Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

В ГЛУБЬ ПОЛОВЕЦКОГО ПОЛЯ

 

 

С радостным чувством уезжал сорокасемилетиий князь Переяславский Владимир Мономах из Витичева в Перея-славль. Теперь, после витичевского съезда князей, казалось, отпали все преграды для объединения русских сил в борьбе с половцами. Кончилась большая княжеская ко-тбра, которая десятки лет раздирала русские земли, кончились кровавые битвы, в которых гибли князья одного, Ярославова корня, прекратились изнурительные приступы, пожары стольных городов и малых городков, уводы людей в полон, продажа соплеменников работорговцам, гнавшим их на невольничьи рынки Судака и Хсрсонеса. Копчилось время, когда половцы были желанными гостями в княжеских боевых станах, помогая одному русскому войску сокрушать другое. Хитрый ж коварный враг хан Боняк хозяйничал в те дни на Волыни, прикрывая рас-колышка Давыда Игоревича от гнева киевского князя Святополка. Да и тот хорош был, стараясь под видом борьбы за единство прибрать к рукам Волынь, сокрушить Давыда, убрать опасных Ростиславичей.

Возок катил по выжженной солнцем августовской дороге. За маленьким оконцем мелькали неподвижные белые облака, негустая зелень редких дубрав. Скоро и Пе-реяславль, а Владимир все размышлял о превратностях русской жизни.

Многое знал в свои годы Мономах, многое изведал и прочел п греческих хрониках и записанных деяниях великих людей прошлого, но нигде и никогда он не встречал, чтобы вот так яростно, опираясь на иноземную силу, ненавидели друг друга владыки-соплеменники, как ненавидели русские князья друг друга. Поистине в жуткой борьбе за столы, доходы, земли, смердов не было для русского владыки ничего святого, и половцы, словно зная эту неистребимую, ничем не останавливаемую жажду власти и богатства, тихо и настойчиво вклинивались в княжеские распри, становились необходимыми в этой постоянной которе, старались превратить княэей в свое послушное орудие. Теперь, надеялся Мономах, этому придет конец. Правда, и на самом Вптпчевском съезде, и позже, уже разъезжаясь по своим волостям, князья неохотно подтвердили свою готовность к общерусскому походу в степь, и Мономах понимал, что братья считают это дело личным его, переяславского князя. В его пределы приходят половцы чаще всего, его города и села грабят, его смердов волокут в полон. Нет, не просто будет запрячь князей в общую упряжку. Святоиолк — великий князь киевский не сводит глаз с Владимира-Волынского. Он посадил там своего сына, прогнав Давыда, но надолго ли? Недоволен Святополк и тем, что в Новгороде вот уже который год сидит сын Мономаха Мстислав Владимирович. Теперь, женатый на Христине, дочери шведского короля Инга Стейпкельса, имея за собой поддержку переяславского князя, всю мощь стоящих за ним Смоленской, Ростовской, Суздальской, Белозерской земель, он превращается в самостоятельную и грозную силу.

В противовес Мономаху Святополк все теснее сближается с уграми и ляхами. В Киеве уже сидят послы от Болеслава III, сватают дочь Святополка Сбысдаву за польского короля. Угры — те давние друзья Киева. Дочь венгерского короля Ласло I замужем за сыном Святополка Ярославом. Угры пытались помочь киевскому князю сокрушить его противников на Волыни — Ярослав сам ходил в посольстве к новому венгерскому королю Коломану

и привел тогда еорокатысячную венгерскую рать. И теперь союз Святополка с уграми прочен, и е этим нельзя не считаться: венгеро-иольский кулак постоянно поднят над Волынью и готов опуститься на непокорных по первому знаку Святополка. Киевская земля, правда, страдает от приднепровских и донских половцев не менее переяславской, но сам Святополк все более и более увязает в западных делах, степь трогает его все меньше.

Святославичи хоть и смяты и расколоты, но они сами давние друзья половцев. Олег и прежде уклонялся от походов в степь, а теперь старался больше отмолчаться, а за ним отводили глаза в сторону и братья — Давыд и Ярослав. Трудно, ох, трудно будет поднять их в степь.

На Ростиславичей вовсе нет надежды. Эти заняты своими волынскими делами. Они враги и Киева, и угров, и ляхов. Их люди постоянно толкутся в шатрах Боняка и ИГарукана. Хорошо, если не будут мешать, о помощи не может быть и речи.

Полоцк тоже плохой помощник. Князь Всеслав испокон веков только и ждал, когда князья уведут дружины на юг, чтобы совершить свой очередной дерзкий налет либо на Смоленск, либо на Новгород. Но время берет свое: чародей ~ неуловимый воин Всеслав стал дряхл телом, еле двигается, теперь надо обезопасить сеоя от его пяю-рых драчливых сыновей во главе со старшими Давыдом а Глебом. Ну да они прежде сами между собой передерутся за отцовское наследство.

Возок катил по ровной дороге, а Мономах все думал свою думу, и суровая складка обозначалась между бровями на таком всегда гладком и безмятежном при людях лице.

Теперь самое время нанести половцам удар, выйти наконец самому на их станы: Святополка надо заставить, Святославичей запутать, а главное — собрать свои дружины из Смоленска, Ростова, Суздаля и, конечно, Пере-яславля. И хватит лишь отсиживаться за крепостными стенами, ждать, пока половцы появятся па Суле и Удое, возьмут с налета Лубен или Прилук, Ромен или Песочен. Надо делать так, как сделал в 1060 году отец, отправившись в степь па поиски торков. Тот поход нанес торкам смертельный удар, и они уже никогда не поднялись с тех цор к настоящей силе, не выходили больше в Русь... Или-так, как они со Святонолком сделали совсем недавно, войдя в половецкую степь, когда половцы после возвращения

с летовищ отсиживались по своим зимним станам, а их отощавшие за зиму кони не поспевали за сытыми скакунами руссов. Да, надо выходить в степь в самое неудобное для половцев время — либо поздней зимой, либо ранней весной. Упустишь время, и они сами осенью придут в Русь.

Дорога убаюкивала, ехать в возке было не то, что держаться сотни верст в седле. В последнее время, с возра- ' стом, Мономах стал ценить эту спокойную, раздумчивую езду. Мысли шли чередой, приходили неожиданные решения. Теперь он вдруг вспомнил, о чем ему мимоходом говорил Святополк в Витичеве. Еврейские купцы написала из Барселоны, из далекой Испании, своим соплеменникам в Киев о войпе испанцев с маврами. Настало время, в объединившиеся испанцы начали теснить мавров, возвращая свои старинные земли. И тут же он сверил эта вести с теми, что передавали греческие купцы ему лично и Переяславле, а потом повторили монахи с Афона, которые постоянно толклись на митрополичьем дворе — о великом походе западных владык против могущественного Арабского халифата, о крестовом походе па Восток для освобождения гроба господня от неверных. Передавали друг другу и безысходпое послание византийского императора Алексея Комиина, которое он, отчаявшись самостоятельно отбить натиск турок-сельджуков па империю, разослал по всем христианским странам. «Именем бога и всех христианских провозвестников, — писал император, — умоляем вас, воины Христовы, кто бы вы ни были, спешите на помощь мне и греческим христианам; мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам».

Западные рыцари предприняли одии поход на восток, потом второй. На Руси было доподлинно известно, что среди крестоносцев во втором крестовом походе был граф Гуго Вермандуа, брат французского короля Филиппа I, сын Анны Ярославны, а значит, его, Мономаха, двоюрод-пый брат; из Лотарингии рыцарей вели Готфрид Бульои-ский и два его брата Евстафий и Болдуин, норманнских крестоносцев возглавил брат Роберт — брат Вильгельма Рыжебородого, воины которого под Гастингсом убили английского короля Гарольда, отца Гиты, его, Мономаховой жены. Как все-таки тесен этот огромный мир...

Теперь Болдуин — король Иерусалимский, рыцари по-тоспили арабов, разъедаемых, как и Русь,   внутренними

 распрями, у Византии крестоносцы отняли Сирию, но натиск неверных на запад приостановлен. И началось такое наступление на восток от Великого моря, что омывает земли Испании до сирийских границ, значит, пришло время и Руси, которая в этой многовековой войне занимает как бы левое крыло сражения. Что-то не складывается у восточных владык, если повсюду уступают они свои земли. И силы их разобщены, не могут прийти на помощь друг другу.

Возок остановился. Старший дружинник из княжеской охраны подъехал к дверце, спросил князя, не хочет ли тот отдохнуть и пообедать — путь еще далек. Мономах вышел из возка, и пока дружинники расстилали под деревьями ковер, несли еству и питье, начал разминать тело, уставшее от долгого недвижения. Вдруг до слуха его донеслось равномерное побрякивание, словно кто-то бил слегка одним куском железа по другому. Князь прошел дубраву и вышел на опушку, где бродила одинокая корова, на шее которой действительно болталось привязанное веревкой маленькое било — два железных обрубка, и тут же Мономах увидел человека. Он стоял под деревом и во все глаза смотрел на незнакомого путника. Человек был одет в холщовую домотканую рубаху, подпоясанную такой же веревкой, что была завязана па коровьей шее; за плечами его был лук, а на поясе висел колчан со стрелами, здесь же около дерева стоял боевой топор — оружие русского воя-пешца.

—        Ты чей? — спросил Мономах, прищурившись и тем самым еще лучше разглядывая человека.

—        Переяславский, из пригородной слободы    смерд князя Владимира Всеволодовича, — сказал человек.

—        И что же ты здесь делаешь с луком и боевым топором, — мягко усмехнулся князь, — говяда пасешь?

—        Нет, господин хороший, — отвечал человек, —- я не пасу говяда, а гоню его к себе в слободу из дальнего села, купил по случаю, а лук и топор всегда со мной — кому же охота быть полоненным половцем.

—        Так и ходишь в поле?

—        Так и хожу, и за сохой, и за бороной...

—        Добро же тебе жить так-то.

—        Не жалуюсь, господин хороший, но уж больно половец насел, что ни лето, то выход за выходом — сколько домов уже спалено, сколько лошадей и скота угнано!

—        Прощай же, — сказал Мономах, — может, свидимся скоро, как звать-то тебя?

—        Звать меня Сшшо, а в крещении Василий.

—        Ну что ж, хорошее имя, меня-то тоже в крещении Василием звать.

Мономах повернулся и пошел прочь.

Потом, уже приехав в Переяславль, он не раз еще вспоминал эту встречу в дубраве и своего вооруженного смерда, который перегонял говяда по его княжеским владениям, ожидая сечи с половцами и плена в любой час своем жизпи.

Осень и зиму Мономах провел в Переяславле, тщетно ожидая согласия князей на договоренный поход в степь.

Он посылал гонцов в Киев и Чернигов; Святополк и Святославичи отмалчивались, но не отказывались от похода. В середине зимы Мономах двинулся в Смоленск. Он несколько лет не был в этом городе, где совсем еще недавно сидел Олег Святославич, отрезанный им от родного Чернигова, от связей с половцами, и теперь Мономах хотел еще и еще раз утвердить киязей во мнении, что Смоленск — это прирожденный город Всеволодовой отчины. Была у него и еще скрытая цель. Ои вызвал в Смоленск сына Мстислава, князя новгородского. Тот подтвердил, что люди Святонолка бегают по Новгороду, требуют, чтобы город вновь отошел к киевскому столу, приспешники, Моломаха бьют их, но покоя в Новгороде нет. Все пити смут и беспокойств идут в Киев, а это значит, что упрямый Святополк не отступится, пока вновь не nor садит в Новгороде киевского наместника.

Мстислав епдел в горлице напротив отца — невысокий, широкоплечий, с темными, глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под густых черных бровей ухватисто и быстро; темные жесткие волосы его, несмотря на молодость, уже кое-где тронула седина. Новгородский князь слушал, что говорил ему отец, иногда переспрашивал, бросал быстрые короткие вопросы. Мстислав никогда ни в чем не сомпевался, был тверд и жесток в решениях, ретив и исполнителен во всем, что ему наказывал отец.

А Мономах неторопливо, с мягкой усмешкой плел свою нить: «Святополк за участие в походе против половцев будет торговаться, просить в обмен новгородский стол, предлагать Владимир-Волынский, возможно, придется ему уступить, иначе будет новая распря». Мстислав внимательно слушал. «...Но и отдавать Новгород из нашего дома нельзя, уже долгие годы, начиная от отца Всеволода, владели мы новгородским столом. Новгород прикрывает с северо-запада наши ростово-суздальские земли, а вместе с ними, со Смоленском и Переяславлем составляет половину Руси. Надо осторожно поговорить с боярами, с владыкой, с гостями, хотят ли они отдать город в руки Киева».

Мстислав понимал, что отец затевает хитрое дело, хочет руками самих новгородцев, не споря со Святопол-ком, оставить за собой Новгород и вовлечь Святополка в общерусский поход в степь. Мстислав понимал ташке, что все это опасная, острая игра, которая неизвестно чем кончится, но он привык доверяться отцу и обещал ему сделать все, как он советует.

Начало 1101 года Владимир снова провел в Пореяс-лавле, ссылаясь гопцами с двоюродными братьями, а поздней весной, оставив Гиту чреватой десятым но счету ребенком после семи сыновей и двух дочерей — Марии и Евфимии, отправился по своим северным владениям — сначала снова в Смоленск, а потом в Ростов, чтобы самолично подготовить зкшско к будущему походу. Смоленская и ростово-суздальская дружины были ему хорошо известны, и его заботой в этом краю были прежде всего пешцы, вооруженные ремесленники и смерды. Уже во время прежних боев со степняками он приметил, что половцы, лихо сражавшиеся с конными русскими дружинами, не выдерживали спокойных, неторопливых действий простых пеших воев, яростные конные наскоки разбивались об их сомкнутый щитами строй, о выставленные прямо в конские груди копья. Свою железную хватку пешцы показали даже во время злосчастпой битвы у Треполя, задержав на берегу Стугны половецкую конницу. И теперь Владимир хотел перебрать все свои волости, вычислив вместе с посадниками, тысяцкими и сотскими количество воев, которых можно было здесь собрать, а также распорядиться о том, чтобы пенщев хорошо вооружили, чтобы были у них с собой и топор, и копье, и щит, и лук со стрелами.

Во время пребывания в Смоленске туда пришла весть из Полоцка, что преставился долго болевший Всеслав, князь полоцкий. Мономах выслушал весть со смешанным чувством облегчения и скорби: из жизни ушел его постоянный враг и враг всех Ярославичей, князь, который никому не давал покоя в течение нескольких десятков

лет; и в то же время ушел из жизни живой человек, живая душа, подобная всем остальным обитающим на земле людям и напоминающая, что каждый в сем мире тленен.

Но лишь ненадолго задержались мысли Мономаха на Полоцке — там долго еще будут разбираться между собой сыновья Всеслава, ему же предстояло через две недели заложить в Смоленске каменный соборный храм святой Богородицы.

Владимир мыслил сделать это 2 мая, когда константинопольская церковь ежегодно праздновала заложение храма Богородицы во Влахернах, великой охранительницы Византии от внешних врагов. Здесь, в Смоленске, Мономах накануне похода в степь хотел иметь свою святыню, помощницу в борьбе с неверными с тем, чтобы всякий русский человек возгорался высоким воинским помыслом при одном взгляде на соборный храм, заложенный во опасение Русской земли.

Действо в этот день было заранее продумано. Мономах сам спустился в яму, заготовленную для основания храма, и под одобрительный гуд великого множества смолян взял ловко па мастерок известковый раствор, бросил его на прокладку из битого камня и аккуратно положил па раствор кирпич. Тут же пропели молебен, а епископ смоленский освятил заложение храма.

В тот день па смоленском дворе Мономаха для всякого люда было выставлено великое множество провар меду н ествы. До поздней ночи праздновал Смоленск великое событие, а уже наутро тиуны Мономаха пошли по дворам, набирая людей в пеший полк. И будто в награду за это святое дело бог послал ему нежданную радость — поднял мятеж против Святополка его племянник Ярослав Яро-.полчич, княживший в Бресте, и снова замутилась киевская земля. Теперь Святополку уже будет но до Нои-города.

Но с которой киевский кпязь справился на удивление быстро и уже к лету позвал Владимира и Святославичей — Давыда, Олега и Ярослава на реку Золотчу для переговоров с половцами. И стало ясно: пока Владимир не покладая рук трудился над тем, чтобы уже в 1101 году поднять князей в поход против степняков, — Свято-полк и Святославичи так же упорно ратовали за мирный исход всего дела. И вот теперь на Золотчу в назначенный срок должны были прибыть послы от всех крупных ханов донских и приднепровских половецких колен — Ша-рукана, Боыяка, Аепы, другого Аепы, Алтунопы и про-

чих, чтобы на этом свещании выслушать русских князей и потом уже передать их речи своим ханам.

Речь держал один Святополк. Он выговорил, послам все русские обиды, вспомнил все нарушения половцами роты и теперь предлагал ханам съехаться той же осенью у Сакова, чтобы утвердить вечный мир, сняв с Руси ежегодный денежным откуп.

Послы слушали, молчали. Судя по тому, с какой поспешностью направили их ханы на Золотчу, Владимиру было видно, что половцы узнали через своих людей о подготовке руссами похода в степь и теперь хотели во что бы то ни стало предотвратить его. Мир им был не нужен. Кочевникам, живущим ежегодным переходом с летовища па зимовку, постоянными облавами южнорусских земель, нужна была эта веками заведенная война — внезапный выход из степи, проход через русские крепостицы на вы>-соких берегах приднепровских рек и речек, удар по сла-бозащищенным городам и совсем открытым селам, захват полопа, а потом столь же быстрый уход от быстроконных русских дружин. Изменить этот порядок жизни означало бы для половецких колен, и для ханов, и для всех воинов лишиться веками уготованного для них источника доходов и всех тех богатств, которые ожидали их при продаже русских невольников на причерноморских рынках. И в борьбе за этот порядок хороши были все средства, в том числе и бесчисленные ложные миры, которые заключали ханы с русскими князьями, чтобы уже ближайшей осенью нарушить их и направить своих сытых коней на север. И один хаи не отвечал за другого, и два хана не отвечали за третьего, и кто из них двинется в очередпой поход на Русь — предсказать было невозможно.

Святополк говорил речь от имени всех князей, а Владимир смотрел на него и думал о том, что и сам Святополк, и Святославичи хорошо понимают никчемность и этой встречи, и последующей, потому что долгими годами было проверено: с половцами не может быть вечного мира. Просто и киевский князь, и Святославичи до последнего откладывают такой нужный для всей Руси поход в степь, стараясь перевалить все тяготы борьбы с кочевниками иа переяславского пограничного князя. И он не прочь взвалить па себя эти тяготы и возглавить ;ши-жение в степь, и он недаром заложил на виду всей Руси храм в Смоленске во славу новых побед над ее врагами, но сегодня надо быть терпеливым: пусть Святополк хитрит, пусть   Святославичи   отговариваются   хворью, безлюдьем, безденежьем, уже в который раз. J3ce равно придет наконец и его день.

Мономах умел ждать, умел терпеть, наверное, как никто другой, из князей. Правильно определив движение русской жизни и жизни .окрестных стран и народов, он ждал, что время рано или поздно возьмет свое. А сейчас он мягко улыбался и кивал головой — да, вечный мир желателен. Он думал, какими же глупцами в это время считают и его и других князей эти бессловесные хапские посланцы.

В начале сентября в Саков прибыли половецкие хапы.

Впервые в таком количестве они собрались все вместе с русскими князьями. Поле у Сакова на левом берегу Днепра было заставлено многочисленными шатрами — и русскими и половецкими. Хапы приехали с небольшим числом телохранителей: с малыми дружинами были и русские князья.

Первое свещание произошло в шатре Святополка. Сидели тесно на лавках, укрытых дорогими коврами. Как и следовало ожидать, все началось с взаимных попреков: Святополк выговаривал ханам все их клятвопреступления и неправды, ханы крутили головами, отговаривались тем, что русские князья не держали слова и не присылали вовремя ежегодных даней. Старый враг Боняк сидел напротив Мономаха. Владимир видел его настороженный взгляд, быстрые рысьи движения. Хан бросал в его сторону резкие слова: это переяславский князь не держит роты, это он задерживает денежные выплаты за мир, это он, нарушив посольский обычай, избил ханов Итларя и Китана, а потом перерезал всю их чадь.

Мономах молча слушал гневные слова Боняка и вспоминал, как они со Святополком уже не раз гнались за этим увертливым степным хищником, стараясь отбить у пего полон, а тот все ускользал от них, заметал следы, обманывал их на бродах. Как было бы пригоже сейчас, как в Переяславле с Итларем, покончить со всеми ханами вместе. Но ведь не это решает успех дела. Появятся новые ханы. Половцы сильны своим множеством, своими табунами, только походы в степь и удары по их станам могут впредь обезопасить русские земли.

Он спокойно отвечал Боняку, и лишь тихий голос и бледность, разлившаяся по щекам, выдавали его волнение и негодование.

Потом был пир около Святополкова шатра, а наутро снова многие разговоры. На этот раз свещание проходило в шатре старого Аепы; князья и ханы сидели на устланг ной кошмами и коврами земле. Около входа в шатер стояли недвижимыми истуканами телохранители Аепы, и Мопомах поймал себя на мысли: а что, еслп они вот так вот возьмут и без липших хлопот прикончат всех князей разом, и снова на ум пришло, что появятся новые князья и нескончаемая война продолжится. Нет, только походы в степь могут приостановить этот вековой натиск кочевников. Он не предполагал, что в ходе этого натиска можно уничтожить половцев как народ; парод вообще нельзя уничтожить, и те, кто мечтает об этом, — слепцы или безумцы, но подавить военную силу этого парода — так, чтобы она пе могла подняться долгие годы, — можно.

Хапы снова ловчили, жаловались на русские неправды, а князья ловили их на словах и радовались'этому как малые дети, и было видно, что вес это игра, которая должна была прикрыть простое нежелание Святополка и Святославичей постоять за Русскую землю, взять на себя заботы и тяготы предстоящих походов, и. была еще скрытая мысль, что если начнется новый выход половцев на Русь, то Мономах как переяславский князь сам будет отбиваться от них.

После недельных пустых переговоров свещание наконец завершилось. 15 сентября 1101 года князья и ханы дали роту в том, что во веки веков они будут хранить мир друг к Другу, не порушат чужих рубежей, что русские земли отныне перестанут платить ежегодные денежные уклады половецким коленам и путь па обе стороны для послов и гостей будет чист:

На следующий день шатры были свернуты и поле под Саковом очистилось: хапы ускакали в степи, а князья разъехались по своим городам.

Конец 1101 и первая половина 1102 года прошли

спокойно. Степь будто вымерла. Исчезли далекие поло

вецкие сторожи, которые постоянно толклись иа краю

поля, прекратились нападения половцев на купеческие

караваны и на приграничные села и городки. Неужели

ханы и впрямь решили, соблюдать мирное устроение?

В Киеве и Чернигове ликовали. Б Переяславле сомневал

ся и недоумевал Владимир Мономах. Теперь уже неле

пой казалась его мысль о походе в глубь степи всеми рус

скими воинскими силами. И,все-таки Мономах не расстал

ся с ней. Он не верил ханам — да и как можно было им

верить, когда целых сорок лет, почти., ежегодно, вся

жизнь доказывала обратное.

Переяславский князь   исподволь   готовил к   походу

большое войско, перебирал народ в Переяславле и волости, снова выехал в Смоленск, а оттуда в Ростов, к сыну Святославу, встречался опять в Смоленске с Мстиславом. К этому времени Гита родила своего восьмого сына, которого нарекли Андреем в честь греческого святого Андрея Стратилата. После этого она занемогла и на долгие, недели оставалась в Переяславле, не сопровождая, как, обычпо, мужа в его поездках по городам и волостям.

Осенью 1102 года во время пребывания Владимира в Смоленске туда пришла весть из Киева, поданная Свя-тонолком через срочного гонца. Тот, как всегда бывало в таких случаях, вошел в горницу, мотаясь из стороны в сторону от усталости, весь облепленный октябрьской грязью, и лишь вымолвил несколько слов: «Князь, иди в Переяславль, Боыяк вошел в твою землю, ограбил во<-лость, идет к городкам на Суле».

Мономах не удивился. Ему казалось, что он постоянно ожидал эти вести, и теперь он действовал скоро и четко. Послал одного гонца в Ростов к Святославу, чтобы высылал дружину и воев к Чернигову. Другого направил в Киев сказать Святополку, что идет в Киев сам, третьего погнал в Переяславль к Ярополку сказать, чтобы блюл город от поганых, а его, Мономахову, дружину отпустил бы к Киеву.

Когда, загнав на пути, как в юности, коней, ои появился в Киеве, Святополк был уже готов к походу. Братья не сказали друг другу ни слова ни о свегцании в Сакове, ни о несбывшихся надеждах на вечный мир. Да и чего было говорить: все было ясно — половцы получили год хорошей передышки, раскололи намечавшийся единый строй русских князей и ныне, по осени, как обычпо, на сытых конях после летовища ринулись в Русь. Бо-няк — старый и коварный враг — оказался первым. Теперь иные ханы отрекутся от него, скажут, что опи за него не в ответе, но что замыслят они завтра?

Решили не ждать подхода дружины из Переяславля. Налицо была конная рать Святополка, дружинники из Смоленска. С пепщами здесь пе поспеешь — надо быстро заградить Боняку путь в глубь русских земель, немедленно выйти на Сулу и, опираясь на города сторожевой линии -~ Ромен, Лубен, Лукомль, Горошин, — сбить половцев.

Но когда в конце концов объединенная киевско-переяславско-смоленская рать подошла к Суле, то оказалось, что Боняк, разграбив и спалив попавшие ему на пути городки и села, ушел через Днепр к Роси. Теперь возникла прямая опасность Киеву и его пригородным слободам. Видимо, Боняк решил повторить свой дерзкий выход 1096 года, когда за малым он не въехал в город.

Впоследствии Мономах в нескольких строках своего «Поучения» вспомнил эту отчаянную и бесплодную погоню: «И опять со Святополком гнались за Боняком и не настигли их. И потом за Боняком же гнались за Рось, и снова не настигли его».

Не слезая по нескольку дтюй с коня, Мономах во время этой яростной гонки не раз с горечью думал о том, что все начинается сначала. Снова они идут за половцами по русским пепелищам, а те, как и прежде, не вступая в решающее сражение, стараются уйти загодя, до прихода русских дружин, не позволяя руссам обойти их сзади, перерезать обратный путь, отобрать полон. Они петляли среди поселений и дубрав, неожидашш переходили вброд реки, и никто не мог знать, где они появятся через несколько часов — лишь пожарища и трупы убитых людей указывали путь, по которому они шли по русским землям, и князья послушно погоняли коней вослед степнякам.

Боняк ушел в приднепровскую степь, и Святополк с

Владимиром Мономахом, так и не догнав врага, не сумев

перенять на обратной дороге, возвращались в Киев.

Князья ехали рядом; Мономах говорил: «Ну что, брат, снова будем посылать за ханами, просить у них мира, меняться талями. Не пора ли заняться делом и идти в степь». Святополк сумрачно молчал, но было яспо, что теперь его не придется уговаривать, как прежде. «Вспомни, брат, — продолжал Мономах, — как мы с тобой бра

ли их вежи после избиения Итларевой чади, как гпали в

наши города скот, и коней, и верблюдов, и челядь, как

освободили плепных   русичей».   Святополк    продолжал

молчать. Замолчал и Мономах. Лишь на самом подходе

к Владимиру сказал: «Посылай гонцов к Святославичам.

Пусть сдут ко мне, к Долобскому озеру, там соберемся

все вместе и уговоримся о выходе в степь». Святополк

согласно кивнул головой.

В Киеве Мономах   задержался   лишь па   несколько ;  дней. Он пришел к своей мачехе, к Всеволодовой княгине Анне, у которой   жила теперь   его   сводная   сестра Евпраксия. Она вернулась в Киев еще в 1099 году вместе с посольством Ярополка Святополчича.

И вот теперь она сидела перед братом, молодая еще женщина, ей исполнилось всего лишь тридцать один год, во в глазах ее уже не было жизни. Она коротко отвечала на вопросы Мопомаха, говорила, что будет жить в Андреевском монастыре у Янки, молиться за все грехи, что совершила она в жизни. Владимир смотрел на ее еще красивое лицо, в котором угадывалась горделивая и чистая русская краса и резкость и страстность половчанки, и думал о том, что не удалась жизнь у детей Всеволода и Анны: Ростислав погиб в сече, горячий был витязь; Евпраксии на долю выпало слишком много страстей, в которые она окунулась полностью, и все-таки он, спокойный и уравновешепггыЙ, так любил их обоих — молодых, пылких... Оп звал сестру в Переяславль, обещал найти ей мужа, шутил, по Евпраксия серьезно и даже удивленно отвечала ему, что она ведь замужем, а она христианка и пе может выходить вновь при живом муже. Теперь про себя удивился Мономах: Генриха IV, этого негодяя и развратника, она называет своим мужем...

На следующий день Святополк позвал Мономаха к себе. Они сидели в бывшей Изяславовой палате, где еще молодым князем-отроком не раз сидел Мономах, выслушивая старших киязей Ярославичей. И теперь он вынужден был выслушивать, что говорил ему, отводя глаза в сторону, великий князь киевский — вечно неустойчивый, неуловимый, когда заходила речь о его помощи другим, л жесткий, неуступчивый по любой мелочи, задевавшей его личные интересы...

Святополк требовал в обмен на помощь против гюлов-цев Новгород, предлагал вывести Мстислава во Владимир-Волынский. Мономах не спорил. Это возможное требование Святополка оп уже обсудил с Мстиславом и теперь быстро согласился с двоюродным братом, ВЗЙВ с него обещание ранней весной прибыть к Долобскому озеру.

Мономах отбыл из Киева. Перед тем он в присутствии Святополка послал гонцов в Новгород с наказом Мстиславу тотчас же прибыть в Киев и согласиться с просьбой великого князя киевского оставить Новгород для Вдади-мира-Волынского.

Перед приездом в Киев Мстислав побывал в Переяс-лавле и появился в Киеве в сопровождении Мономахова гонца, который передал Святополку слова Мономаха о том, что вот он посылает сына к нему, что сын покинул Новгород и готов ехать на Волынь^ а он, Мономах, ^ сен\ чтобы сын Святополка владел Новгородом. В ответ-пом слове киевский князь благодарил Мономаха и сказал, что он пошлет свой наказ в Новгород.

В Киев Мстислав прибыл с видными новгородскими мужами — посадником, тысяцким, боярами, богатыми гостями, был среди новгородцев и посол от владыки. Этим людям надлежало отпустить Мстислава из Новгорода и принять в город Святополкова сына.

В гриднице, где начались переговоры, Мстислав сложил с себя чип новгородского кпязя и просил Святополка, как договорились старшие князья, отправить его во Владимир. Тогда встали повгородские мужи и сказали Святополку от всех новгородцев: «Не хотим ни тебя, Свя^ тополк, ни сына твоего. Если же две головы у сына твоего, то посылай его; а Мстислава дал нам еще Всеволод Ярославич, и вскормили мы сами себе князя, а ты ушел

от нас».

Пораженный Святополк слушал новгородцев и смотрел на Мстислава, а тот тихо сидел, положив руки на стол, и лишь пальцы его словно струились в ответ па речи своих приспешников. Святополк и уговаривал, и грозил им, но все было безуспешно. Пря' закончилась тем, что новгородцы взяли Мстислава и увели на свое подворье. Перед уходом новгородский князь просил у Святополка прощения, и тот с досадой лишь развел руками.

1103 год мыслился благодатным для Руси. В конце января три дня стояла над Русью пожарная заря, начи-павшаяся от востока; 5 февраля было знамение па Луне, а 7 февраля зпамение па Солнце. И все люди, радуясь, мнили-, что эти знамения не на зло, а на добро, потому что дуги, появившиеся на Луне и Солнце, обращены были

хребтами внутрь.

А в начале марта 1103 года князья Святополк и Владимир Мономах со своими смысленымц людьми собрались на Долобском озере на новое свещание.

Святополк приехал веселый и дружелюбный. Он, кажется, забыл прго из-за Новгорода. Лишь незадолго перед этим умер в Киеве в оковах его враг — племянник Яро-слал Ярополчич, поздней осенью киевский князь наконец вцгдал замуж дочь Сбыславу в ляхя за короля Болеслава и теперь крепко надеялся на союз с Киевом не только угров, но и ляхов, которых в случае чего можно было бы направить на Волынь против Ростиславичей.

Но когда сошлись в одном шатре Святополк и Мономах со своими боярами и воеводами, чтобы договориться обо всем двум старшим князьям, и когда Мономах предложил тут же, по весне, пока половцы еще не ушли на летовища и не накормили вволю своих коней, паиести удар по их станам, Святополкова дружина воспротиви-. лась. Один за другим вставали люди Святодолка и говорили одно и то же: «Не годится, князь, теперь, весною, идти в поход, погубим смердов, и коней, и пашню их».

Мономах  слушал их   и понимал,  что это был ответ Святополка па окончательную потерю Новгорода, Нет, не забыл киевский князь пичего, что произошло между ним и новгородцами   в его   княжеской   гриднице   в Киеве. Теперь он по сути своей снова мешал подготовке похода, сводил его на нет.   Ведь что такое идти на половцев осенью — это значило бы выступить против них по-старому,   в самое неудачное для Руси время,   и кто знает, сколько выходов до этой осени предпримут ханы, накормив своих коней сочной весенней травой, сколько погубят они и самих русских смердов, и их пашии, о чем так пекутся сегодня   Святополковы дружинники,   и городов, и слобод, и многое другое.

«Дивлюсь я, дружина, — заговорил Владимир, — что лошадей жалеете, на которых пашут! А почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его из лука. А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все его именье? Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?» И долго еще говорил Мономах, рассказывал о встрече со своим переяславским смердом, который гнал говяда, держа в руках оружие и ожидая ежечасно пападения половцев. И разве в прошедшем году не показал Боняк, чего стоят все половецкие роты и обмен талями? Что ему тали, когда у него в таких же талях сидят русские дружинники?

Мономах не сказал прямо, что Святополк, как всегда, проявляет корыстолюбие — отвлечь смердов в весеннее время действительно   означало   бы нанести   урон всей княжеской ролье.   Но ведь и князь   больше   потеряем если половцы разорят,   переоыот и уведут   в полон его смердов. Кто будет тогда орать землю на этой ролье?

Молчали Святополковы люди, молчал и сам Святополк. Что могли они ответить Мономаху? Наконец киевский князь сказал: «Вот я готов уже». И тогда Владимир встал, подошел к нему, обнял: «То ты, брат, великое добро створишь земле Русской»,

Тут же братья послали гонцов ко всем князьям со строгим наказом вести к концу марта рати к Переяслан-лю, чтобы оттуда уже идти в степь. Братья распрощались и разъехались по своим городам ждать вестей от киязей. Первым откликнулся Давыд черниговский, сказав, что явится сам со всею дружиной; впервые с 1060 года откликнулся Полоцк — сын Всеслава Давыд прислал гонца с вестью, что полоцкая дружина уже двинулась к Пе-реяславлю. Сообщили о согласии принять участие в походе Мстислав, племянник Давыда Игоревича, Вячеслав Ярополчич, племянник Снятополка, Подходили к Пере-яславлю дружины и пешцы из Смоленска, Ростова, над которыми должен был взять начало пятый по счету сып Мономаха — Ярополк Владимирович. Самый последний ответ пришел от Олега Святославича из Ыовгорода-Се-верского. Он передал с гонцом лишь одно слово — «нездоров». Так старинный друг половцев еще раз уклонился от похода в отель.

К концу марта все рати были уже в Переяславле. Особое внимание, как никогда прежде, Мономах уделил пешцам. Их было собрано великое множество, и шли они в поход не как ранее — кто с чем мог; все были снаряжены и луками, и топорами, и копьями, и щитами. На берегу Днепра для пешцев готовили многие ладьи. В Переяславле запасали хлеб, полти мяса, крупы, сусло, мед, другую еству. Поход ожидался далеким и долгим, в самую глубь владений донских половцел, откуда в последние годы начиналось большинство походов на Русь.

Двинулись в путь, едва течение Днепра очистилось ото льда. Впервые чуть ли не со времени походов на Византию Олега и Игоря Старого русское войско шло на тог па конях и в ладьях. Берегом Днепра двигались княжеские конные дружины, а водой во главе с тысяцкими и сотскими плыли пешцы. На многие версты впереди войска шли многие русские сторожи. Оружие не везли в возах или в ладьях: каждый воин готов был вступить в бой в любую минуту — Мономах вовсе не исключал, что половцы не попытаются, остановить руссов еще в пути, где-нибудь на берегу Днепра.

Несколько выше острова Хортицы, у самых порогов войско остановилось. Ладьи здесь пристали к берегу, и пепщы сошли на берег. Здесь же были выгружены ества и питье, прочие тяжести. День стояло войско в Протол-чех, в приднепровском урочище, убиралось; воеводы ставили около ладей сторожи, а уже на другой день рати двинулись на Сутень, к реке Молочной, что впадала в Азовское море.

Наконец-то осуществилась мечта Мономаха — чуть не десяток князей, в том числе самые старшие из них на Руси — киевский, переяславский, черниговский, вой из многих городов — кроме стольных — Полоцка и Смоленска, Ростова и Суздаля, Турова и Минска двинулись на устрашение степи.

А в это время половецкие ханы, уведав о выходе русского войска через свои сторожи, сошлись на совет и начали думать.

Среди ханов не было единства. Старейший и опытнейший из них, Уруссоба, уговаривал остальных немедля, как и в 1101 году, заключить с руссами мир, отдать им выкуп и тем спасти свои вежи. «Кони наши не кормлены^ как будем биться?» — спрашивал Уруссоба ханов. Другие же, и среди них Алтунопа, стыдили Уруссобу; «Если ты боишься Руси, то мы не боимся. Перебив этих, пойдем в землю их и завладеем их городами, и кто избавит их от нас?» Ханы решили принять бой и в стороже послали Алтунопу, который славился своим мужеством, воинским умением и хитростью.

Четыре дня шло русское войско по степи и па четвертый день вышло к Сутени. Половцы должны были быть где-то неподалеку.

После небольшого отдыха руссы изготовились к сече. Но вначале по обычаю воздали молитвы всевышнему и богоматери и обещали принести на алтарь и в монастыри разное воздаяние — и кутью, и милостыню убогим, и вклады. А потом Владимир Мономах выслал вперед большую сторожу во главе со своим сыном Ярополком со многими пешцами из Смоленска и Ростова. Мономах предупредил Ярополка, чтобы тот постарался устеречь половцев, не поддавался на их уловки, и если будут они бежать после первой стычки, то не преследовал бы их сломя голову, а поостерегся и не нарвался бы на засаду. Лучше же всего, если завидят руссы половецкую сторожу, то сразу же ооошли оы ее сзади, отрезали от остальной рати и потом уже вступили с ней в бой.

Осторожно, оглядывая далеко степь впереди себя, двигался сторожевой полк Ярополка Владимировича. Воины прятались за небольшими холмами, укрывались в логах и лишь когда убеждались, что путь был чист, переходили к другому укрытию.

На рассвете следующего дня, в еще синей дали руссы завидели всадников Алтунопы. Их было несколько десятков человек. Половцы двигались неторопливо, часто останавливались п озирали степь. Руссы в это время залегли по логам, спрятались за холмами. Ярополк приказал пропустить половцев, а потом со всех сторон обступить их. И когда степняки поравнялись с руссами, те выскочили из-за своих укрытий и стали стягивать пешее кольцо вокруг всадников. Пешцы действовали спокойно: выставляли вперед копья, прикрывались щитами п ждали натиска половецких всадников. А те по своему обычаю прямо на скаку засыпали руссов стрелами, теснили конями, пытаясь разорвать пх строй. Руссы прогибались, но пе размыкали СВОЕ ряды. Конные дружинники из-за лх спин вели обстрел половцев из луков, нанося им изрядный урон, а пешцы медленно, шаг за шагом, подвигались вперед, смыкаясь все теснее вокруг редеющей подовоц-кой сторожи. Алтунопа, уже поняв, что он проиграл сечу, попытался вырваться в степь из этого железного кольца, но всюду его встречали пики русских пешцев и когда, наконец, горстке половецких всадников удалось прорваться в степь, их притомленные, отвыкшие за зиму от быстрого бега кони недалеко унесли своих всадников. Руссы догнали их и зарубили всех до единого, в живых не осталось теперь пи одного половца, который мог бы подать своим весть о подходе со стороны Сутени русского войска.

Не прошло еще полдня, а Ярополк Владимирович уже вернулся с победой к старшпм князьям, и было большое ликование в стане руссов, особенно когда узнали они о гибели Алтунопы — хана, который отличался большой храбростью и удачливостью в войне и который не знал до этого поражений. Мономах предложил князьям идти навстречу главному войску половцев немедленно, а если уйдут они от сечи, то взять их вежи, разорить их гнезда и идти дальше по их станам до самого Дона, пока па выйдет их войско на брань. Теперь ликующие князья согласились на предложение Мономаха,

 Мономах рассчитывал, что, не зная о гибели сторожи Алтунопы, половецкая рать идет следом за ним и руссы смогут внезапно напасть на врага, как и Ярополк. И вправду, опять же на рассвете, 4 апреля, когда руссы

. после краткого ночного отдыха, который они провели, пе зажигая огней и не варя себе пищи, двинулись снова вперед, сторожи донесли, что несметные полчища половцев идут им навстречу. Писал позднее летописец о начале этого сражения: «И двинулись полки половецкие, как лес, конца им ие было видно; и Русь пошла им навстречу». Многие половецкие ханы вели сейчас против руссов свои конные рати, и впервые воевали они не в русских пределах, а в глубине степи, в своей родной земле, в переходе от своих веж. Но и руссы давали половцам первый настоящий бой на их собственной земле. Ярость, гнев и страх вели в бой степняков. В русском же стане царило веселье и радостное удивление, и не испугала руссов темная волиа всадников, которая заливала степь от края и до края. И видно было уже издалека, что нет в беге, этой конницы былой быстроты, свежести; оголодавшие за зиму копи тяжело несли своих всадников по вязкой, непросохшей еще земле, теряя в этом беге последние силы. Медленно колыхались над головами всадников в сыром воздухе стяги половецких ханов.

Мономах хорошо знал, что половцы страшны своим первым ударом, что они долго не могут держаться единым сомкнутым строем и рассыпаются в стороны при упорном сопротивлении, теряют свою страшцую силу; дотом они отходят назад и либо заманивают врага в ло-вугаку, наводя его на мощную засаду, либо поворачивают своих коней и вновь наносят противнику тяжелый удар всей копной лавиной. Алтунопа победил угров после того, как завлек их на засаду, но теперь было очевидно, что

, половцы решили смять руссов всей своей силой. Знал Мономах и о том, что степняки, как это бывало уже не раз в прежних сечах, как это было и на берегу Стугны, вначале бросают в бой конных лучников и те засыпают дружины руссов тучами тяжелых каленых стрел, которые при прямом попадании пробивают русские кольчуги, разносят в щепы легкие щиты всадников, сметают с пути первые ряды руссов; а вслед за лучниками скачет основная половецкая облава с копьями и саблями в руках, со свистящими арканами над головой.

Все это Мономах знал, как понимал и то, что не часто идут половцы вот в такую прямую атаку,   не виляя, не заметая следы, не уходя от погони. Отчаяние и страх погнали их в бой против руссов, которые навязали им эту сечу вблизи родных веж. И надо было использовать эту редкую возможность.

При первом известии сторожи о приближении половцев руссы остановились и построились в боевой порядок. В челе войска Мономах поставил не дружины киевскую, черниговскую или переяславскую, а пешцев-смердов и ре-меслеиников, собранных с разных городов Руси. Плечом к плечу стояли киевляне и черниговцы, смоляне и ростовцы, переяславцы и полочане. Конные же дружины поставил он па крыльях.

Нешцы приняли на себя удар тяжелой половецкой конницы. И снова, как и день назад, выстояли под градом стрел и конного натиска. Укрывшись за большими, окованными железом щитами, они оберегались от стрел и лишь слышали, как те тяжело били в листы железа, дробили дерево. Когда же половцы подскакали почти вплотную, то нешцы приняли их коней и их самих на копья, задержали передние ряды степняков, нарушили их страшный бег, а когда новые волны всадников все накатывали и накатывали на руссов, прогибая их строй, дробя его, смешивая в большую кучу сражавшихся и своих и чужих, — руссы взялись за топоры. И тут уже половцы смешались окончательно. Они не смогли рассеять пепщев и теперь сами бесцельно крутились по полю. А в это время с крыльев ударили русские конные дружины. Половцы окончательно смешались и повернули вспять, но пешцы их не преследовали, а лишь вновь устроили свои ряды и стали ждать нового натиска половцев, зато конные русские дружины понеслись вдогонку уходящим половцам и быстро стали настигать их. Половецкие кони, вконец уставшие во время сечи, окончательно потеряли свою быстроту. Летописец писал: «И бог вселил ужас великий в половцев, и страх напал на них и трепет от лицезрения русских воинов, и сами они впали в оцепенение, и у коней точно сковало ноги».

А дальше руссы уже добивали сломленного врага, рубили половцев и брали их в полон. В сече было убито двадцать половецких ханов и среди них Уруссоба, Кчия, Арслапопа, Китанопа, Куман, Асуна, Куртх, Ченегрепа, Сурьбаи п прочие, а хана Белдюзя дружинники Свято-полка взяли в плен.

Они привели его к киевскому князю и поставили перед ним.-Белдюзь, хотя и был изранен и грязен, без коня

 и оружия, держался, как и подобает хану, гордо. Глаза его сверкали на смуглом лице, он не боялся за свою участь, так как мог предложить русскому князю много золота, серебра, коней и скота. Откупали ханы и прежде свою жизнь, откупит он ее л сейчас, а там, если будет угодно богам, вернет с помощью сабли, лука и аркана все потерянное. Он так и сказал Святонолку через толмача: «Скажи, князь, сколько тебе надобно за меля имения, — все тебе будет дано». Однако Святополк покачал головой: не тот это был поход, чтобы покупать золотом головы врагов. Он только сказал «Отправьте хана к брату Владимиру, пусть он решит ого участь», потому что Мономах был во главе руссов в этом походе и руководил в этой битве всем русским войском. При имени Мономаха Белдюзь опустил, голову. То было страшное имя для половцев, и он понимал — в сече, где сложили головы многие ханы и многие русские воеводы и дружинники, трудно ждать от противника пощады. И все-таки, когда люди Святополка привели его к Мономаху, Белдюзь повторил свои слова, предложил переяславскому князю много имения. И Мономах, как пишется в летописи, ответил ему: «Это ведь не мы одолели вас, это клятва одолела вас. Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему ты не наставлял сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали вы кровь христианскую? Да будет теперь кровь твоя на голове твоей!»

Мономах дал знак своим дружинникам, и те с обнаженными саблями бросились к половецкому хану и изрубили его. И слышали это и видели все русское войско и согнанные к холму, на котором стоял князь, плененные половцы. И ни один мускул при этом пе дрогнул на лице Владимира. Он строго, прищурившись смотрел как бы вдаль, голова его была поднята, и апрельский ветер шевелил поредевшие рыжеватые волосы на голове, свободной от боевого шлема. Потом он сказал войску о том, что нынешний день ™ это великий день IT потому надо возрадоваться, потому что избавилась Русь от многих своих врагов и сокрушила их змеиные головы и захватила все их достояние.

Дав воинам немного отдохнуть, Мономах повел войско дальше в етепь, туда, где стояли половецкие вежи, где хранилось имение ханов и были их стада и кони. Он с самого начала решил: если победа в битве будет на стороне Руси —- идти дальше в самую глубь степи: ведь не ради одного сражения два года он сооирал князей, готовил дружины и пошцев, снарядил для них многие ладьи и выбрал для русского войска ради этого новый путь — не через раскисшие после снегов весенние степи, а по днепровской воде до порогов, до переправы па левый берег Днепра у Хортицы. Теперь все, что ои задумал, сбывалось, надо было немедля двигаться дальше.

Через одни дневной переход, разметая по пути небольшие половецкие сторожи, стоявшие на охрапе вежей, русское войско пошло по станам, забирая все, что там имелось ценного: брали и шатры с добытком, и челядь; сгоняли в огромные стада овец, верблюдов, скот, коней. Здесь же походя захватили и дружественных половцам печенегов и торков со всем их имением.

И здесь, как и несколько лет назад, руссы освободили от плена своих соплеменников — мужчин, женщин и детей, побранных в разные годы, но особенно после последних выходов половцев в Русь. Их уже приготовили для перегона на юг, на невольничьи рынки Судака и Херсо-неса, и теперь воины помогали им сбивать колодки, разрубали арканы, которыми их вязали в длипные цепи, и они плакали от счастья, вздымая вверх руки и благословляя судьбу,

С огромным полоном, со многими возами всякого рух-ла, ковров, золотых и серебряных сосудов, шли руссы назад к Днепру. Следом за войском радостной толпой поспешали освобожденные русские пленники, а следом за ними тянулись захваченные половцы.

Потом был обратный путь по Днепру и вдоль его берега, п вскоре русские города встречали победителей.

Около Переяславля Владимир Мономах попрощался со Святополком, с Давыдом черниговским, с другими князьями. Перед тем как отъехать от них, он сказал немного — о том, что это лишь начало. Свои силы сохранили Шарукан и Боняк, но где они — пикто не знает. И потребуется, возможно, не один такой поход, а песколько, чтобы окончательно обезопасить русские земли от набегов степняков. Князья соглашались па все. Успех похода был полный, и молва о славной победе на Сутеие шла впереди русского войска. Особое место в этой победе та жо молва отводила Мономаху.

А потом был в Переяславле пир на сенях. Разодетые и изукрашенные, собрались в княжеском дворце за большим столом воеводы, бояре, старшие дружинники, во дворе, ближе к княжескому крыльцу были поставлены

столы для младшей дружины, а дальше толклись простые БОИ и весь народ, кто пожелал вместе с Владими-(-: ром Мономахом и его сыном   Ярополком   отпраздновать великую победу. Десятки провар меду, домашняя и дикая ■  птица, всякие овощи, хлебы,   сыры,   цежи1 сыто волоклись челядью на столы в корчагах, ведрах, котлах, па сковородах.

На сонях князь угощал приспешников заморскими ви-■' нами. Сначала слово ко всему пароду сказал сам Мономах. Он говорил так, чтобы все люди — ж бояре, и дружина, и простые ремесленники, и смерды — понимали, что это их общая победа, что все они отстаивали дело всей Русской земли. Сегодня   общей   победой, будущей общей борьбой князь старался объединить всех. Потому . , и шел пир из сеней на княжеский двор, а оттуда на при-• ■ летающие улицы.

Время от времени вдоль столов шли княжеские отроки, оделяли простой люд мелкой серебряной монетой, разными княжескими дарами. И много в тот день было роздано добра нереяславцам. Пусть помнят великий день, думал Мономах, пусть для каждого из людей его княже-*'   ства поход в степь будет их собственным кровным делом. На следующий день праздник продолжался. Мономах ""   затеял большую соколиную охоту и тоже с большим чис-■"   лом людей, с ествой и питьем. А молва уже шла по Руси, .   как переяславский князь одаривал   и   благодарил свое 1 '■  войско, весь честной христианский люд за победу над степняками, и слепцы-гусляры уже слагали   во   славу Мономаха свои песни.

II наступили мирные дни. Донские половцы затихли на долгие годы, и не было с той стороны выходов ни в 1103-м, ни в 1104-м, ии в 1105 году. За это время отстроились разрушенные и сожженные половцами города и села; теперь смерды выходили в поле уже без оружия и не опасались нежданного появления подовчина. Но и в эти мирные годы Мономах не забывал, что живы еще и имеют немало войска ханы Шарукан, Боняк, Старый Аепа и другие, что можно ждать новых выходов на Русь и от допских, и от заднепровских половцев. В своих ссылках гонцами, речами и письмами с братьями Святопол-ком, Давыдом и Олегом Святославичами, со своими сыновьями и сыновцами он постоянно напоминал о том, что настоящая борьба со степью лишь началась, что русская рать лишь прощупала к половецким станам свой первый путь и в будущем необходимо этот путь утверждать и осваивать, и он звал князей готовить дружины, вооружать пешцев, строить ладьи для предстоящих походов и не жалеть на это пи сил, ни денег.

В эти мирные годы старшие князья, будто соперничая друг перед другом, крепили свои кровные узы с западными владыками. В прошлом овдовевший Свято полк, сразу же вернувшись из похода в степь, женился па сестре византийского императора Варваре Компинон и тем самым нанес удар Мономаху, издавна гордившемуся родственными узами с константинопольским двором. Закрепил свою дружбу киевский князь и с Венгрией, отправив замуж в угры за королевского сына свою дочь Пред-славу.

В это же время Мономах сосватал дочь Марию за Льва Диогена, сына бывшего византийского императора Романа Диогена, которого отстранил от власти новый император Алексей Комгшн. И теперь снова' двоюродные братья находились в нортивоборствующих станах. Свято-полк вынужден был поддерживать Комнинов, а Мономах, помогая своему зятю взойти на императорский престол, должен был содействовать молодому Диогену, который уже начинал объединять вокруг себя всех недовольных Комнинами. Подрос уже Юрий Владимирович, и нужно было думать о жене для него; скоро станут невестами и внучки, дочери Мстислава — Малфрида и Инге-борг, для которых тоже надобно уже сейчас искать мужей среди сыновей западных владык, укрепляя родственные связи Всеволодова дома, готовя будущих союзников для еще неизвестно каких войн.

Настойчиво стремился в эти годы Мономах укрепить ставшие прохладными отношения с Киево-Печерским монастырем. Он хорошо понимал, что любой князь, который не получит поддержку обители, не имеет прочной надежды на всерусское почитание и — кто его знает, как сложится жизнь, — на титул великого князя киевского. А Киев по-прежнему манил Мопомаха. Теперь, когда on взял в свои руки борьбу с половцами, новел за собой всех князей, добился впечатляющей победы, которую доброхоты уже связывают с его именем, когда в его твердости и силе убедились люди всех русских городов, в том "Числе, конечно, и киевляне, ему легче   стало   теснить Святополка, набирать себе все больше и больше сторонников в Киеве среди и бояр, и дружинников, и клира, и простого люда, для которого он являлся спасителем Русской земли от половцев, хранителем ее единства. И поддержка кисво-печорской братии в это время была ох как нужна.

По не дремал и Святоподк: задаривал монастырь, следил ;sa тем, как монах Нестор пишет «Повесть временных лет»: Б этой летописи ему, Святополку, было отведено немало страниц и сказано немало добрых слов. А ведь летопись — это слава на будущие времена, и Святополк заботился об этой вечной славе, покупая расположение игумена и видных монахов.

Еще несколько лет назад, накануне похода в степь, ужо наложи и храм Богородицы и Смоленске, Мономах попытался ткнуть утраченные за долгие годы пребывания и Иерслславле связи с Иечерским монастырем. В 1097 году он поддержал игумена Иоакима против Свя-тополка в то время, когда игумен обличал киевского князя за ослепление Василька Ростиславича. За год до похода в столь, стараясь еще более укрепить свою славу радетеля за всю Русскую землю, почитателя великих русских святынь, Мономах тайно, ночью, чтобы не выставлять напоказ своей набожности, приказал оковать золотом и серебром раку великих русских страстотерпцев Бориса и Глеба в Вышгородской церкви, где лежали их мощи. Когда наутро молящиеся вошли в храм, они увидели великое чудо: еще вчера деревянная, рака блистала золотом и серебром, сияла драгоценным каменьем, в самой середипе раки были по серебру вычеканены лица святых мучеников и позолочены. По краям раки стояли золотые же светильники с горевшими в них свечами, отражавшимися тысячами солнц в золоте, серебре, камснье, хрустале.

В тот же деиь Киев узнал, что всю ночь трудились в Вышгородской церкви люди переяславского князя, и сам Мономах, п все говорили, что, видимо, бог вложил князю в голову такую благоверную мысль, а приспешники Мономаха уже несли весть о деянии князя по другим городам и весям. Тем самым Владимир Всеволодович сделал еще шаг навстречу Печерскому монастырю, высоко чтившему святыни Бориса и Глеба.

Так в большой мирской суете провел эти годы Владимир Мономах. Порой у него уже не было времени остановиться и оглянуться, подумать о жизни и о ее тщете,

как он делал когда-то, находя в этих мыслях радость и успокоение. Теперь все1 в "этой жизни бурио перемешивалось — и спасение Руси от страшного врага, и погоня за такой недостижимой для него общерусской властью, и борьба за влияние в окрестных державах, и противоборство с двоюродными братьями.

Л поздней осенью 1105 года, как обычно, после возвращения с летовища, дал знать о себе хан Боняк. Он вышел к Зарубнинскому броду, неподалеку от Переяславля, прошел по днепровскому правобережью сквозь земли дружественных Руси торков и берендеев, ограбил и пожег их городки и стаиы. Снова выбрал Боняк удобное время — вот уже несколько месяцев киевская рать во главе со Святополковым воеводой, переяславская рать во главе с Яропопком, а также дружины Олега Святославича и полоцкого князя Давыда воевали Минск, где заратился и отказался признавать старших князей Глеб Всеславич Минский.

Боняк лишь краем задел переяславские земли и скорее пришел сюда для того, чтобы посмотреть, как поведут себя русские князья, вступятся ли за своих союзников и успеют ли собрать силы для погони за ним.

Успеть за Боняком на этот раз не удалось. Теперь надо было ждать его на следующий год. Раз Боняк ожил, значит, он будет чинить зло ужо постоянно и повсеместно.

В 1106 году половцы вновь прошли по Приднепровью и на этот раз вышли к городку Заречску. Силами они пришли небольшими, и киевский князь послал против них своих воевод, которые, действуя, как это делал Мономах, обошли половцев сзади, отрезали от степи и тем самым заставили их бросить полон и спасаться бегством.

Два этих выхода, новое появление вблизи русских земель Боняка указывало, что половцы оправились от разгрома на Сутени, сохранили свои силы в других местах. И прав был Мономах, когда после битвы на Сутевп предупреждал князей, что смертельное противоборство со степью лишь начинается.

К зиме 1107 года Мономах вновь направился на север в Смоленск, а потом в Ростов в ежегодный объезд своих земель. Во время таких наездов он встречался с княжившими там сыновьями, а также с воеводами, дружинниками, предупреждал их, чтобы были готовы к новому походу, осматривал свои княжеские села и погосты, проверял тиунов и ключников, блюл свое княжеское хозяй-

ство, На этот раз с ним вновь, как и прежде, ехала Гита. Она давно не была в северных городах, не видала старших сыновей, в последнее время сильно болела и теперь, превозмогая себя, решила двинуться с Мономахом в Смоленск.

Владимир отговаривал жену, просил, но она молчаливо и покорно, как в молодости, смотрела на него, и он понимал, что у него и на тридцать третьем году их совместной жизни не было сил противиться этому взгляду, И еще он понимал, что на исходе своей жизни она хочет быть рядом с ним, как в молодые годы.

В Смоленске с приходом зимы Гита стала бледнеть, худеть и таять, и к весне она уже была почти такой же тоненькой и легкой, как и тридцать лет назад, только взгляд ее темных глаз стал тяжелым и исполненным муки. Она не жаловалась и терпеливо переносила боль и по-прежнему внимательно слушала, что ей рассказывал Мопомах о мирских делах, держа ее тоненькую в кисти желтую руку, подбадривала и наставляла его. А он смотрел на нее и думал о том, что многое в его жизни принадлежало только ей и детям. Правда, что в жизни его вела княжеская гордость и честь, желание приумножить деяния деда и отца, всепоглощающая жажда власти, которая медленно, но верно с годами пробивала дорогу в его сердце, вытесняя оттуда не без труда все иные помыслы и чувства и холодя ум; правда, что в борьбе с половцами князь стал выразителем надежд не только князей Ярославова корня, но ж простых людей Русской земли, которых жгли, грабили, гнали в полон степняки. Но где-то незримо, постоянно ои чувствовал, знал, видел, что рядом стояла Гита, стояли сыновья, стояли дочери, для которых он был лучшим на земле князем, лучшим мужем, лучшим отцом, и каждый его успех был и их успехом и радостью для них. Теперь он смотрел в ее замерзающее лицо, на котором жили лишь одни глаза, и понимал, что вместе с Гитой мпогое дорогое, горячее, близкое уйдет из его жизни. Но так уж устроен мир: надо жить дальше и нести свою ношу, которую ему уготовила судьба.

Гита умерла за несколько дней перед пасхой, 7 мая 1107 года. Она лежала перед ним успокоенная, и тонкие брови ее немного удивленно, как в молодости, были приподняты вверх.

Здесь же он получил грустную весть о том, что сестра Евпраксия постриглась в монахини. В августе умер ее муж Генрих IV, император Священной Римской империи, и как только Евпраксия узнала об этом, она пришла к Янке в Андреевский монастырь. Никакие уговоры сестры не могли изменить ее решения. Если муж мертв, твердила Евпраксия, она должна принять постриг.

Впоследствии Владимир записал в своем «Поучении»: «И на зиму в Смоленск пошел: из Смоленска после Пасхи вышел; и Юрьева мать умерла».

Эти известия он поместил между двумя другими о страшных набегах половцев Боняка па Русь.

И неизвестно, сколько бы еще времени пробыл Мономах в Смоленске, страшась оторваться от неживой уже / Гиты, если бы с юга не пришла грозная весть: на Переяславль снова вышел Боняк. Нужно было возвращаться к мирским делам. Тяжкие потери и прежде не освобождали его от этих дел. На него смотрят его приспешники — бояре и дружинники. Их, своих людей, он должен защитить прежде всего. Должен оп спасать и разоряемых смердов и ремесленников, иначе рухнет установленный богом порядок, который ему вручепо блюсти па Русской земле. Что станут делать смысленые люди, если половцы изведут всех простых людей...

Из Смоленска он выезжал уже верхом, как в молодости, имея рядом новодных коней. Время ие ждало. Одновременно оп послал гонцов к братьям и не звал, а уже приказывал им явиться к лету в Переяславль. Он просил передать братьям свои слова, что не о переяславских добытках заботится он, а о благе всей земли и чтобы шли немедля вместе с дружинниками и пешцами, как па Сутснь.

Пока Владимир скакал к Переяславлю, Воняк сумел захватить княжеские табуны и отогнал их к своим вежам, а по пути смел с лица земли села, деревни, погосты, которые попались ему на пути, я угнал в плен людей. Но дальше не стал испытывать судьбу и ушел прочь, не дожидаясь погони за ним переяславского князя.

К середине лета 1107 года в Переяславль подтянулись

княжеские дружины со всей Руси. Послушпо пришли

Святополк киевский, Олег Святославич, который вел с

собой дружины черниговскую и новгород-северскую. Сно

ва среди князей был Мстислав, внук Игоря Ярославича.

Пришли и два Мономаховых сына с дружинами — Яро-

полк и Вячеслав. Переяславль наполнился людьми, зво

ном оружия, весельем.

Мономах ждал очередного выхода половцев: раз Бо-

няк в мае пе откочевал на юг — значит, теперь все лето и осеиь он будет тревожить русские земли, а откуда он появится — никто не зпал. Далеко в степь были посланы сторожи, им попадались отдельные мирные кочевья, но самого Боняка и его рать обнаружить не удалось.

Хан объявился со всеми своими силами через некоторое время на Суле у Ксиятипа, начал разорять и жечь там русские городки. Княжеские дружины бросились от Переяславля за Сулу, сумели догнать часть половцев, когда те уже уходили в степь, и навязали им бой. Половцы отчаянно отбивались, несколько раз переходили в яростные атаки, но в конце концов не выдержали и по-оожали прочь, потеряв многих своих хаиов, обоз и полон.

В начале августа 1107 года они вновь явились на Русь, То было большое объединенное войско ханов Боняка и Шарукана. Шарукан вел с собой уцелевших от разгрома в 1103 году донских половцев, а Боняк — при-днеяровских, до веж которых еще пе доходили русские рати. Вместе с этими главными ханами шли многие иные ханы. Половцы обступили Лубен со всех сторон и пытались взять город приступом, но когда горожане отбились, то пошли по округе, разоряя села и слободы, наполняя свой обоз новыми пленниками. К вечеру одного из дней за Сулой показались русские дружины, которые с ходу, сметая половецкие сторожи, перешли реку вброд и с кликом бросились на половецкое войско.

Удар Мономаха был столь неожиданным и дерзким, а кликнули руссы столь яростно и дружно, что половцы, не вступая в бой и не успев поставить свои стяги, бросились к коням и устремились прочь; другие же, пе сумев взять копей, бежали в степь пешие, бросив полон и имение, захваченное в Русской земле. Мономах приказал догонять бежавших и рубить их, уничтожая живую силу половецкой конпицы, подсекая тем самым корень будущих набегов, и руссы, кого смогли, — догнали ж посек-пи, а пеших хватали руками и вязали путами.

Руссы гнали половцев до реки Хорола и лишь там перевели дух.

Уже в начало сечи Мономах приказал во что бы то ни стало взять Боняка и Шурукапа, послал к их шатрам своих лучших дружинников. Однако оба хана успели ускакать. У самого Хорола руссы догнали и засекли саблями Бонякова брата Таза, захватили в полон хана Сугру и его брата и чуть было не взяли Шарукана, но старый хан и на этот раз сумел отбиться от руссов на самом берегу Хорола, уложив там, на броду, многих своих воинов, прикрывавших его бегство. Весь половецкий обоз снова достался русским князьям, но что это был за обоз: опять награбленное русское добро, пленники, которые тут же, освобожденные, разбрелись по своим волостям. Досталось руссам и великое множество коней, которых бросили степняки в открытом поле.

 Эта победа состоялась 12 августа, и в этом году и в следующем снова было тихо: уже не хватало у половцев сил для ежегодного выхода в Русь.

Этой же осенью Мономах и Олег Святославич послали посольства в придонскую степь к ханам Аепе и другому Аепе, которые вот уже несколько лет после саковского свещания были мирны с русскими князьями. И этим летом они не пошли на Русь с Шаруканом.

Для половецких ханов ото был трудный выбор. В степи долгими десятилетиями наверху удерживались лишь те ханы, которые могли поднять и возглавить воинов в очередной набег на русские, болгарские, византийские земли или на владения торков, берендеев, печенегов, наполнить половецкие вежи добытком, табунами коней, скотом, пленниками. И не беда, что время от времени они терпели жестокие поражения от соседей, из года в год, с неизменным упорством шли на Русь Тугоркан и Урусеоба, Алтунопа и Сугра, Боняк и Шарукан и еще так недавно оба хана Аепы. Теперь уже отправились на жительство к богам Тугоркан и другие. Боняк и Шарукан с прежним упорством ведут половецкую конницу на Русь, поднимая Е поход всех донских и приднепровских половцев. Но ханы Аепа и другой Аепа решили блюсти мир. Уже в Сакове для них было ясно, что в ответ на объединение степи с большими трудностями, тяготами и спорами стала объединяться и Русь. И возглавил это объединение Мономах, который, как это уже показала жизнь, неизменно одерживал верх над половцами во многих сражениях и начал даже тревожить их вежи. Бороться с Мономахом означало бы для них, живших зимами в нескольких переходах от Переяславля, гибель. Уклонение от этой борьбы могло бы подорвать их власть среди других ханов, среди простых половецких воинов, которые требовали новой добычи, новых набегов на сопредельные страны. К 1107 году хану Аепе и другому хану Аеле   стало уже совсем трудно сохранять мирное устроение с Русью, и тогда они направили своих послов в Переяславль, прося Мономаха встретиться с ними еще раз и закрепить мир браками дочерей обоих ханов с сыновьями старших русских князей. Это дало бы обеим сторонам не только желанный мир, но и помогло бы ханам, ставшим свояками русских князей и, может быть, самого Мономаха, сохранять власть над своими коленами.

Посольство встретили в Переяславле с большой радостью, тем более что только что русские князья завершили хотя и победоносный, но такой изнурительный поход против половцев. И кто знал в это время, как поведут себя хан Аепа и другой хан Аепа, располагавшие тысячами свежих конных воинов и откормленными к осени конями.

Послов потчевали на княжеских сенях в присутствии видных бояр и воевод, держали их у себя несколько дней, пока гонцы не известили о посольстве Олога Святославича, княжившего по соседству в Новгород-Северском. Олег пригласил послов к себе, и те долгие дни пировали и вели разговоры и с Олегом Святославичем. Потом послы были в Чернигове у Давыда Святославича.

Русские киязья согласились взять за своих сыновей дочерей обоих ханов.

В январе 1108 года трое видных русских князей — Владимир Мономах, Олег и Давыд Святославичи двинулись в степь на встречу с ханом Аепой и другим ханом Аепой. Ханы подвинули свои вежи поближе к Русской земле и встретили князей неподалеку от своих станов, на реке Хорол, где совсем недавно руссы добивали половцев Боняка и Шарукаиа.

...Владимир, Олег и Давыд ехали в сопровождении многочисленных и богато одетых дружин, с развернутыми стягами и сами в червленых плащах, в золоченых шишаках. На многих санных возах князья везли с собой дары обоим ханам — золото, серебро, вина, русское узорочье.

И вот они впервые за долгие годы своей жизни едут среди кибиток и шатров многих тысяч половцев, и те, выйдя на дорогу, смотрят на русских людей, на Мономаха; женщины подымают на руки своих детей, указывают им на золотой шишак переяславского князя, на личный Моио-махов стяг со строгим ликом Спаса, что трепещет на ветру над головой князя, называют, шелестя губами, его имя, и этот шелест стелется за ним на всем пути к ханским шатрам.

Мономах едот с застывшим,   строгим лицом, смотря прямо перед собой и вверх, куда-то в вечереющую даль. Конь его выступает мощно и стройно, и дружина сзади держится, как и наказано, строго и гордо: пусть знают степняки, что едет их неустанный воитель, князь, который ие остановится ни перед чем, чтобы сокрушить врагов Руси.

В шатрах тепло, горят светильники, сладко пахнет настоем нездешних диковинных трав, тонкие гибкие половчанки обносят сидящих по половецкому обычаю на мягких коврах князей чашами с кумысом. Так начинается нир. Здесь же идут и переговоры о том, чтобы княжеским сыновьям Юрию Владимировичу и Святославу Оль-говичу взять за себя одну дочь Аеиы, внуку хана Осепя, с которым немало битв было у русских князей, а другому — дочь другого Аены, внуку хана Гиргопя, с которым руссы воевали не меньше же. Потом, прикрываясь широкими рукавами накидок, в шатер входят дочери обоих ханов, открывают лица, розовея щеками, смотрят на светловолосых, светлоглазых русских князей своими черными как угли глазами, тихо звенят украшающим их византийским серебром. Халы, довольные своими красавицами дочерьми, ласково посмеиваются, что-то лопочут на своем языке. А за пологом шатра наступает январский вечер, подвывает ветер, и плотными рядами стоят около шатра рядом с половецкими воинами дружинники русских князей, готовые в мгновение ока схватиться за мечи и сабли. Здесь же за шатром стоят под седлами наизготове коня князей и дружинников, которых блюдут конюхи.

Через несколько дней, заключив с ханами вечный мир и любовь, Мономах с двоюродными братьями возвращался п Переяславль. Вместе с князьями охали ханские дочери, а следом за ними тянулись возы с половецкими дарами князьям, выступали табуны коней, ехала половецкая свита, слуги, которые отныне должны были жить около дочерей хана Аспы и другого хана Аеиы в Переяславле и в Новгород-Северском, и в тех стольных городах, куда пошлют своих сыновей старшие князья в будущем.

Теперь ближние половцы были замирены, но лазутчи-

ки-торки сообщали из степи, что близ половецкой донской

столицы городка Шарукана вновь собирается несметное

число половецких всадников, оттуда они идут к Донцу,

ставят там свои вежи, а хан Шарукан и другие ханы, уце

левшие от разгрома 1103 года, похваляются вновь идти в

Русь и отомстить за кровь Уруссобы, Алтунопы и других

своих соплеменников

 

Зимой 1109 года Мономах решил вновь потревожить донских половцев, не давая им подняться к прежней силе.

Перед ним стоял воевода Дмитр Иворович, которому он давал свою дружину и санных пенщев.

— Пойдешь до Донца санным путем, — говорил Мономах, — выяви, где стоят половцы, сколь полны людьми их станы, могут ли выйти против нас в предстоящие годы. А где найдешь их, если будет сила, сразись, пусть теперь знают, что ни зимой, ни летом им не будет покоя от русских ратей, пока не забудут опи путь в Русь. Узнай, где кочует Шарукан и есть ли у них с Бопяком ссылка.

Дмитр Иворович шел от Переяславля прямо в глубь степи. На санных возах везли зимние шатры, еству и питье, здесь же сидели пешцы, одетые в теплую одежду. Дружина двигалась верхами. Воины тоже были одеты под бронями и шишаками в теплое. Ночевали в лощинах, спасаясь от ветра, жгли костры, двигались не торопясь, щупая дорогу сторожами. Торопиться было некуда: чем глубже ляжет зима, тем неожиданнее и тяжелее будет их удар по половцам. Сейчас они лишь недавно откочевали с юга, кони еще сыты, а придет время, и зима начнет брать свое. Прав Мономах — к половцам надо идти только зимой. Руссы лучше приготовлены для такого похода, да и кони их зимой так же кормлены и быстры, как и летом. Половцы же бедствуют среди метельной степи, именно с января месяца их настигают голодные дни и бескормица для копей.

К началу января Дмитр Иворович был уже на подходе к Донцу. Немногочисленные половецкие сторожи, не оказывая сопротивления, откатывались в глубь степи. Дальние вежи при его приближении снимались с мест и исчезали в белой степи. Лишь у самого Донца черная волна половцев вырвалась из белой мглы и понеслась навстречу руссам. Сеча была недолгой. Вновь, как уже поучал русских воевод Мономах, половецкую конницу встретили пешцы, вновь разбилась об их щиты, копья и упорство конная атака лучников, вновь конная русская дружипа довершила разгром половецкого войска. Степняки бежали розно, бросив свои вежи, имение, жен и детей. Тысяча кибиток со всем, что было в них, досталось Дмитру Иво-ровичу и полон бесчисленный.

Пленные половцы рассказывали, что Шарукан откочевал в этом году подальше от русских границ, что его вежи стоят на Дону и он собирает силы для нового похода в

 Русь, а гонцы от Боняка сидят у него каждодневно и от него гонцы ездят к Боняку, за Днепр.

1 февраля, в самый разгар зимы, переяславский воевода вернулся к Мономаху, таща за собой кибятки, табуны коней, стада, множество пленных.

Так закончился этот поход, которому Мономах придавал важное значение. Это была и первая попытка достигнуть донских рубежей в тяжелое зимнее время, и возможность узнать, где стоят основные вежи половцев в это время, и стремление запугать врага, уничтожить его боевую силу — воинов и отпять у ного как можно больше копей — этот главный и единственный способ быстрого передвижения степняков.

Мономах был доволен. Это было видно из того, как оп сдержанно, не улыбаясь, шутил в ответ на рассказ Дмитра Иворовича, как, обращаясь к сидящим рядом сыновьям Яронолку и Вячеславу, призывал их учиться у удачливого воеводы, как молодо блестели ого глаза и как он легко ходил потом но хоромам, останавливаясь и слегка покачиваясь перед Дмитром Иворовичом на каблуках.

В конце он сказал: «На следующий год зимой снова пойдем в степь, пусть теперь Шарукан привыкает к нашим походам, дойдем и до его вежи».

За этими заботами Мономах уже давно но иыл в Киеве. Л оттуда шли грустные вести: одиа за другой умерли две его сестры — Б июле Екатерина, а 10 июля 1109 года Евпраксия. Евпраксия лишь па три года пережила своего супруга Генриха IV и умерла на тридцать восьмом году жизни.

Но вместе с этими вестями верные Мономаху люди доносили, что все больше и больше киевлян недовольны Святополком. Он погряз в сребролюбии, отдает через других людей деньги в рост, и резы ' берут сейчас в Киеве такие, каких никогда на Руси не слыхивали, людей за невыплаченные резы кабалят; Подол снова бурлит, как в 1068 году, а люди Святополка хватают недовольных и сажают в поруб. Недовольны и монахи Печерского мопа-стыря. Сегодня Святополк постоянно льстил монастырю: идя в поход, молился у гроба Феодосия; по просьбе игумена указал митрополиту Никифору по всем церквам вписать имя преподобного в синодик святых. Но монастырь все равно не благоволит Святополку. Недовольны и бояре, которые не видят в Святополкв владыку, способного отстоять против простого люда их села и дворы, доходы и резы. В Киеве все чаще называют имя Владимира Мономаха как единственного защитника Русской земли от степняков, как князя бояр, дружинников и церкви. Верят ему и ремесленники, и смерды, и закупы, и прочие, кто надеется, что уж он-то, судья праведный в своей волости, ие даст и их в обиду, придя в Киев.

Мономах с радостью и скрытым волнением слушал эти вести, но лицо его было непроницаемо, иногда он движением руки останавливал говорившего, и было ясно, что князь боится ранней огласки этих вестей, ие надеется даже на своих людей, не верит им, опасается, что раньше времени столкнут его со Святополком, с киевским боярством и тем самым погубят все дело.

Живя в те годы в Переяславле и направляя все силы па объединение князей в борьбе со степью, на подготовку все новых и новых походов против половцев, Мономах дорожил любой возможностью узпать, как живет свет, с кем мирны и с кем ратны западные и восточные властелины. Но особенно он дорожил вестями из Византии, во владения которой вошли крестоносцы, двигаясь на Восток. Его, русского князя, мало занимали церковные дела. Понимал, что за всем этим стоят мирские, чисто земные дела, кипят мирские страсти. Зато у всех гонцов, заезжих купцов, паломников, он настойчиво расспрашивал о том, как западные рыцари сумели объединить свои усилия, как смогли собрать не единожды такие огромные рати и повести их на Восток, какую помощь в этом деле оказала им церковь. Ведь он тоже затевал походы на Восток, на его собственный Восток, и хотел знать все о крестоносном воинстве. И когда Мономах узнал, что на Русь из святых мест вернулся черниговский игумен Даниил, он послал за ним гонцов.

Даниил не торопился в Переяславль. Только что придя на родину, он уже начал писать свое «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли», которому вскоре предстояло стать любимым чтивом русского человека. Лишь закончив первые части своего труда, Даниил выехал в Переяславль.

И вот они сидят друг против друга в небольшой палате Мономаха среди книг и свитков — немолодой уже, повидавший мир паломник с испещренным морщинами лицом, с проницательным взглядом светлых глаз, человек, которому суждено было стать одним из виднейших писателей Руси своего времени, и князь-хозяин, князь-воин, большой любитель чтения и грамотей.

Беседа их течет неторопливо и дружелюбно. Даниил рассказывает о своем долгом путешествии в святую землю, о шестнадцатимесячном пребывании в тамошних местах.

Он добрался до Константинополя, потом морем доплыл до Яффы в Палестине, побывав во время пути па островах Эгейского моря, на Крите и на Кипре. Из Яффы с другими паломниками Даниил прошел сухим путем до Иерусалима, попал в королевство крестоносцев, созданное, во главе с королем Болдуином I в 1100 году. В Иерусалиме он поселился на подворье палестинского монастыря святого Саввы и уже оттуда ходил к Иордану и Тивериадскому озеру, в Вифлеем, Хеврон и Галилею, во многие другие места. Долго он стоял в церкви Воскресения у гроба господня.

— Ну а какой он сам, гроб-то господень? — нетерпеливо спросил Мономах.

-~ Да его и пет, гроба-то, — ответил задумчиво Даниил. —- Это как бы маленькая пещерка, высеченная в камне, с небольшими дверцами, через которые может, став на колени, войти человек. В высоту она мала, а в длину и в ширину одинаково четыре локтя. И когда входишь в эту пещерку через маленькие дверцы, по правую руку — как бы скамья, высеченная в том же пещерном камне: на той скамье лежало тело господа нашего Иисуса Христа. Сейчас та святая скамья покрыта мраморными плитами. Сбоку проделаны три круглых оконца, и благодаря этим оконцам виден этот святой камень, и туда целуют все

Значит, гроба нет? — с сомнением сказал Мономах.

— Нет, — простодушно повторил Даниил. .

— А как же ключи от гроба господня...

— Так это ключи от пещерки, и держит их тамошний ключарь церкви Воскресения.

Мономах замолчал. Все более и более становилась ему ясной затея рыцарей-крестоносцев. Святыни святынями, ключи ключами, но, видно, главное для них не это, а земли Сирии, богатство Византии и Арабского халифата.

Даниил рассказал, как его несколько раз принимал иерусалимский король Болдуин, как взял его с собой в поход на Дамаск.

А Мономах все спрашивал — как устроено крестоносное войско, много ли попов берут крестоносцы с собой в поход и как попы несут в походе свою службу, на что Даниил отвечал, что главное дело епископов, и попов, и всего клира в походе укреплять мужеством души воинов.

Надвигалась зима 1110 года. Теперь, после похода Дмитра Иворовича, Мономах окончательно утвердился в мысли, что на половцев следует идти именно в зимнее время или ранней весной. В конце 1109 года он сносился гонцами с братьями, и в начале 1110 года Святополк, Владимир и Давыд Святославич согласились идти в степь искать войско Шарукана тем же путем, что шел к Донцу и Дмитр Иворович, Опытный воевода должен был идти в передовом сторожевом полку и пролагать дорогу всему русскому войску. Олег Святославич снова отказался помочь братьям, прислав гонца все с тем же коротким словом «нездоров». На этот раз братья не настаивали, не стыдили Олега. Из Иовгород-Северского доходили вести о том, что Олег действительно ослаб телом и душой, почти не выходит из княжеского дворца. По своих воинов он прислал к брату Давыду.

Киевская, переяславская и черниговская дружины сошлись неподалеку от города Воина и двинулись в степь.

Январь в этом году выдался лютым. Стояли жестокие морозы с ветром, дующим с востока. Он колол спежной степной пылью лица воинов, сбивал дыхание у лошадей. Брони настудились настолько, что пальцы тут же примерзали к ним, пешцы пообморозилн руки и ноги; не спасали и костры, которые войско запаливало, останавливаясь на отдых. Кони вдруг начали падать.

Князья съехались на совет и решили вернуть свои рати обратно по городам. Надо было сохранить людей, спасти оставшихся коней. К тому же в такую студеную зиму и половцы не посмеют высунуть носа из своих кибиток. Так, не дойдя даже до Донца, не говоря уже о стане Шарукана, где томились в неволе многие русские пленники, князья окончили поход.

Здесь же, в степи, иод колючим ветром условились осенью встретиться вновь и подготовить новый поход против Шарукаиа уже в 1111 году.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100