мономах не стал ждать, пока половцы со всех сторон обступят русские полки, и сам повел их вперед. И снова половцы были безмерно удивлены: руссы, которые испокон века в полевых битвах стояли на - место и ждали удара половецкой конницы, теперь сами пришли в движение: неторопливо, чтобы не загнать в скачке коней, продвигались дружинники, за ними плотным быстрым шагом шли пешцы, выставив вперед копья.

Владимир, как и три дня назад, шел с правой руки, и  отсюда же, с запада, наплывала из-за края поля огромная грозовая туча. К тому времени, когда руссы сблизились с половцами, первые капли дождя ударили в землю, прогремел гром, взметнулся ветер и начал сечь русскую рать. В это время переяславская дружина первая достигла половцев и на руссов обрушился град стрел. Дождь и ветер усиливались, и вскоре настоящая буря уже охватила сражающихся со всех сторон. Тогда Мономах крикнул своим воеводам, чтобы они увели рать еще правее и уже отсюда поворотили бы в бок половцам. Руссы быстро развернулись и подставили под бурю свои спины. Теперь дождь и ветер хлестал половцам в лицо, слепил всадников, мешал им двигаться. И все же они неудержимо рвались вперед.

Мономах объезжал свой полк, ободрял воинов слова-

ми, а потом приказал вынести вперед свой стяг и сам с

отборными дружинниками бросился в сечу. Полк правой руки с кликом устремился вслед за князем,   тесня половцев.

В челе войска держался киевский полк, но руссы стали ослабевать, потону что именно стада направили половцы всю тьму своих войск. На смену поверженным тут же шли все новые и новые воины, и казалось, что не будет конца их потоку, выливавшемуся из степи. Святопол-ково войско изнемогало. Тогда Мономах отдал полк правой руки сыну Ярополку и вместе со своим стягом и переяславской дружиной поспешил па помощь киевлянам.

Он въехал в самую гущу сражавшихся и громко кликнул, зовя руссов к мужеству.

Появление переяславского князя уняло сумятицу в киевском войске, укрепило воинов духом. Руссы дружно налегли на врага и стали одолевать половцев. Слева стойко держались черниговцы.

Теперь смятение началось в половецком стане. Из степи еще выезжали новые толпы всадников и выходили пешие половцы, но уже не было в их натиске прежней прости, они то и дело оглядывались назад, словно зваля кого-то па помощь или с тоской оборачивались к далекой спасительной кромке поля, где были жизнь и свобода. Справа продолжал налегать Ярополк с братьями. И наконец свершилось то, к чему с самого начала сечи стремился Мономах, — руссы разомкнули половецкие ряды, отделили их пешцев от всадников, разметали их полки в разные стороны, и теперь степняки отбивались нестройно, потеряв нить битвы.

Шарукана пе было видно, но Моиомах знал, что он где-то там, за гущей сражавшихся. Его надо было непременно либо ваять, либо зарубить, но половтгьт, погибая под ударами русских мечей и сабель, все еще не рассыпались прочь, не открывали путь к шатрам своих ханов. А руссы заворачивали и заворачивали вправо, подставляя спины под ветер п дождь, и заставляя половцев сражаться не только с собой, но и с непогодой. Потом вдруг половцы словно надломились и бросились стремглав к донскому броду. На той стороне реки еще выходили из степи их уже негус ле толпы, а все поле на этой стороне Допа будто бы катилось в сторону реки: бросая свое имущество, оружие, половцы -— и конные и пешие — неслись к спасительному броду. Их догоняли, рубили; пленпых князья приказали не брать, потому что Мономах хотел истребить всех тех, кто мог носить оружие, всех, кто либо уже совершал набеги на русские земли, либо, оставшись в живых, рано или поздно вновь пойдет войной в Русь. Более десяти тысяч половецких воинов погибло в этой сече; бой закончился, и уже нельзя было убивать несражавшихся людей; теперь, побросав оружие, половцы сами брели в русский обоз, прося жизнь к плена. Тысячи голов скота, коней досталось руссам.

Кончался день, замерла буря и стихла сеча, лишь стонали раненые воины, хрипели добитые кони, и крупный, редкий дождь глухо дробил щиты павших.

Мокрый, в изломанной броне, уставший и радостный,

объезжал Мономах берега Сольницы и Дона, а рядом с ним ехал маленький княжич Андрей, побледневший, со сжатыми губами, с враз повзрослевшим лицом. И рядом же был игумен Даниил, ставший летописцем похода.

Около толпы пленных половцев Мономах остановился, тихо спросил ближнего из них на его родном языке: «Как же так, такая вас сила была, много множество, и не могли вы противиться нам, и быстро побежали?» Половчин потупился: «Как мы можем биться с вами, когда некие ездили вверху вас в оружии светлом и страшном и помогали вам?» Моиомах усмехЕхулся, заулыбались и подъехавшие к нему князья, тихо засмеялись бывшие поблизости ратники, закрутили головами. Лишь маленький княжич все так же напряженно и серьезно смотрел на говорившего половчина.

— Полно тебе, -— ответил Мономах, — это от страха вам привиделось, просто наша сила одолела вашу силу. Иди прочь отсюда и расскажи о всем, что ты видел здесь, своим людям. А Шарукана мы достанем и за Доном. — И тут же эти слова пошли по всему русскому стану, стали передаваться от воина к воину...

Князья сидели на конях, усталые, гордые от одержанной победы, громко смеялся княжич Андрей, а дружинники бросали к копытам княжеских коней все взятое добро, подгоняли к русскому обозу захваченные табуны. -Скоро уже великое множество утвари, оружия, ковров, золота и серебра лежало посреди русского стана, а воины все подносили и подносили новые ценности. Сейчас по обычаю должен был начаться дележ захваченной добычи, и лучшее должно было быть отдано князьям, воеводам, старым дружинникам, остальное уже могли разделить между собой младшие дружинники, вои-пешцы, обозники. Воины теснились, выглядывали из-за плеч друг друга. Негромкий гуд стоял над полом.

Мономах выехал вперед, поднял правую руку, и сразу наступила тишина, лишь слышно было, как пофыркивали кони да в очистившемся от дождя воздухе щебетали откуда-то взявшиеся птицы.

«Настал час, которого долго ждала Русская земля. Наше войско стоит на Дону, а поганые либо побиты, либо пленены, либо бегут невесть куда. Теперь настал конец половецким набегам отсюда, с донских берегов. И Шарукан теперь сгибнет в степи без своих воинов. И всего этого добились вы, воины Русской земли, и весь полон и весь добыток — ваш. Вы клали головы свои за

землю и за нас, князей, и ни один из пас сегодня не возьмет себе ни одной тамги, ни одного ковра, пи одного коня, все это ваше!»

Сегодня даже корыстолюбивый Святополк, казалось, не жалел об отданной воям добыче. Все думали лишь о том, что наступает время освобождения Руси от опустошительных половецких набегов, по крайней мере отсюда, с берегов Дона, от ежегодных откупов, лежащих тяжким бременем на княжеской казне.

Удивленные и радостные воины громким криком встретили слова Мономаха. Вверх поднялись мечи, копья, сабли, полетели в воздух боевые рукавицы, и долго еще радостно гудело поле между Сольницей и Доном.

Наутро князья решили пемедля послать гонцов во все страны света с вестями о великой победе па Дону — пусть знают ляхи и угры, чехи и немцы о победе христиан над неверными, пусть задумаются, встретив весть о небывалом успехе русского войска. Послали гонцов в папский Рим и Константинополь, и пока русские рати, не торопясь, отяжеленные добычей, шли сквозь степь в родные земли, при дворах иноземных владык уже обсуждали удивительное известие из Руси, которое в те времена встало вровень с вестями о походах крестоносцев.

Поспешили гонцы и в русские города.

Удивительное и небывалое это было возвращение: толпами по всем городам, городкам, слободам и селам стояли люди, а войско неторопливо и достойно проезжало и проходило мимо, таща добычу, перегоняя захваченные табуны коней и скот, и это шествие поднимало в душах людей высокие помыслы и вызывало гордость за свою землю, и пропадали страх и безысходность, и приходили вера и мужество.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100