Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история

Полководцы Древней Руси


Связанные разделы: Русская история и культура

Рефераты

 

Часть  первая.  ОЛЬГА, КНЯГИНЯ КИЕВСКАЯ

 

 

Хвойные леса — хмурые, сумрачно-зеленые, переходящие чащобами в черноту, дремучие, немеренные, почти не тронутые топором смерда-землепашца, застывшие в извечном суровом покое.

Неколебимые, одетые седыми мхами камни-валуны.

Бездонные топи, покрытые болотной ржавчиной, с обманчиво-веселыми зелеными травяными окнами, скрывающими коварные трясины.

Серо-голубые, отливающие студеным серебром, плоские чаши озер.

Сабельные изгибы широких и неторопливых рек.

Цепи песчаных дюн, выбеленных солнцем, врезались в лохматое тело леса и тонули в нем, не в силах преодолеть необозримую толщу.

 

Равнодушно-безмятежное северное небо, синее и бездонное детом, свинцово-тяжелое зимой...

Это причудливое смешение мрачного черно-зеленого, призрачного серо-голубого и нарядного песчано-желтого цветов, это небо — то немыслимо высокое и недоступное, то будто упавшее иа колючую щетину ельников, это страдное сосуществование покойной неподвижности лесной чащи ж вечной торопливости морских ветров, вое это, вместе взятое, — Псковская земля, искошю русское владение.

Дальше, на закат и на полночь обитали иноязычные пароды Ливъ, Чудь, Емь, Сумъ и Корела, а еще дальше, за мором, притаились в своих каменных берлогах жители фьордов — варяги.

Облик людей всегда напоминает облик земли, родившей и взрастившей их, потому что люди — дети земли, плоть от плоти ее. Серые и голубые глаза псковичей будто вобрали в себя прозрачный холод северного неба, светлые волосы напоминали о белизне песчаных дюн, а суровый и спокойный нрав был под стать вековой неизменяемости и непоколебимости лесов и гранита. Было в людях Псковской земли что-то упруго-сильное, падежное, несгибаемое, за что их боялись враги и ценили друзья. Побратиму из Пскова верили, как самому себе: не поддастся стыдной слабости, не слукавит по малодушию, не предаст. Взять за себя жену-псковитянку почиталось иа Руси за великое счастье: такой женой дом крепок.

Добрая слава шла о псковичах по соседним землям, и они гордились своей славой и ревниво оберегали.

Наверно, именно поэтому мало кто удивился во Пскове, когда послы могучего киевского князя, знатный муж Асмуд и бояре, приехали в город за невестой для своего господина. Удивительным показалось другое — выбор княжеской невесты.

Щедра Псковская земля на невест-красавиц, дочерей старцев градских, нарочитой чади, старейшин и иных леи-1пих людей, и каждый был бы рад породниться с князем. Но послы, перебрав многих, остановились почему-то иа отроковице Ольге, которая даже заневеститься еще ие успела: исполнилось Ольге в ту весну лини, десять лет. Кажется, ничего в ней не было примочателыюго: тоненькая, как ивовый прутик; косы белые, будто солнцем выжженные; на круглом лице — веснушки, словно кто ржавчиной брызнул. Разве что глаза были у Ольги необыкновенные: большие, глубокие, синие-синие, как небо в августе. Но кто за одни глаза невесту выбирает?

Отец же Ольгин был человеком простым, незаметным, выше десятника в городовом ополчении пе подпимался, великих подвигов не совершал, и по имени его знали лишь родичи, друзья-приятели да соседи по Гончарной улице. А вот поди ж ты как поднялся!

Качали головами люди в Пскове, недоумевали. Завистники шептались, что тут, мол, дело нечисто. Не иначе — ворожба. Отвели-де глаза княжескому послу родичи этой Ольги, заговорами опутали. Недаром слухи ходили, будто Ольгина мать с волхвами зналась, да и померла она как-то не по-людски: сгорела от молнии в тот год, когда звезда хвостатая на небе летала, пророча бедствия...

Но все-таки было, наверное, в девочке по имени Ольга что-то такое, что выделило ее из других псковских невест, что уязвило неприступное сердце княжеского мужа Асму-да. Не застыдилась Ольга, подобно другим девушкам, когда посол пришел на ее небогатый двор, не закрыла ладонью пылающие щеки, не потупила глаза. Прямо, твердо встретила оценивающий взгляд Асмуда. И вздрогнул княжеский муж, будто облитый ледяной модой, без колебаний подал Ольге заветное ожерелье, горевшее камнями-самоцветами. Видно, не любвеобильную и мягкую подругу искал посол для князя, но повелительницу, способную встать рядом с ним и с великими делами его. Искал и нашел в псковской девочке Ольге, недрогнувшей рукой возложившей на себя ожерелье княгини.

Ыо видели все это немногие — сам посол, его свита да Олъгины родичи, а потому недоумевали люди во Пскове...

Потом псковичи увидели Ольгу уже в пышном одеянии княжеской невесты: в длинном, до пят нижнем платье из красной паволоки, перепоясанном золотым поясом, а поверх было еще одно платье, из фиолетового аксамита '. Ольга, окруженная боярами в высоких шапках и дружинниками в кольчугах светлого железа, спускалась от воротной башни Крома э к ладьям.

Пышное одеяние лежало на плечах Ольги ловко, при-лычно, словно она носила его с младенчества; вышитые на аксамите головы львов и хищных птиц угрожающе шевелились. Ольга не шла, а будто плыла над дорогой, и в облике ее было величие. Лицо окаменело, застывшие синие глаза смотрели поверх толпы куда-то вдаль, за реку Великую, где висело над лесами багровое солнце. Ольга словно не замечала ни множества людей, шумно приветствовавших избранницу князя, пи расцвеченных праздничными стягами ладей. И не о ворожбе или заговоре шептались теперь псковичи, но о воле богов...

О чем думала сама Ольга в эти торжественные минуты? Да и думала ли вообще о чем-нибудь? Может, оиа просто отдалась могучему потоку, который поднял ее и понес навстречу багровому солнцу?

Под ногами мягко качнулись доски палубы.

Последний раз взвыли, раздирая уши, медные трубы славного города Пскова.

Затрубил в рожок седобородый кормчий. Весла вспенили мутную полую воду реки Великой.

Горестный тысячеголосый вопль толпы провожал ладьи: псковичи по обычаю оплакивали невесту.

Асмуд осторожно тронул девочку за локоть, подсказал:

— Поклонись граду и людям. Поклонись.

Ольга трижды склонилась в глубоком поклоне.

Толпа на берегу благодарно загудела.

Прощай, Псков!

Сильный порыв ветра развернул кормовой стяг. Волнующаяся полоса красного шелка закрыла от взгляда Ольги удаляющийся город, окрасила все в багрянец и золото.

Потянулись дни водного пути. Ладьи плыли вверх по реке Великой, потом свернули в приток ее — реку Синюю, с трудом пробиравшуюся сквозь дремучие леса. Могучие ели так близко подступили к берегам, что лапы их почти смыкались над водой, и казалось, будто не по реке бегут ладьи, а по лесной дороге.

Ночевали в ладьях, поставив их на якоря поодаль от берега, — береглись от лесного зверя и лихого человека. Костры для варки пищи раскладывали прямо на палубах, на железных листах. Вдоль бортов расхаживали всю ночь сторожевые 'дружинники, с опаской поглядывая на лесные чащи, где в угольной темноте мигали тускло-зелеиыо волчьи глаза. Трещали, ломаясь, ветки прибрежных кустов: по то кабаны продирались к реке на водопои, не то бродил поблизости хозяин леса — медведь.

Когда опадало пламя костров и забывались тяжелым сном усталые гребцы, в кормовую каюту приходил Асмуд.

Кряхтя, усаживался на скамью, покрытую медвежьей шкурой, отстегивал и клал рядом — под правую руку — длинный прямой меч. Пламя свечей дрожало, разбрызгивая по кольчуге Асмуда мерцающие искры. Рыжие усы княжого мужа казались отлитыми из меди.

Асмуд с вежливым полупоклоном спрашивал Ольгу о здравии, справлялся, не терпит ли в чем утеснения или. нужды, и, выслушав слова благодарности, сам начинал рассказывать о славном граде Киеве, об обитателях днепровских холмов — полянах, о первых киевских князьях.

Иногда вместе с Асмудом приходил кроткий старец гусляр, и тогда сказания о прошлом как бы обретали живую нлоть, становились осязаемо-зримыми.

—        В стародавние времена, — начинал старик, трогая узловатыми пальцами струны, — жили у реки Днепра три брата: один по имени Кий, другой — Щек, третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь.   И построили на горе городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев. А кругом был лес да бор великий, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и до сего дня в Киеве,..

—        Истиппо так! — подтверждал Асмуд.

—        И у древлян было свое княженье, и у дреговичей, и у словен в Новгороде, и у полочан, — продолжал гусляр. — А есть еще кривичи, что возле Смоленска живут, и северяне, и радимичи, и вятичи па Оке-реке, и все имеют язык общий, славянский, и: иные народы — меря, мурома, чудь, мордва, печера, зимигола — все под Русью...

Хрипловатый голос старца звучал торжественно.

Перед Ольгой будто разворачивалась огромная земля, населенная разноязыкими народами и племенами, которым ые было числа, как не было числа лесам, рекам, городам, сельским мирам, а в центре этой необъятной земли, над всеми, высился Киев, еще неведомый Ольге, но уже желанный город.

Ольге было страшно и одновременно трепетно-радостно. Она — и такая необъятпость! Только сумеет ли? Встанет ли вровень с таким, огромным?

От тревожных сомнений Ольге не спалось, металась на мягком ложе, стонала. Обеспокоенная мамка трогала сухой пергаментной ладонью лоб, шептала участливо: «Аль почудилось что недоброе?» Накидывала на шею ожерелье из чистого дерева — березы, взмахивала руками, отгоняя злых духов: «Кыш! Кыш!»

Неспокойные была у Ольги ночи..

 

Но утронпее солнце разгоняло недобрые призраки, и Ольга опять ждала с нетерпеньем, когда польются, словно журчащая в камнях вода, сказанья гусляра о временах минувших.

Охотнее всего Ольга слушала сказанья о вещем князе Олеге. Оп когда-то жил в Новгородской земле, и псковские старики часто вспоминали его. Потом Олег стая княжить в Киеве, прославился победоносным походом на Царьград, склонил под свою власть многие племена и народы. Последнюю весть о нем принесли в Псков бродячие гусляры: князя ужалила змея, исползшая из лошадиного черепа, и он умер.

Вечерние повествования старца связывали воедино деяния князя Олега, и Ольге становился понятным взлет Киева, затмившего своей славой остальные русские города.

— С тех славных времен началась единая держава — Русь, — назидательно говорил старец. — А раньше единым только язык славянский был, но жили славяне друг от друга отдельно, каждый своим племенем. Держава эта киязю Игорю осталась, когда начал он по Олеге княжить в Киеве...

Ольга из сказанного что могла понимала, а что не понимала — просто запоминала свежей памятью своей. Пройдет время, и сказанья эти, трепетно пропущенные через детское сердце и обогащенные житейской мудростью, зазвучат в устах самой княгини Ольги победной пес-ией о земле Русской, и, как она нынче, будет внимать им княжич Святослав...

А ладьи плыли по реке Синей, и волны от них седыми усами тянулись к берегам, сдвигавшимся все ближе и ближе. Потом река превратилась в ручей и растворилась на топком лугу. Дальше был волок.

Дружинники покатили ладьи по круглым бревнам через водораздел, отделявший року Синюю от истоков речки Зарянки.

Зарянка вывела судовой караван па большую воду реки Двины.

А с Двины на Днепр был еще один волок, через который ладьи приходилось нести чуть ли не на руках — столь трудным он был.

 Случилось это уже на Днепре, в полуденный сонный час, когда гребцы, сморенные зноем, едва шевелили веслами. Ольгу разбудил толот на палубе, лязг оружия, громкие голоса. Она накинула платок, выглянула в оконце.

Наперерез ладьям, разбрызгивая воду длинными черными веслами, неслась варяжская лодка — узкая, будто прижавшаяся к воде. Лишь резная голова дракона высоко поднималась над острым носом; дракон был зеленый, с красной пастью, в которой зловеще сверкали железные зубы. На корме дрека, под навесом из пестрой ткани, толпились варяжские воины: рыжебородые, в круглых железпых шапках, в кожаных панцирях, обшитых железными и медными бляхами. Варяги угрожающе поднимали вверх мечи и широкие топоры-секиры.

Однако лица киевских дружинников были почему-то буднично-равнодушными, мечи покоились мирно в ножнах, луки закипуты за спину, как на походе, когда до битвы еще далеко. Неужели они совсем не опасаются isa-рягов, о которых игла недобрая слава?!

До варяжского судна осталось не более перестрела '.

Асмуд что-то прокричал по-варяжски. Ольга разобрала лишь знакомое слово «конунг», что по-варяжски означает «князь», к дважды повторенное имя своего будущего мужа: «Игорь! Игорь!»

Стихли воинственные крики, опустились секиры и мочи. Черные весла глубоко вонзились в воду, останавливая стремительный бег варяжского судна. Спустя мгновение Ольга видела уже не угрожающую драконью голову, а удалявшуюся корму. Варяги бежали, не принимая боя. Одно имя князя Игоря привело в трепет морских разбой-пиков, которые, как утверждали люди, не боялись никого и вдесятером были способны завоевывать города!

Ольгу переполняло ликование. Отблеск грозной силы киевского князя падал и на нее, княжескую невесту. Перед глазами проплывали сладкие видения. Вот она идет рука об руку с Игорем до красной суконной дорожке, вся усыпанная камнями-самодветами, и люди кругом кланяются, кланяются, кланяются, и торжественно ревут трубы. А на князе серебряная кольчуга, вся переливается, и багряный плащ. А рука у него большая, сильная, теплая...

Только лица будущего мужа Ольга никак не могла представить. Ей почему-то казалось, что оп но должен походить ни на кого из знакомых людей. Но глаза у него, конечно, такие же, как у нес самой, — синие-синие...

Вечером Ольга встретила Асмуда не своей обычной робкой улыбкой, а гордо, почти надменно. Драгоценные камни на ее широком ожерелье предостерегающе сверкали.

Асмуд удивленно поднял брови и, поняв все, склонился в глубоком поклоне, как перед княгиней...

Тогда-то и сказал он боярам, что взяли-де они из Пскова девочку, а привезут в Киев княгиню, перед которой — придет время! — будут трепетать самые знатные мужи...

А путешествие продолжалось.

Возле устья реки Березины княжеский караван ждали. На высоком мысу вспыхнули сигнальные костры, три столба черного дыма поднялись к небу. Узкая и длинная лодка-однодеревка выплыла навстречу. Гонец князя Игоря передал, чтобы невесту везли в Любеч, городок па левом берегу Днепра, почти па половине водного пути от устья Березины до Киева.

Ольге понравилось название городка: ласковое, теплое. Любеч от слова «любый», «любимый», значит. Как было не увидеть в этом доброе предзнаменование?

Еще три дня пути, и ладьи свернули с днепровской стремнины в тихий просторный затон. На пристани, связанной из толстых сосновых бревен, и на песчаном берегу затона было пустынно; только кучи потемневших щепок да черные пятна кострищ немо свидетельствовали о недавнем многолюдстве.

Здесь, в любечеком затоие, смерды всю зиму рубили по приказу князя лодки-однодеревки. Ополовиненная сосновая роща, когда-то вплотную подступавшая к воде, так и называлась — «Кораблище». Но готовые однодеревки по первой весенней воде уплыли к Киеву, где их снаряжали для дальнего морского путешествия: надшивали досками борта, ставили уключины, весла и прочие снасти. Проводив однодеревки, смерды разошлись по своим деревням, и немноголюдно стало в Любече.

Гряда холмов, окаймлявших прибрежпуго низину, радовала взгляд свежей зеленью. Цветущие яблони скрывали невысокую деревянную стену городка, и только сторожевая башня на холме была видна отовсюду. Наверно, с ее и заметила стража приближение судового каравана, потому что раньше, чем ладьи приткнулись к пристани, из городских ворот высыпали люди.

Впереди вышагивал высокий, дородный, нестарый еще муж в синем плаще, в шапке с соболиной опушкой, с по--сохом в правой руке — княжеский огнищанин ! Малк, по прозвищу Любечанин. За ним торопились ратники в коротких кафтанах без рукавов, надетых поверх белых холщовых рубах, в холщовых же штанах, заправленных в мягкие сапоги, с копьями и овальными щитами. Важно плыли, покачиваясь, две-три высокие шапки бояр, оказавшихся в тот час в городе и пожелавших встретить княжескую невесту. Трусцой семенила позади боярская челядь.

Княжеской невесте огнищанин Малк, бояре и ратники поклонились в пояс, а челядь и прочие мизинные люди рухнули па колени и уткнулись лбами в песок. Бережно поддерживая Ольгу под локотки, Асмуд и Малк свели ее на пристань. Подбежали холопы с крытыми носилками, и Ольга нырнула в них вперед головой, как в воду. Асмуд самолично задернул шелковый полог. Процессия медленно двинулась к городу.

Носилки покачивались, как ладья на волнах, Ольга слышала хриплое, прерывистое дыхание холопов, нгур-шанье шагов по песку, легкий звон оружия — дружинники шли рядом с носилками. На минуту вдруг потемнело: носилки внесли под своды воротной башни. Потом в щели снова ударило солнце.

Города Ольга так и не увидела. Асмуд откинул полог носилок лишь на дворе Малка Любечанина, отгороженном от городской улицы высоким частоколом. Ольгу повели через просторный двор, мимо каких-то женщин, одетых нарядно и цветасто, потом через полутемные прохладные сени.

Наверх, в терем с подслеповатыми узкими оконцами, поднялся следом за Ольгой только Асмуд. Придирчивым взглядом окинул чисто выскобленные стены, ковры на полу, открытые лари с посудой и прочей утварью, а постель даже потрогал ладонью: мягко ли?

Следом проскользнула мамка, прижимая к груди ларец с Ольгиными драгоценностями, тоже повела прищуренными глазками и смирно присела на скамью в дальнем углу — облюбовала себе место.

— Ладно ли будет тебе здесь, княгиня? — спросил Асмуд и, дождавшись утвердительного кивка Ольги, с поклоном упятился за порог.

За дверью пегромко звякнуло железо, выдавая присутствие, сторожевых дружинников.

Неслышно ступая по ковру, Ольга подошла к окну; с усилием, со скрипом сдвинула вбок тугую оконницу, затянутую мутным бычьим пузырем.

Почти вровень с окном торчали заостренные бревна частокола. Невидимый за частоколом город выдавал себя лишь неясным людским гомоном, скрипом тележных колес, конским ржаньем, звонким перестуком кузнечных молотов. Только взметнувшуюся над холмом башню видела Ольга да проплывавшие над башней облака...

Если бы кто сказал Ольге раньше, что вся жизнь может состоять из бесконечного ожидания, она бы не поверила. Но теперь это было именно так. Дюбечское сидение тянулось смазаттпой полосой неотличимых друг от друга дней.

Изредка от князя Игоря приезжали бояре, рассаживались по лавкам — как на подбор тучные, багроволицые, в длиннополых жарких кафтанах с накидными петлями — и сидели молча, томясь от духоты, не зная, что сказать :>той надменной девочке, неизвестно за какие достоинства вывезенной из далекого северного Пскова...

...Первое чувство, которое испытала Ольга, когда увидела паконец своего суженого, был страх. Страх... и разочарование.

Князь Игорь совсем не походил на того светлолицего витязя, каким она представляла его в мечтах. Киевский властелин был немолод; в лохматой бороде серебряными питями проросла седина; бурое, будто выдубленное ветрами и солнцем лицо избороздили глубокие морщины. Князь был приземист, невероятно широк в плечах и в своем длинном красном плаще, ниспадавшем до пола, казался гранитной глыбой. Только глаза у него были такие, как когда-то привиделись Ольге: синие-синие...

Тяжело ступая большими сапогами, князь Игорь подошел к обмершей девочке, пробасил недовольно:

— Дитя еще сущее...

Асмуд рухнул на колени, повинно склонил голову.

Но вмешался высокий муж в таком же, как у князя, длинном красном плаще, застегнутом у правого плеча массивной золотой пряжкой (Ольга после узнала, что это был варяг Свенельд, второй после князя человек в Киеве):

—        Жонок у тебя много, княже. А эта подрастет, будет достойной княгиней. Глянь-ка на нее, княже!

Ольга стояла, вся напряженная, как готовая лопнуть струна, щеки пылали, а взгляд больших синих глаз был почти страшным; от такого взгляда у людей мороз проходит по коже, подгибаются колени...

Встретив ответный, привычно-ломающий взгляд князя Игоря, Ольга не дрогнула, не отвела глаза. Куда-то пропал страх. Только боль в сердце, только нестерпимая обида.

—        Твоя правда, Свенедьд, — помедлив, негромко про

изнес князь. Сорвал со своей груди золотую цепь и кинул

к ногам Ольги.

Цепь глухо звякнула, змеей развернулась по ковру, коснувшись тяжелыми, тускло-желтыми звеньями посков Ольгиных бархатных сапожек.

Ольга вздрогнула, закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

Как будто издалека донеслись до нес приветственные крики людей: «Слава тебе, княгиня киевская!» Обессилевшая Ольга упала на руки мамке. Последнее, что запомнилось ей, — грозные слова князя, обращенные к Асмуду:

—        Береги ее до поры! Береги пуще глаза!

Потом был тот же терем, та же сторожевая башня и облака за оконцем, тот же отгороженный от людских взглядов яблоневый сад по вечерам, но все изменилось вокруг Ольги.

Вдвое умножилось число сторожевых дружинников; даже у калитки сада стояли дружинники, а другие расхаживали по другую сторону частокола, когда Ольга гуляла там.

Хлопотливую уютную мамку сменила киевская боярыня Всеслава, с которой даже отмеченный особой княжеской милостью Асмуд говорил почтительно, столь знатного рода она была. Комнатные девушки — не холопки, а чада лучших киевских бояр — стерегли малейшее желание: стоило Ольге повести бровью, как желаемое оказывалось в руках. Дни вдруг стали заполненными, быстротекущими. Боярыня Всеслава без конца паставляла будущую княгиню, как вести себя с мужем, а как с иными ЛЮДЬМИ; когда следовало надевать пышные платья и;з паволоки и акеамитнгтгкотдй простои домашний сарафан и летник; как повязывать головной убор замужней женщины — повой.

Ольгу учили ходить и сидеть, поднимать чашу с вином, кланяться и принимать поклоны. Нелегкой была эта наука, но Ольга понимала, что все это нужно ей, будущей княгине, и внимала боярыне с прилежанием и терпением.

Иногда конюхи подводили к крыльцу смирную белую кобылу, и Асмуд осторожно подсаживал Ольгу в седло. Оказывается, и ездить на большом воинском коне, подобно мужам-дружинникам, надлежало уметь княгине.

Длиннее и доверительнее стали вечерние беседы с Асмудом, и не преданий старины касались они теперь, но нынешней Руси. Неторопливые рассказы Асмуда как бы высвечивали изнутри огромное и непонятное непосвя-щеггным строение державы князя Игоря.

Над всеми, в одинокой недоступной вышине — сам князь.

Под ним старшая дружина: бояре, княжие мужи, нарочитая чадь — советники князя, воеводы на войне, наместники в подвластных землях, послы.

Под старшей дружиной — младшая: гридни, отроки, юные, детские. Младшие дружинники были телохранителями, воинами, слугами на княжеском дворе, огнищанина-ми в селах, даньщдками, вирниками, гонцами.

Князь без дружины как без рук, но и дружина без князя как пес без хозяина: княжескими милостями жива, княжескими данями кормится, княжеским именем прикрывается от врагов. Потому едины они: князь и дружина, дружина и князь.

В воле князя прогнать одного или даже десять дружинников, низвести неугодных от знатных мужей до холопов, но без всей дружины князь ни большого дела не свершит, ни малого...

— Князь и дружина! — многозначительно повторял Асмуд. — Вот чем держится Русь!

Ольге дружина представлялась многоголовым и непонятным чудищем, покорно распластавшимся у йог князя, цепенеющим под его грозным взглядом, но начинающим шевелиться и скалить зубы, лишь только князь отворачивался.

И это виденье потом долго преследовало ее на многолюдных пирах и советах в княжеской гриднице, когда бояре и мужи разноголосо гудели, одобряя или осуждая князя,  качали вразнобой высокими боярскими шапками, суконными колпаками, круглыми варяжскими шлемами...

От недели к неделе что-то менялось в Ольге, оправдывая пророчество варяга Свепельда: «Будет княгиней!»

...Обложными дождями занавесил окна терема первый осенний месяц — сентябрь. Заскрипели на дворе телеги, застучали двери подклетей, куда смерды носили привезенные из деревень съестные припасы, и, вепчая дело, с лязгом смыкали железные челюсти тяжелые висячие замки. Опасливо оглядываясь на стоявших у нарядного крыльца дружинников, смерды выезжали за ворота, и снова пустел двор Малка Любечанина, покрытый рябыми от дождя, стылыми лужами.

Ненастная выпала в тот год осень, а за ней угадывалась ранняя зима. Недаром и журавли раньше времени отлетели, и ветер задувал с восхода, и месяц рогами туда же указывал — все приметы к ранней зиме сходились.

В середине октября — месяца-листопада, который пи колеса, ни полоза не любит, — сонный покой Любеча разбудили трубы. К пристани подплыли ладьи под поникшими, пропитанными дождевой мокретыо, стягами: кыязь Игорь прислал за невестой своих мужей.

Пологий левый берег, такой низкий, что воды Днепра свободно вторгались в пего широкими извилистыми заливами; крутые, покрытые голым черным лесом холмы на правом берегу, а на самом высоком из холмов, горе Кия, которую люди называли просто Гора, прилепились над обрывами деревянные стены и башни.

Это — Киев, стольный град князя Игоря.

Ладьи причалили к Подолу, неширокой полосе песка у подножия холмов, которую весной заливали полые воды Днепра, смывая остатки шалашей и легких построек. В осеннюю пору постройки были уже покинуты своими временными обитателями, ремесленниками и пришлыми торговыми людьми, которых ие допускали за городские стены. Ветер сорвал камышовые кровли и надсадно свистел в жердях стропил; жерди скрипели ж опасно кренились под его напором.

Кучка дружинников в суконных плащах, потемневших от дождя, встречала ладьи у пристали. Ольге подвели рослую белую кобылу, как две капли воды похожую на ту, любечекую. Асмуд и незнакомый киевский боярин подсадили княжескую невесту в седло и пошли рядом, поддерживая руками стремена.

Узкая скользкая дорога огибала Гору, петлями поднимаясь к городским стенам. Мокрые шлемы дружинников тускло отсвечивали, мелкий частый дождик шелестел по овальпым щитам. Зыбкими, какими-то размытыми казались за дрожащей дождевой пеленой соседние холмы. Кое-где на их склонах серели кровли жилищ, поднимались к свинцовому небу мутные струйки дыма.

Скоро и Днепр, и песок Подола, изъязвленный оспи-пами дождевых капель, и петли дороги остались далеко внизу: всадники выехали на плоскогорье, обрубленное с трех сторон крутыми обрывами. Дорога тянулась между оплывшими курганами древнего могильника. Дальше плоскогорье перерезалось глубоким рвом, за которым сочились влагой серые откосы вала.

А над валом — стены из могучих, в два обхвата, дубовых колод, узкими щелями-скважнями. Под высокой, тоже рубленной из дуба, проездной башней — черный проем ворот.

Простучали под копытами осклизлые, заляпанные грязью доски перекидного моста. Приветственно поднялись копья воротной стражи. Всадники въехали в город.

Узкая улица с трудом пробиралась между скученными постройками. Рубленые боярские хоромы за несокрушимыми частоколами. Приземистые, тяжеловесные купеческие домины. Амбары и клети, будто вросшие в землю. Покатые кровли полуземлянок простонародья. Все сумрачно-серое, набухшее влагой. Пахло сырым лесом, как от плотов на реке.

Изредка навстречу попадались люди: сгорбившиеся под мокрыми дерюгами, нелюбопытные.

Мостовая из сосновых тесаных плах привела на княжеский двор, тоже тесно застроенный. Подклети из толстых бревен, с узкими прорезными оконцами. Большие дружинные избы. Громада княжеского дворца с островерхими теремами, к которым вели крытые переходы. Над шатровыми кровлями со скрипом поворачивались вырезанные из железа петухи, недрсмные стражи жилья. Нарядное, резное крыльцо гридницы.

По широким ступеням навстречу Ольге сбежали люди — громкоголосые, суетливые, в разноцветных нарядных кафтанах, с гремящими мечами у пояса.

Окружили, повели во дворец.

В просторной гриднице — помещении для пиров и княжеских советов — пылали факелы, разбрасывая дрожащие багровые блики по темным стенам, по ребристому от поперечных балок закопченному потолку. Вдоль стен тянулись длинные столы, тесно заставленные серебряными и глиняными блюдами, подносами, ковшами, причудливо изогнутыми медяницами ', корчагами с вином, деревянными ведерками с медом и ячменным пивом-олуем, резными солилами 2 с дичиной.

Приветственно заревели, поднимая огромные турьи рога, неразличимые в полутьме люди.

Неширокая дорожка из красного сукна вела в глуби-пу гридницы, где на возвышении, отдельно от всех, стоял небольшой деревянный стол и два кресла. Высокие резные спинки кресел скалились звериными мордами, ножки выгибались змеиными хвостами. На одном кресле сидел, развалившись, князь Игорь — черная борода растрепана, кафтан распахнут, выбившаяся из-под кафтана исподняя рубаха резала глаза неожиданной снежной белизной. Второе кресло было свободно — для нее, для Ольги...

Оглушенная и ошеломленная ревом, дымным смрадом, трубными возгласами, мечущимися языками факелов, Ольга медленно пошла по красному сукну. Бояре и княжие мужи, перегибаясь через столы и опрокидывая посуду, швыряли ей под ноги серебряные шейные гривны, пригоршни монет-диргемов, пластинчатые браслеты, подвески, бусы. Красное сукно позади Ольги заискрилось драгоценностями, как будто она оставляла за собой серебряные следы...

В памяти Ольги этот торжественный и страшный день остался не размеренным чередованием часов, а минутными озарениями, яркими вспышками то удивления, то тревоги, то торжества, то ужаса, а между ними — туманное полузабытье, усталое оцепенение, когда она закрывала глаза и сжималась в тоскливом, бессильном безразличии...

...Князь Игорь, огромный, сильный, озаренный радостной улыбкой, прижимает ее голову к груди, и Ольга слышит, как гулко и размеренно стучит его сердце, и задыхается от терпкого мужского пота, и стонет от боли — литая золотая пуговица на кафтане кыязя впивается ей в щеку...

...Разинутые, испускающие оглушительные крики рты; задранные лохматые бороды; вытаращенные глаза; багровые щеки — но все это внизу, за общими столами, как бы отдаленное от Ольги, а сама она, приподнятая соседством князя, будто скользит над толпой бояр и княжих мужей, гордая и недоступная...

...Капище '. Зловещие черные идолы, грубо вытесанные из дерева, покрытые жирной копотью. Их много, как голых стволов в сгоревшем лесу, но выше и могучее всех идол Перуна, грозного бога грома и молнии. У Перуна лу-поподобное, покрытое тусклым серебром лицо и вызолоченные усы; из морщинистой, изборожденной глубокими.. трещинами груди идола торчат угрожающие.кабаньи клыки. Приплясывают волхвы, дремучие старцы в длинных черных одеяниях, с седыми клочковатыми бородами и горящими безумием глазами, с изогнутыми посохами в руках. Чадно пылают можжевеловые поленья на камнях жертвенника. Бьются в лужах крови зарезанные петухи, бараны и белоснежные священные козы, принесенные в дар богам. Больно сжав пальцами локоть Ольги, князь Игорь почти волоком тащит ее вокруг жертвенника. Не светлый это свадебный обряд, а шабаш злых духов, празднество лесных бесов, — так кажется Ольге, так ей жутко...

Утром молодую княгиню повели в Вышгород, городок на правом высоком берегу Днепра, выше Киева на половину дня пути.

Отныне и на долгие годы Вышгород станет местом постоянного обитания Ольги, и люди привыкнут называть его просто именем княгини — Ольгиным городком. И будет у Ольги в Вышгороде свой собственный двор, отдельный от киевского двора князя Игоря, свои бояре и мужи дружинники, о которых будут говорить: «Ольгины бояре» и «Ольгины мужи». И. в отсутствие князя не в стольный Киев, а в Ольгин городок будут приезжать послы.

...Так видится автору начало пути Ольги, псковской девочки, киевской княгини, матери князя Святослава...

Князь Игорь отлучался из Киева часто. Большая часть жизни проходила в разъездах, и по-иному он просто не представлял княжеского бытия.

В начале зимы, как только покрывались: льдом реки и устанавливался легкий санный путь, князь с дружииои отправлялся на полюдье: объезжал подвластные племена, собирал дани, творил суд над людьми. С трудом разыскивали его послы, расспрашивая смердов в деревнях, не про-" ходил ли князь, а если проходил, то в какую сторону пошел дальше. Неделями длились поиски, и бывало, что запоздалые вести гонцов оказывались уже ненужными.

На полюдье князь Игорь кормился всю зиму и только весной, по первой воде, пригонял в Киев ладьи с собранной данью: медом, воском, мехами, зерном. Оживал тогда княжеский двор на древней горе Кия. Сплошной полосой шумели дружинные пиры. Пышные кавалькады всадников проносились но дороге, которая вела к княжескому селу 'Берестову, к заповедным ловам, и с рассвета до сумерек слышались в лесу протяжные стоны охотничьих рогов, конское натужное ржанье, свист оперенных лебедиными перьями стрел, предсмертные вопли зверей. Напрасно ждали своего князя тиуны и огнищане, напрасно подстерегали его у ворот со своими заботами — у Игоря не находилось времени па скучные будничные дела. Он искрим по т:[>ил, что лишь пиры, охота и война достойны внимания князя. Дни проносились пестрым веселым хороводом, и Игорю некогда было остановиться и оглядеться, да и зачем? Ведь коротки, ох как коротки дни весеннего роздыха...

А у пристаней Киева и Витичева уже собирались бесчисленные лодки-одиодеревки, глубоко оседали в воду под тяжестью товаров, расцветали стягами. В начале июня ладьп отплывали по великому торговому пути из варяг в греки к далекому Царьграду, а следом за ними по днепровскому берегу отправлялся с конными дружинами сам князь.

Этот поход сквозь печенежские степи иногда бывал продолжительнее, иногда — короче, но никогда не занимал меньше месяца.

А там и июль наступал, макушка лета, самое удобное для войны время, когда просыхали лесные дороги, мелели реки и вдоволь было спелых луговых трав для конницы. Начинались летние походы.

Князь Игорь водил свои конные дружины то па полдень, в земли уличей и тиверцев, то на закат, Б земли дулебов. Не за данью были эти походы, но за военной добычей и рабами, потому что уличи, тиверцы и дулебы еще не встали под власть Киева и обороняли свои поселения оружием.

 

В бесчисленных стычках у лесных завалов и .в осадах укрепленных родовых городков незаметно подкрадывалась осень. Дружины с разбухшими обозами торопились в Киев, чтобы до осеннего бездорожья спрятать в клетях княжеского двора военную добычу и шумно отмш'ить победы ночестиыми пирами.

А там и зима была недалеко, и холопы ужо ладили сани для полюдья.

Так замыкался годовой круг...

Само собой получилось, что люди, отчплшмись доедаться князя Игоря, стали искать суда у княгини Ольги. Тиуны, озабоченные неотложными хозяйственными делами, знали дорогу к Ольгиному городку лучше, чем к красному княжескому двору в Киеве. Градники и древоделы приезжали к .Ольге за советами, где рубить повые грады, а где подновлять старые, а потом и вовсе переселились со своими умельцами в Выгагород. В несокрушимых подклетях яышгородского двора, иод присмотром Ольги, хранились самые ценные товары. В земляной тюрьме-порубе Вышго-рода томились в теспом заключении лютые недруги князя Игоря, надзор за которыми оласно было доверить постороннему человеку...

Немного времени прошло, и Ольга крепко прибрала к рукам Киевскую землю, уже привыкла смотреть на нее как на свой большой двор, требующий хозяйского глаза, ключи от которого лучше хранить на собственном поясе, не передоверяя никому...

Князь Игорь замечал, что люди все реже обращаются к нему с повседневными делами, и воспринял это как должное. Киевский дворец был ухожен даже лучше, чем раньше, кони на конюшнях сыты и веселы, холопы почтительны и одеты в чистое, подклети ломятся от запасов — чего еще желать? Постепенно он привык отсылать к Ольге докучливых просителей и жалобщиков, даже наместников и своих мужей-дружинников, проевших раньше времени положенную им долю дани и просивших еще. Власть киевского князя как бы разделилась надвое; на войне предводительствовал Игорь, а внутренней жизнью огромной страны заправляла Ольга.

Такое положение дела казалось естественным не только самому киязю Игорю, но и его боярам и мужам. Копаться в земле и по крохам собирать ее нещедрые дары — удел смердов-пахарей, хозяйствовать на дворе — удел жены. Для княжих мужей богами предназначено собирать дани, ходить в походы и привозить военную дошлчу, а потом пировать и проводить время в праздности — до следующего похода. Да и могли ли- они думать иначе? Еще не расползлись по русским землям, поглощая яашни и угодья смердов-общинников, княжеские и боярские вотчины. Данями, а не оброками с зависимых смердов и не плодами подневольного труда холопов, закупов и прочей челяди кормились князь и дружина.

На переломе исторических эпох князь Игорь и княгиня Ольга олицетворяли собой два различных общественных начала — родовое и феодальное, два образа жизни, два миропонимания. Игорю были близки отчаянная смелость и бесшабашность предводителя конной дружины, Ольге — рачительное упорство и расчетливость хозяина-вотчинника. Игорь остался в привычной для себя обстановке дружинных пиров, так походивших яа прежние родовые братчины, набегов на соседние племена, коротких добычливых войн, а остальное было    уделом княгини

Не в таком ли, исторически возможном, разделении власти между князем-воином Игорем й княгиней Ольгой, о.члбочеппой внутренними делами молодого государства, следует искать особенности личности Святослава? Он будет, подобно своему отцу, князем-воином, освобожденным от обременительной и серой повседневности стараниями матери-княгини. Недаром Святослав запомнился современникам и потомкам ярким всплеском древней отваги и диковатой самобытности, отходившей уже в десятом столетии в прошлое. Но, направляемая твердой рукой княгини Ольги, эта отвага решала не узкоплемениые, а государственные задачи, по сути своей перерастая ставшие архаичными формы дружинного быта, дружинного побратимства и подчеркнутого единения князя с воями своими...

Перед Древнерусским государством в десятом веке стояли больптие и сложные внешнеполитические задачи, а в определенные периоды эти задачи вообще становились главными, оттесняя на второй план внутренние дела.

Классовые противоречия внутри страны еще не обострились настолько, чтобы требовать каждодневного и пристального внимания князей. Во многих своих проявлениях внутренняя жизнь державы текла как бы сама собой, в устойчивом, веками сложившемся русле родовых обычаев. Обычаями определялись и взаимоотношения сельских общин-миров с князьями, и величина дани — уплачивалась она киевскому князю или пришельцам-хазарам; обычным правом руководствовался княжеский суд, и воля богов в судебном поединке по-прежнему отмечала победой невиновного...

Первые столетия русской истории были легендарным временем грандиозных военных походов, которые совершенно затмили в памяти восхищенных потомков и незаметную, внешне неброскую работу по «строению» государства, и почти неощутимое для одного поколения перерастание родовых порядков в порядки феодальные. Не случайно на страницах летописей звенят мечамя славные вой, ведомые полусказочными вождями; с шорохом взрезают синюю паволоку моря остроносые ладьи под русскими стягами;-в знойном мареве дрожат миражи царьградских башен и куполов...

Но военные дела самого князя Игоря были сначала негромкими, почти домашними. Никто серьезно не угрожал Руси, не на кого было собирать великие рати.

В начале княжения Игоря к степным рубежам Руси подошли кочевники-печенеги. Великие печенежские князья заключили мир с князем Игорем и прошли со своими ордами дальше к Дунаю, а малые орды, оставшиеся у Днепра, вели себя хоть не совсем мирно, но и не ратно. Набегали на пограничные села, грабили дворы и угоняли скот, чинили препятствия посольствам, а вэсной, собираясь в большие ватаги, подстерегали судовые караваны возле днепровских порогов. Только однажды князь Игорь воевал с печенегами, но война оказалась непродолжительной и закончилась в то же лето. Печенеги откочевали к морю, а русские дружины, поблуждав по степным балкам и солончакам, возвратились в Киев. Славы киязю Игорю этот поход не прибавил...

Хазары, сидевшие на Нижней Волге и отделенные от Руси широкой полосой печенежских степей, вели себя незаносчиво, довольствовались десятиной с торговых караванов да невеликой вятичской данью. Вятичи еще не были под властью Киева, и потому наезды на Оку конных хазарских отрядов мало беспокоили князя Игоря.

Спокойно пока было и на западе. От воинственных польских князей Русь отделяли ничейные земли, населенные племенами, не платившими дани ни той, ни другой стороне. А кривые сабли венгров были обращены на Византию. Для князя Игоря венгры были скорее возможными союзниками, чем врагами...

От посягательств Византийской империи Русь защищали грозные воспоминания о царьградском походе князя Олега Вещего и заключенный по его поручению, тринадцатью послами-варягами мирный договор. Да и не до Руси было в то время императору Роману Лакапину, Со всех сторон надвигалдсь на империю грозовые туча войны. Затянувшаяся война с болгарским царем Симеоном истощала силы империи. Беспокоили набеги венгров. Вызывали тревогу хищные замыслы германского императора, который пытался вытеснить византийские гарнизоны ИЗ сказочно богатой Италии. Стратиги западпых фем ' непрерывно просили войско, а где его было взять? Из одной войны империя падала в другую, и не видно было конца военпым тяготам...

Успешнее шли у Византии дела на востоке. После ожесточенной войны, продолжавшейся с перерывами целую вечность, дрогнул и зашатался Арабский халифат; попятились, истекая кровью, арабские полчища, недавно еше казавшиеся неисчислимыми. Армения и Грузия поспешили признать власть императора.

Но успехи давались дорогой ценой. Своего войска ката-строфически по хнатало, и Роман Лакапин нанимал вои-ноп ил других стран. Кпязь Игорь по дросьбе щедрых на золото и посулы императорских послов охотно отпускал дружины искателей богатства и военных приключений, варягов и руссов. Они плавали с флотом византийского патриция Косьмы в Лангобардиго, а с протоспафарием Епифанием — в Южную Францию; стояли гарнизонами у Понта 2; сражались в Сирии с конницей халифа; служили в дворцовой страже в Царьграде. Возможно ли было императору при таких обстоятельствах нарушать мир с Русью?..

Пользуясь затишьем на границах, князь Игорь округлял свою державу, склонял под власть Киева славянские племена. Три лета его воевода Свенельд осаждал неприступный град уличей — Пересечен, и взял его копьем. Упрямые уличи смирились и обязались платить дань. За великие подвиги эта дань была отдана Свенельду. И дань покоренных древлян тоже пошла Свеиельду, хотя и роптали другие мужи-дружинники: «Вот отдал ты одному мужу слишком много, а другим что останется?»

Но князь Игорь не послушался недовольных, сказав, что надо было бы им самим, как Свонельду, примучивать соседние земли. «По мужеству и дань!»

Сам Игорь смотрел иа передачу воеводе Свенельду уличской и древлянской дани как на дело временное. Воевода Свенельд и его дружииыики-варяги скоро понадобятся. В глубокой тайяе Игорь вынашивал планы большого морского похода, который прославит его, как на все времена прославил князя Олега Вещего царьградский поход.

 

Князь Игорь делился своими честолюбивыми замыслами с Ольгой и, не встречая сочувствия, сердился: «Тебе бы ключами звенеть у подклетей да с тиунами гривны считать, ничего тебе больше не надобно!»

Ольга упрямо поджимала губы, отводила в сторону глаза, не осмеливаясь перечить мужу — князь Игорь в гневе бывал страшным.

Неоднократно, подливая мужу за трапезой его любимое греческое вино, Ольга начинала осторожные разговоры о выгодах царьградской торговли, о том, что на вышгородском дворе скопилось много меда, воска, мехов и зерна — некуда больше складывать, и самое бы время снаряжать торговые караваны в Византию.

Князь Игорь угрюмо отмалчивался, но Ольга чувствовала — морскому походу быть. А тут еще начали приходить нехорошие вести из Царьграда: византийцы насильничают над русскими купцами...

Ясным весенним днем 941 года огромный судовой караван отплыл от пристаней Киева и Витичева. Одни говорили, что князь Игорь повел на Царьград тысячу ладей, другие — десять тысяч, но точного числа ладей и воинов ие знал никто.

На высоких просмоленных бортах перевернутыми языками пламени алели овальные щиты. Поблескивали на солнце островерхие шлемы дружинников. Покачивалась над ладьями камышовая поросль копий. Бесчисленные весла разбрызгивали днепровскую воду.

Русь выступила в поход!..

По Днепру судовая рать двигалась спокойно и неторопливо. Крепкие сторожевые заставы загодя вышли к порогам и отогнали печенегов. Не о безопасности заботился князь Игорь (кто осмелится напасть на такое войско?), а о скрытности. Недобрый чужой взгляд способен погубить великое дело.

Последняя стоянка на родной земле, иа зеленых луrax и в рощах днепровского острова Хортица. Игорь приказал принести в жертву у священного дуба черного, как ночь, быка: пусть боги оценят жертву киевского князя и будут благосклонны к нему.

И вот уже морской ветер в днепровском лимане погнал навстречу ладьям соленые волны.

Русское море! Мечта и тревога! Ставшие явью манящие сны!

Из днепровского устья ладьи повернули на закат.

Плыли, таясь, ночами, а днем отстаивались в безлюдных местах, под песчаными береговыми обрывами. Встречные купеческие суда останавливали и приказывали следовать за собой, клятвенно обещая отпустить с миром, когда минуют византийскую границу.

Позади остались устья трех великих рек — Буга, Днестра и Дуная. Дальше ладьи плыли еще осторожнее. Далекий болгарский берег походил иа туманную прерывистую полоску, и самые зоркие глаза береговой стражи не смогли бы приметить ладьи.

Но все предосторожности оказались напрасными: император Роман уже был извещен об опасности. Херсонский стратиг получил от печенегов весть, что по днеп-роискому пути проплыло множество русских ладей, что па ладьях не видно товаров, а воинов много больше, чем обычно. Остроносая тахидрома \ вздрагивая от бешеных ударов весел и опасно кренясь переполненными ветром парусами, понеслась напрямик через море к Константинополю, далеко опережая огибавшие болгарское лукоморье ладьи князя Игоря.

Потом князь Игорь напрасно обличал лукавую ложь купцов, приехавших в Киев из Царьграда накануне похода. Купцы говорили чистую правду, когда сообщали тогда об уходе большого византийского флота в Средиземном море. Однако в царьградской гавани осталось немало старых, неисправных кораблей, которые не могли выдержать длительное путешествие, но вполне способны были сражаться на подступах к столице. Император Роман приказал снарядить их новыми веслами и парусами, навесить рули, заделать щели в бортах, поставить на палубах большие медные трубы для метания горючей смеси — «греческого огня». С купеческих судов, которых в торговой гавани Константинополя всегда стояло великое множество, на вооруженные триеры пришли опытные гребцы и кормчие. Под пурпурными императорскими стягами возрожденные к жизни военные корабли выдвинулись в устье Босфора...

Не обманывали купцы и тогда, когда   они говорили князю Игорю, что в Царьграде почти не осталось войска. . Но при первых же известиях о походе руссов император разослал гонцов к своим полководцам и стратегам. Доместик Панфир, изумив знатоков военного дела стремительными переходами, привел из Малой Азии сорок ты- , сяч опытных воинов. Патриций Фока успел подойти с войском из Македонии, а стратилат Федор   — из Фракии...

Обо всем этом но подозревал князь Игорь и продолжал свое движение к Царьграду, из осторожности обходя прибрежные города, отказываясь от болгарской добычи ради большой, царьградской...

Последний мыс перед Босфором, а возле него, как па- . лец, предостерегающе уставленный в небо, башня маяка. Над башней поднимаются клубы черного дыма — стража оповещает о приближении руссов. Из-за мыса выплывают хищные византийские триеры. Византийских кораблей так много, что князь Игорь не решается идти на прорыв и приказывает поворачивать к берегу, на мелководье, недоступное для больших судов.

— Пойдем к Царьграду сушей! — объявляет он хмурым воеводам.

По пыльным дорогам, вьющимся среди зеленых холмов, на которых нарядными резными игрушками разбросаны виллы царьградских вельмож,, пошли пешие рати вбев. Дружинники остались на берегу, возле ладей.

Движение пешего войска отмечалось дымами пожаров. . Дымы умножались и постепенно удалялись от берега/. На захваченных у греков повозках привезли   к ладьям первую добычу. Ничто не предвещало беды. Обитатели бе-лых домов бежали, бросив  все  свое  имущество,  а  о страшных железобоких всадниках императора Романа но было слышно. Казалось,   повторяются   обстоятельства славного похода Олега Вещего, когда дарьградды спрята-лись за крепостные степы и молили руссов о пощаде...

Но вот неожиданно иссяк поток тслсг с добычей. Дымы пожаров остановились, не продвигаясь больше к полуденной стороне, где за холмами притаился Царьград.

По опустевшей дороге, нахлестывая бичом взмыленных коней, примчался на колеснице сотник Свень.

— Княже! Беда! Греки идут великой силой!

Нападение тяжелой панцирной конницы, которую вели: за собой прославленные византийские полководцы Панфир, Фока и Федор, было неожиданным. Всадники с длинными копьями выехали из садов и начали теснить руссов. Многие воины не успели добежать до общего строя и погибали поодиночке, настигнутые всадниками. Но остальные составили рядом большие щиты и приняли б ой.

 

Страшными были атаки конных катафрактов, которые пронзали своими длинными острыми копьями людей насквозь. Но еще страшнее показался руссам греческий огонь, который извергали медные трубы. Струи ползучего пламени ползли по щитам, обтянутым бычьей кожей, и воины вынуждены были откидывать горящие щиты, сражались незащищенными. Истаивал русский строй, медленно пятился к берегу. Но между ним и берегом тоже были греческие всадники.

 

До вечера длилась жестокая битва. Руссы держались, удивляя императорских полководцев упрямой стойкостью и прозрепием к смерти.

Orop'ioiiiii.iii большими потерями, доместик Панфир приюиал трубить отступление. Руссам все равно некуда бежать. Позади них — море и огнен-осные триеры. Руссы неизбежно попадут на невольничьи рынки или в руки палачей. Стоит ли проливать кровь блестящих всадников в бесплодных атаках?..

Было уже совсем темно, когда остатки вбев возвратились к ладьям. Следом за ними осторожно подъехали кон-лые разъезды доместика Панфира, остановились поодаль. На холмах вспыхнули огромные костры, ярко осветили деревянные кресты, на которых палачи распяли пленных руссов — для устрашения уцелевших в бою...

Положение русского войска казалось безвыходным: впереди — многочисленная императорская конница, за спиной — цепь огненосных триер, а до Руси долгие недели пути по враждебной земле или по морю, не менее враждебному. Выбор представлялся скудным; смерть в бою или смерть на кресте... Если боги не дадут силы для прорыва...

 

На совете ближней дружины князя Игоря было решено прорываться по морю. Воевода Свенельд верно подсказал, что на суше, даже в случае первого успеха,, пешей рати все равно не уйти от греческой конницы.

Едва над неподвижной, будто застывшей водой Понта занялся рассвет, ладьи князя Игоря тихо отплыли от берега, вытягиваясь строем клина. На острие клина, как клюв хищной птицы, взрезала волны княжеская ладья — большая, с множеством красных весел, от носа до высокой резной кормы укрытая серыми бычьими шкурами для защиты от греческого огия.

Ладьи проплыли больше половины расстояния от берега до греческого флота, когда на триерах началась суматоха. Взревели тревожно трубы, прокатилась над морем судорожная барабанная дробь. Полуголые корабельщики с криками принялись выбирать якорные канаты. Зашевелились длинные весла триер. Патриций Феофан, друнгарий флота, попытался преградить дорогу русскому клину. Но было уже поздно. Цепь триер так и не сомкнулась перед стремительно набегавшими русскими ладьями. Гребцы на княжеской ладье ожесточенно рвали весла, обливаясь лотом под бычьими шкурами, надсадно всхрапывая. Навстречу быстро катились высокие    носы триер, угрожающе   торчали   из воды   бивни   таранов. Кормчий направил княжескую ладью в свободное   пространство между двумя триерами.

Застучали по бортам греческие стрелы. Потоки жидкого пламени брызнули с палубы ближней триеры, огненными ручейками поползли но мокрым шкурам; скатываясь в воду, греческий огонь продолжал гореть, и казалось, что ладья плывет по сплошному огню. Тяжко ударила в корму каменная глыба, пущенная греческой катапультой.

Дым, шипенье пара, крики и стоны раненых, треск сокрушаемого ударами дерева...

И вдруг тишина. Княжеская ладья прорвалась через цепь греческих кораблей. Впереди был простор Русского моря. Гребцы налегали на весла, дружинники срывали и бросали в воду дымящиеся клочки бычьих шкур. Затихал, удаляясь, грохот битвы.

Князь Игорь стоял на корме, силясь рассмотреть в дыму, чем закончилось сражение. Следом за ним прорвалось не более десятка ладей, а остальные погибали в кольце триер. Воины с тонущих ладой кидались в воду, плыли среди потоков пламени, тонули. Немногих счастливцев, сумевших добраться до берега, встречали копья ката-фрактов. Ладейный флот погибал на глазах, и ничем нельзя было помочь ему. Бывает ли более горькое зрелнще для предводителя войска?

Еще несколько ладей вырвалось из смертельного кольца но мелководью. Следом за ними поехали берегом гр«-чоские всадники, изредка пуская стрелы.

— Раньше нас будут в Киеве', — проговорил Игорь, указав на эти ладьи. — Если доплывут...

Друнгарий флота Феофан не преследовал беглецов. Может быть, он не надеялся догнать быстроходные русские ладьи, а может, не пожелал утруждать гребцов. Да и то верно: кому страшны брызги разбившейся о камни волны?

Чтобы избежать встречи с кораблями херсонского

стратига, которые могли подстерегать возвращавшиеся

ладьи возле устья Днепра, князь Игорь приказал корм

чим плыть прямо через море к Босфору Киммерийско

му. Этот кружный путь надолго отсрочил его возвраще

ние в Киев.

За окнами тихо шелестели листвой березы.

Ольга любила это чистое дерево и велела посадить березы на своем вышгородском дворе. Березы оставались для Ольги сладким воспоминанием детства. Где-то во Пскове осталась ее березка, посаженная отцом в день рождения дочери. Какая она теперь? Поди, выросла вровень с крышей, как эти, вышгородские? Помнится, батюшка ласково поглаживал теплой ладонью белую головку дочери и приговаривал: «Моя березка...» Каким бесконечно далеким стало то время!

Ольга перегнулась через подоконник, растерла пальцами березовый листик и разочарованно вздохнула. Листик был не зелено-клейким, исходящим свежей влагой, как в прохладном Пскове, а ломким, тронутым желтизной. Видно, высушили вышгородскую березу знойные ветры из печенежских степей, исхлестал своими колкими струями днепровский песок. Не так ли высохла и очерствела душа самой Ольги, в которой увядали живительные побеги теплых человеческих чувств, уступая место властолюбию? Дорогой оказывалась расплата за вознесенье на немыслимую высоту...

 

Заметив удивленно-почтительные взгляды бояр Асму-да, Вуефаста и Искусеви, княгиня Ольга выпустила из пальцев искрошившийся березовый листик, презрительно поджала губы. Давно уже минули времена, когда боярин Асмуд надоедал юной, княгине своими советами и наставлениями, а боярин Вуефаст хвастался былыми подвигами и украдкой жаловался приятелям, что, дескать, обидол его князь Игорь, когда отослал со своего большого двора на двор малый, выштородский. Теперь оба гордились славой Ольгиных бояр, были преданными и послушными слугами. А о чудине Искусеви и говорить исчого: ни безвестности подняла его княгиня Ольга, от простого воя до знатного мужа. Смирно стояли бояре у порога, ожидая, когда к ним обратится княгиня.

Еще вчера приехал в Вышгород сотник Слеш,, возглавивший прорыв немногих уцелевших ладей вдолг. болгарского берега. Однако Ольга не пожелала тогда говорить с ним и отослала к боярам. Пусть Асмуд, Вуефаст и Искусеви сами расспросят вестника несчастья, а утром, когда улягутся первые волнения и отстоится правда, расскажут ей...

Но и теперь рассказ бояр был страшен. Погибли ладьи, погибло войско, а о самом князе не было никаких вестей. Сумеет ли Игорь доплыть через коварное море до Босфора Киммерийского? А если доплывет, то пройдет ли благополучно через печенежские степи? Как воспримут соседние правители весть о гибели войска и о долгом отсутствии князя? Не нападут ли на обезратев-ший Киев?

Впервые Ольге приходилось думать о защите рубежей одной, без Игоря, и она с гордостью почувствовала, что способна и на это совсем неженское дело, что нити, которые протянулись от ее вышгородского дворца к киевским старейшинам,- к старцам градских иных земель, к сельским мирам и подвластным племенам, достаточно крепки и надежны — потянуть за эти нити, и зашевелится Русь, начнут стекаться к Выглгороду вой, и послушные ее воле воеводы поведут могучие рати на врага.

Медленно, почти незаметно не только для других людей, но и для самой Ольги накапливалась власть; везде появились верные, лично от нее зависимые люди; щедрость Ольги оборачивалась благодарной преданностью избранных и завистливым желанием остальных людей стать поближе к княгине. Так длилось годами, чтобы в опасные осенние дни 941 года обратиться в подлинную власть над Русью. И Ольга чувствовала в руках эту власть, и бросала короткие, повелительные, непререкаемые слова:

— Асмуду собрать воев. Пусть сходятся к Вышгоро-ду и Витичеву, садятся до поры в воинские станы, Искусеви готовить ладейную рать, идти на низ Днепра. Bye-фасту ставить крепкие заставы от печенегов. Да дошлите гонца в Киев, чтобы люди крепили стены и собирали осадный запас. И без промедления! Без промедления!

Бояре разом поклонились и торопливо затопали к двери, как будто их сегодняшнее поспешание могло ускорить многотрудные и вовсе не однодневные дела, пору-чвпные княгиней Ольгой. Поспешание являло их усердие, не более того, но Ольга довольно улыбнулась. Усердие — залог успеха любого деда...

В гридницу несмело заглянул Добрыня, служивший Ольге на почетном месте княжеского стража-придвёрни-ка. Ольга, несмотря на заботы, улыбнулась Добрыне приветливо.

—        Поди позови сотника, что прибежал с моря...

Сотник Свень успел помыться в бане, отоспаться, переодеться в нарядное и чистое. Но куда спрячешь исхудавшее лицо, выпирающие скулы, дрожащие пальцы? Вест-нмк несчастья — иным он и не мог быть...

—        О том, как бились пёшцы, знаю, — медленно заго

ворила Ольга. —- И о ладейной рати тоже знаю. Скажи

мно, муж, что поразило тебя в этих битвах? Что подло

мило дух?

Свень, облизывая кончиком языка потрескавшиеся сухие губы, без раздумий ответил:

—        Греческий огонь! Будто молнию небесную имеют у

себя греки и, пуская ее, пожгли нас. Оттого и одолели

ОНЕ, а бились мы сильно...

Сказал и умолк, глядя на Ольгу преданными глазами. Ольга не спросила больше ничего, хотя могла бы и спро-сжть и возразить. Не только в греческом огне дело, но и в многолюдности войска. У императора Романа, как говорили знающие люди, сто двадцать тысяч воинов, а у князя Игоря столько не было. У императора в войске одни опытные ратоборцы, а у князя Игоря вместе с дружиной пошли БОЯМИ горожане и смерды. Греки давили панцирной конницей, а воины Игоря сражались пешими. Бее это было так. Но Ольга все же чувствовала, что Свень сказал что-то самое главное, объясняющее коренные причины. Греческий огонь не только опалил русский строй на суше и пожег ладьи, но и поразил дух войска устрашающей неожиданностью, Удивить — значит победить!

Этот завет княгиня Ольга спустя много лет передаст своему сыну Святославу, и тот сам будет удивлять и побеждать врагов неожиданными решениями...

Вопреки ожиданиям конец лета и осень прошли спокойно. Не ратными были соседи, с закатной стороны, венгры и поляки. Херсонский стратиг не посылал воинские триеры в устье Днепра. Печенеги, как всегда, осенью откочевали к морю, на теплые пастбища. И княгиня Ольга велела отпустить воев из Вышгорода и Витичева по деревням. Княжие мужи начали готовить дружины для зимнего полюдья. Нарушенная морским походом жизнь возвращалась на круги своя...

Обходным путем по Сурожскому морю \ Дону, Север-скому Донцу и Сейму возвратился князь Игорь. Невеселым было это возвращение. Немногие дружинники ивой уцелели, и великий плач стоял тогда в Киеве и в иных градах русских,

Потсстный пир возвратившегося князя походил больше на тризну. Игорь сидел тихий, печальный, весь какой-то поникший, постаревший до неузнаваемости. Густо серебрилась в бороде новая седина, а на голове волосы стали совсем белыми. Старик стариком, да-жо багряный княжеский плащ его не красил. Наверно, с того дня киевляне и стали называть своего князя Игорем Старым...

После пира князь с немногими, самыми ближними, боярами уехал в Вышгород, к жене Ольге. Надломленный поражением, Игорь искал женской ласки и сочувствия. Искал и нашел так необходимое ому человеческое тепло. Ольга приняла его в свое растопленное жалостью, еще не изведавшее подлинной любви сердце.

Неистребимо вечное женское начало даже в повелительнице, поднимается оно над прошлыми обидами и даже над рассудком, преображая все вокруг. Первой весной стала для Ольги та хмурая вышгородская осень...

И, как плод запоздалой супружеской любви, на макушке следующего, 942 лета, посередине щедрого на солнце и грозы июля, месяца-сенозорника, месяца-страдника, родился княжич Святослав. С него начал отсчитывать дни своей непродолжительной, но яркой жизни великий воитель земли Русской, князь-витязь Святослав!

Годы младенчества Святослава проходили для князя Игоря и княгини Ольги в неустанных трудах и заботах. После неудачного царьградского похода поломались приимчиые отношения с Византией. Русские купцы, приплывшие следующим летом в Царьград на ладьях-однодеревках, терпели всяческие притеснения и обиды, горько жаловались на греков, и мало находилось потом желающих совершать это нелегкое путешествие. На княжеском дворо и в селах копились нераспроданные запасы меда, носка; мехов и других товаров, которые раньше без промедления поглощал ненасытный царьградский рынок. Херсонский стратиг подзуживал против Киева печенежских кия-зей, и их хищные орды все чаще стали появляться в пограничных землях. Конные дружины отгоняли печенегов лрочь, но они нападали в другом месте, и набегам не было конца. Каждому было ясно, что корень в здоумьштяе-ниях греков, что печенежские сабли куплены на вмзай-тяйское золото. Выход был единственный: еще раз пробовать воевать Царьград...

Перед зимним полюдьем князь Игорь сказал:

— Буду собирать меньше дани, чем в прошлые годы, но накажу старейшинам готовить воев к войне. Нового царьградского похода не миновать!

И Ольга на этот раз согласилась с мужем.

В|н-мн подтвердило справедливость решенного. Новый царьградский поход действительно был необходимостью. Но о честолюбии и не о мести за поражение шла речь, но о благоденствии Руси. Воедино сошлись мысли Игоря и Ольги, и потянулись месяцы и годы совместных трудов. Светлое время, которое Ольга вспоминала потом с сожалением и грустью...

Воевода Свенельд тто воле князя отправился к варяжским ярлам — нанимать дружину. На ладьи погрузили меха, драгоценности, дорогое оружие, цветастые заморские ткани — Ольга не жалела добра. С варягами следовало быть щедрыми. Только щедрость могла обеспечить верность этих жадных искателей чужих богатств.

Свенельд возвратился с клятвенными заверениями варяжских ярлов и конунга Хельгу явиться с войском по первому зову князя Игоря.

 

Сорок кочевых племен печенегов делились на восемь колен, во главе которых стояли князья, именуемые также ханами. Четыре колена печенегов — Кварщшур, Сиру-калпеи, Бороталмат и Вулацоспон — кочевали в степях по левую руку от Днепра, а другие четыре колена — Гиазизопоп, Гилы, Харовои и Явдиертим — по правую руку. Великие князья первых четырех колея печенегов, связанные с Херсоном ежегодной взаимовыгодной торговлей и ублаготворенные богатыми дарами, уклонились от похода, зато остальные вожди приняли послов князя Игоря, взяли предложенное серебро и меха и сами отослали в Киев знатных заложников в обеспечение верности князю руссов. Кочевья в степях между Днепром и Дунаем начали готовиться к большой войне. Гошщ князя Игоря могли теперь безбоязненно проезжать через Дикое Поло: их встречали как друзей и союзников.

Трудно было переоценить важность временного союза с печенегами: наемная конница восполняла недостаток в конных дружинниках, так заботивший князя Игоря. В далъпем походе конница незаменима...

Весной 943 года огромное войско выступило в поход. Дружина князя Игоря и часть воев спустились в ладьях по Днепру, а остальные пошли к Дунаю через степи; по пути к ним присоединялись орды печенегов, и странно было видеть в одном ратном строю извечных врагов — смерда-пахаря, сменившего плуг и подсечный топор на копье, и кочевника-печенега.

Простое перечисление народов и племен, принявших участие в этом походе, было способно устрашить любого: поляне, словены, кривили, тиверцы, варяги, печенега...

Снова херсонский стратиг погнал в Константинополь быстроходную тахидрому с тревожной вестью: «Вот идут руссы, без числа кораблей их, покрыли море корабли!» Гонцы болгарских боляр дополняли: «И сушей идут руссы, наняли с собой печенегов, нет им числа!»

Но ратж князя Игоря дошли на этот раз только до Дуная. Император Роман дрогнул перед неисчислимым множеством варваров, прислал к князю Игорю вельмож с предложением мира: «Не ходи, но возьми дань, которую брал князь Олег, и прибавлю я еще к той дани!»

Одновременно другие послы императора поехали к печенежским вождям, повезли ткани-паволоки, золото и арабских скакунов, дорогое оружие, и тоже предложили

В большом шатре, поставленном па одном из островов дунайской дельты, собралась на совет старшая дружина князя Игоря: бояре, воеводы, княжие м;ужи. Предстояло обсудить великое решение — продолжать поход или коз-вращаться, удовлетворившись прежней данью и заворс-пкями императора Романа в будущей дружбе?..

Бояре и воеводы были на этот раз единодушны: «Если так говорит царь, то чего нам еще нужно — не бившись, взять золото и серебро и паволоки? Разве знает кто, кому одолеть: нам ли, грекам ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской — всем общая смерть!»

Видпо, живы еще были у бояр страишые воспоминания об огненном бое, о тяжелых жертвах прошлого похода, и не захотели они испытывать судьбу и воинское счастье. Да и сам Игорь не забыл босфорского поражения. Согласился с дружиной:

—        Быть по-вашему! Если греки дадут золото и тка

ни на всех воинов, какие есть в ладьях и в пешей рати,

объявим мир!

Сотник Свень сбегал на берег, к греческим послам, терпеливо ожидавшим решения совета у своей раз-украпп1.иной триеры, и скоро вернулся с ответом: «Согласны!»

Кояро и княжие мужи шумяо вывалились из шатра: оживленные, довольные завершенным делом. Опасный поход оборачивался приятным путешествием но спокойному теплому морю. Как тут было не радоваться?

Только Свенельд с сомнением покачивал годовой:

—        Выйти в поход трудно, но и из похода выйти тоже

нелегко...

Князь Игорь оценил мудрость этих слов, когда вечером в" его шатер неожиданно пришли конунг Хельгу и ярлы — предводители варяжских дружин.

Конунг Хельгу, высокий, багроволицый, в боевом панцире из толстой кожи, обшитом позолоченными бляхами, начал недовольно:

—- Ты, кпяже, позвал пас па войну, а сам заключил мир. Серебро и меха, которые привезли твои послы, лишь залог, но не добыча. Наши люди по могут возвратиться в свои фьорды с пустыми руками!

Ярлы поддержали своего вождя:

—        Стыдно викингам возвращаться без добычи... Даже

дети будут смеяться над викингами... Обратного пути нет...

—        Если, кпяже, сам но хочешь идти дальше, отпусти

нас одних. Мы сами возьмем достойную добычу!

И ярлы снова поддержали его:

—        Возьмем... Не впервой викингам на немногих ко

раблях брать мечом обширные страны   и богатые   го-

Кпязь Игорь задумался. Ссориться с варягами опасно, их немало в войске, да и молва о том, что он, киевский князь, нарушает свое обещание вознаградить воинов греческой добычей, может сильно повредить в будущем. Кто ему поверит, если снова придется нанимать войско? Но и отпускать Хельгу с его волками-ярлами в греческую землю нельзя. Император обвинит Русь в вероломстве и откажется от мира. Но как уговорить варягов? Им-то ведь все равно, в мире или в войне останется Русь!..

Игорь вопросительно посмотрел на Свенельда, от которого привык выслушивать разумные советы. А Све-нельд будто только ждал этого, приблизился к князю, горячо зашептал в ухо:

—        Добычу можно искать не только в Царьграде. На

Хвалынском море ' тоже есть богатые города. Отошли ту

да варягов. Если надобно, я сам с   ними   пойду. Тогда

Хельгу поверит в наше чистосердечие...

Князь Игорь сразу оценил мудрость воеводы. Варяжские наемные дружины нельзя держать в бездействии, иначе они, как саранча, пожрут нивы своего нанимателя. А до Хвалынском моря далеко, путь туда опасеи из-за хазар и других воинственных народов. Долгим ° будет поход конунга Хельгу. А может, и безвозвратным...

Благодарно кивнув Свенельду, князь Игорь обратился к варяжскому конунгу — сердито, будто бы даже с обидой на его горячность и несправедливые упреки:

—        Напрасно ты подумал, конунг, что ваши мечи бу

дут ржаветь в ножнах. Пойдешь с судовой ратыо на Хва-

льшекое море. Дам тебе ладьи, и припасы, и оружие и во-

ев отпущу, кто пожелает идти с тобой. С греческим же ца

рем у меня мир нерушим!

Конунг Хельгу пошептался со своими ярлами и согласился. Но поставил два условия. Пусть-де Игорь договорится с греками, чтобы те беспрепятственно пропустили его войско через Босфор Киммерийский. И еще пусть с ним вместе будет в походе кто-нибудь из знатных княжеских мужей, чтобы все видели: не от себя воюет конунг, но от князя Игоря.

Игорь указал рукой на Свенельда:

— Он пойдет. Отрываю от сердца своего.

Хельгу поклонился, удовлетворенный...

Через несколько дней ладьи Хельгу и Свенелъда покинули дунайское устье. К варягам присоединилось не-1 мало дружинников и воев, решивших искать счастья и добычи в дальних краях. Греческие послы не только пообещали пропустить ладьи через море, но и разрешили находить по пути в порты Таврики за водой и съестными припасами.

Когда ладьи скрылись за горизонтом, Игорь вздохнул

с облегчением. Разве мог тогда князь знать, что в Хва

лынском походе завяжется первый узелок древлянской

трагедии, погубившей его?

А пока на смену военным заботам пришли заботы мирные, посольские, требовавшие по стремительности и безрассудной храбрости, но мудрого терпения и предусмотрительности, Война венчается добрым миром, а недобрый мир порождает новую войну. Но новой войны не хотели ни русские, ни греки и потому единодушно приступили к строению мира.

В Киев без обычной пышности приехало немногочисленное греческое посольство — обговорить предварительные условия мира. Посольство возглавлял патриций Феофан, три года назад погубивший своими огненными триерами русский флот у Босфора. Феофан был живым напоминанием об опасностях, которые подстерегают руссов в случае нового похода. Намек императора Романа был понятен: Византия не боится войны, хоть и стремится к миру. Но и Русь тоже не хотела воевать. С кем было воевать, если лучшая часть войска уплыла на Хвалынское море, а вби разошлись по своим землям?

К тому же греческие послы не требовали ничего обидного и невозможного. Патриций Феофан был согласен подтвердить прежний, еще со времепи Олега Вещего, торговый договор, только просил, чтобы руссы не воевали херсонскую сторону и ее города, не мешали херсонцам ловить рыбу в устье Днепра, но сами бы защищали  их

от возможных набегов печенегов, черных болгар и хазар. Доверенные мужи князя Игоря тоже не упорствовали. Переговоры шли успешно.

Перед отъездом греческие послы изъявили желание, чтобы князь Игорь самолично подтвердил хартию о ми-, ро. В посольской горнице киевского дворца по этому случаю собрались немногие избранные люди: сам Игорь, княгиня Ольга, бояре, которые должны поехать вместе с послами в Царьград. Ох князя Игоря был назначен послом боярин Ивор, от княгини Ольги — Искусеви, от кпя-жлча Святослава — Вуефаст. И от других князей и княгинь русских тоже были послы; Слуда, Улеб, Каницар.

Имена эти навечно сохранила русская летопись...

Кормилецi Асмуд вынес на руках княжича Святослава.

Малолетний княжич был в полном княжеском одеянии: в багряном плаще-корзно, в круглой шапке с опушкой из горностая, в красных сафьяновых сапожках; на шее мальчика тускло поблескивала золотая цепь — знак высшего достоинства, к наборному серебряному поясу подвешен прямой меч. Все было точпо таким же, как у самого князя Игоря, но крошечным, будто игрушечным, — кшшшчу Святославу пошел лшнь третий год...

Греческие послы многозначительно переглянулись. Им ли, познавшим кровавые интриги императорского двора, было не знать, что законный и притом единственный наследник означает устойчивость государственного порядка? Принимая послов вместе с сыном и намеренно обрядив мальчика в полное княжеское одеяние, Игорь явно подчеркивал, что ему есть кому передать власть, что на Руси не предвидится губительной внутренней смуты...

Еще раз переглянулись греческие послы, когда князь Игорь объявил имена своих послов к императору. От малолетнего княжича был назначен отдельный посол, и назван был сразу за послом самого князя. Князь Игорь как бы указывал место княжича: рядом с собой.

Обратили внимание греческие послы, и на княгиню Ольгу.

Жены и любовницы императоров неоднократно царствовали в Византии и над своими мужьями, и над всей империей, проливая крови больше, чем самые свирепые полководцы. Но всему было видно, что киевская княгиня относилась к таким властным женам, и, наверное, не сяучайио киязь Игорь то и дело оглядывался на нее, будто ища одобрения своим словам. К тому же киевский киязь уже стар, а княгиня в самом расцвете женской силы...

Патриций Феофан слушал князя невнимательно. Каждое слово хартии было ему знакомо по прежнему сидению с русскими посольскими вельможами. Теперь патриций внимательно присматривался к княжеской семье, пытаясь разгадать, почему хмурится старый князь; какие мысли скрываются за чистым, без морщин, белым лбом русской княгини; чего можно ждать в будущем от 'ааследяика киевского престола — вот от этого мальчика, смирно сидевшего на руках у бородатого воина, судя по обличью — варяга...

На вид княжич был здоров, крепок, несуетлив, глаза спокойные, и в них уже читалась гордая уверенность, свойственная прирожденным властелинам.

Да, много любопытного и многозначительного подметил патриций Феофан. Будет о чем рассказывать по возвращении императору Ромапу...

С того времени рядом с именем князя Игоря будут произноситься тта императорском совете в Константинополе шшыо имена  кпягтши Ольги и княжича Святослава. Ненедомо для себя самого, мальчик Святослав ужо вышел па открытую сцену мировой истории, сам факт его существования уже будет учитываться соседями Руси в сложной политической игре. Наследник киевского престола!..

Но вот прочитаны и одобрены все статьи хартии. Князь Игорь заканчивал прием послов торжественными словами:

— ...посылаю мужей своих к Роману, Константину и Стефану, великим царям греческим ', чтобы возобновить старый мир и заключить союз с царями и со всеми людьми греческими на все годы, пока сияет солнце и весь мир стоит. А кто из русской стороны замыслит нарушить мир, то пусть не имеют помощи от бога Перуна, да не защитятся они собственными щитами, да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, да будут потом рабами во всю свою загробную жизнь!

Напутствуемые этой клятвой, греческие и русские послы вместе покинули горницу. «Какие страшные кары обрушит на греков за вероломство киевский князь, если на

своих людей он готов возложить земное и небесное проклятие?! — думал патриций Феофан. — Нужно посоветовать императору осторожность, хотя бы па первое время, пока руссы будут особенно бдительно следить за соблюдением договора...»

У порога Феофан обернулся и еще раз окинул взглядом княжеское семейство. И снова ого удивили холодные, не по-детски серьезные глаза Святослава. Почудилось что-то знакомое, уже увиденное...

Медленно спускаясь по ступеням парадного крыльца, Феофан наконец догадался: точно такие же холодные синие глаза были у княгини Ольги...

Посольства возвратились в Киев в середине зимы. Император Роман одобрил все статьи договора и велел написать их на двух хартиях, одна из которых была скреплена крестом и его царским именем, а другая — именами русских послов, и поклялся истинно соблюдать то, что в хартиях написано.

Снова патриций Феофан стоял в посольской горнице перед князем .Игорем, выслушивал вопросы и давал на них ответы от имени императора Романа.

—        Скажи, что приказал передать царь?

—        Император Роман, обрадованный миром,    хочет иметь дружбу и любовь с князем руссов. Твои послы приводили к присяге императора, а пас прислали привести к присяге Русь.

И сказал на это князь Игорь:

—        Да будет так...

На следующее утро князь Игорь и княжич Святослав, бояре и мужи старейшей дружины, старцы градские и прочие лепшие люди пришли вместе с греческими послами на капище,, к идолу Перуна.

. На святилище горел ровным, почти бездымным пламенем жертвенный костер. Князь Игорь положил на землю обнаженный меч и щит. Следом за ними сложили на землю оружие все мужи. И княжич Святослав опустил свой маленький меч рядом с длинным отцовским мечом, повторил вместе со всеми священные слова клятвы.

Волхвы окропили оружие кровью жертвенных животных. Алыми бусинками рассыпались по светлому железу кровяные брызги.

Это была первая кровь на мече княжича Святослава...

Как будто благословляя священную клятву, сквозь свиицово-низкие облака проглянуло солнце, раздвинуло до бесконечности снежную равнину за Днепром, выцветило в яркие краски зубчатую стену Великого бора. Ослепительно вспыхнула позолота на лике Перуна.

Волхвы восславили богов, подаривших людям благоприятный знак.

Потом князь и Святослав посетили церковь святого Ильи, что стояла над ручьем в конце Пасьшчей беседы, чтобы своим присутствием скрепить клятву христиан — варягов, хазар и иных пришлых воинов, которых было немало в дружине. Среди своих дружинников тоже оказались христиане, до времени таившиеся.

Темные лики греческих богов сурово глядели на притихшего Святослава. Униженно склоняя простоволосые головы, христиане-дружинники целовали большой серебряный крест, который им протягивал тучный муж в черном одеянии — христианский волхв Григорий.

В храме было сумрачно, тесно, смрадно от горящих свечей и ладана. После озаренного солнцем капища христианский храм показался Святославу черной мрачной пещерой.

Это детское впечатление — разительный контраст между просторным псбом над идолом ссроброликого Перуна и могильной теснотой дома христианского бога — преследовало Святослава долгие годы, превращаясь в стойкое неприятие греческой веры, которая, как ему казалось, была такой же стесняющей чувства человека, как киевский храм святого Ильи...

Отбыли из Киева греческие послы, задаренные сверх всякой меры медами, воском, мехами, рабами. «Строение мира» было завершено.

А вскоре и сам Игорь отъехал из Киева на полюдье, запоздав из-за переговоров с греками против обычного срока на три месяца. Уезжая, строго наказал прислать гонца, если будут какие-нибудь вести с Хвалынского моря, от Хельгу и Свеиельда.

Свенельд возвратился спустя много месяцев, неслыханно обогащенный хвалынской добычей. Но обретенное в походе богатство не принесло счастья Киеву...

Возвращение в Киев дружины Свенельда осталось в детской памяти Святослава чем-то праздничным, многокрасочным, шумным. Пение больших медных труб... Приветственные крики горожан... Шествия нарядных, всадников по улицам,.. Заздравные чаши на нечестных пирах...

Поединки богатырей перед красным крыльцом княжеского дворца...   Славословия гусляров подвигам воинов Све-

И подарки Свеиелъда. Много подарков! Отдельно — князю Игорю, отдельно — княгине Ольге, отдельно — княжичу Святославу. И каждый подарок — драгоценная редкость.

Княжичу Святославу Свепельд преподнес искусно вырезанные из кости фигурки воинов, зубчатых башен, лошадей, диковинных зверей с хвостом вместо носа — заморскую игру. Когда фигурки передвигали по доске, расчерченной белыми и черными квадратами, под доской начинали звенеть маленькие серебряные колокольчики. А еще Свенельд привез дружинные доспехи, будто нарочно изготовленные для мальчика. Святославу они пришлись ваору, и он гордо расхаживал в позолоченной кольчуге и круглом шлемо с перьями. Л еще Свенельд подарил княжичу маленькую лошадку с длинными, торчащими вверх ушами.

После таких радостей казалась непонятной хмурая озабоченность отца, его длинные ночные разговоры с матерью в тишине ложницы. Сквозь сои Святослав слышал тревожившие его слова: «Не к добру... Недовольны в дружине... Вознесся без меры Свепельд...»

Святослав недоумевал. Как можно говорить плохое о таком щедром, таком веселом, таком нарядном человеке, как Свенельд?!

Откуда было знать мальчику, что Свепольд привез в Киев не только дорогие подарки, но и опаспыо заботы?

Дружинники князя Игоря и княгини Ольги с завистью смотрели на внезапно обогатившихся лоштов Спснелъда. Чужое, крикливо выставленное напоказ, казавшееся несметным богатство возбуждало недобрые чувства. Бояре и мужи старшей дружины роптали открыто, упрекали князя: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги!» Настойчиво советовали: «Пойдем, княже, с нами за данью, да и ты добудешь и мы!»

Князь Игорь отставил Свенельда от древлянской дани и осенью сам пошел с дружиной в Древлянскую землю. Он собирал прежнюю условленную дань, да еще прибавил новую, много больше прежней. Древляне, устрашенные копьями многочисленной княжеской дружины, без спора отдали обе дани...

На исходе зимы 945 года из Древлянской земли потянулись к Киеву обозы с медом, воском, мехами, зерном. Большие были обозы. Если вытянуть их по одной дороге, то они, пожалуй, покрыли бы все расстояние от Киева до. Искоростеня, стольного города древлянского князя Мала.

Но Игорю и этой тяжелой дани показалось недостаточно. Великолепие Свенельдрвой добычи неотступпо стояло перед глазами. «Если хитрые древляне нагали меха, мед и прочее добро для второй дани, — прикидывал князь Игорь, — то почему бы не собрать с них третью дань? Древляне обросли густой шерстью, яко овцы, пока Свенельд обретался за морями. Самое время состричь!»

Игорь собрал своих мужей и объявил властно, как о давно решенном:

—        Идите с данью домой, а я вернусь к древлянам и

возьму еще.

Недоуменно и встревоженно переглянулись мужи. Кня:и. ятю нарушал древние обычаи. По перечить пе осмелились. Только любимец князя боярин Ивор попытался было предостеречь от неразумного шага, но Игорь гневно оборвал его:

—        Прочь с глаз моих! Трусливых да опасливых не дер

жу возле себя! Пусть все про то знают!

И пошел Ивор, опустив голову, к своему коню, а вслед ему не то сочувственно, не то насмешливо смотрели мужи, бывшие побратимы и товарищи по дружине...

...Какими причудливыми ш обманчивыми оказываются порой изгибы жизни!

Униженный и раздавленный оскорбительными словами киязя, боярин Ивор думал, что он уходит жалким изгнанником, расставаясь с властью, с богатством, с почетом княжеского мужа. А па самом деле он уходил от собственной смерти...

Не успел князь Игорь с небольшой дружиной отделиться от остального войска и снова выехать на древлянскую дорогу, как древлянские охотники, провожавшие обозы с данью до рубежей своей земли, побежали через леса, по известным лишь местным жителям звериным тронам к князю Малу.

Коротким и единодушным было решение древлянских старейшин: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его. Так и князь Игорь:   если не убьем его, то всех нас погубит!»

Со всех сторон стекались к Искоростеню охотники я звероловы, вооруженные, как для охоты на медведей, рогатинами с тяжелыми железными наконечниками и топорами, В колчанах угрожающе поскрипывали длинные боевые стрелы...

Крупными хлопьями падал снег, белым саваном ложился па конские крупы, на теплые суконные допоны, на воротники овчинных полушубков и меховые гяапктг дружинников; холодящие железные доспехи по зимнему временя везли в переметных сумах. Все вокруг стало белым-белым: и земля и небо. В молочной снежной бе ли л по белые всадники скользили, как призрачные тени.

Вечером дружина князя Игоря выехала из леса к реке Уж.

Копыта коней, легко пробивая мягкий снежный покров, весело застучали по речному ль/су.

Берега медленно поднимались, сдвигались все ближе и ближе, а впереди, там, где река пробила узкий проход сквозь скальную гряду, замаячили черные стены и башня Искоростеня.

Князь Игорь невольно пришпорил коня. Быстрей! Быстрей! Туда, где иззябших и усталых всадников ожидало благотворное тепло человеческого жилья, треск березовых поленьев под медными котлами с кипящим варевом, покорное гостеприимство древлянского князя Мала...

А береговые обрывы по сторонам поднимались все выше и выше, ж полоска мутного неба между ними казалась не шире киевской улицы...

Неожиданными и до нелепости неуместными показались Игорю тревожные выкрики передовых дружинников. Он приподнялся на стременах, глянул из-под ладони. Перегораживая реку от берега до берега, чернел впереди завал из могучих сосновых стволов; ветви перепутались, образовав непреодолимую стену. Дружинники сгрудились возле завала, проклиная лукавство древлян. Гридня мо-яодгаей дружины спешивались, рубили топорами пружинившие колючие ветки.

Князь Игорь устало откипулся в седле, прикрыл глаза.

На многие часы было здесь работы. Мужи-дружинники к

мечу привычны, а не к топору. А рабы и смерды, сопро

вождавшие обоз, непредусмотрительно отпущены в Киев. .

Но кто мог знать, что князь Мал осмелится загораживаться завалами?!

Раздался леденящий душу свист.

Над обрывами поднялись цепи дучтшков в волчьих шапках.

Взвизгнули стрелы, косым ливнем хлынули вниз — туда, где в снежной круговерти суетились у завала дружинники князя Игоря.

Падали на речной лед кони и люди.

Дружинники отчаянно рвали щиты, привязанные к седлам, но сыромятные ремни не поддавались, затягивались в неразвязные узлы, и длинные древлянские стрелы вонзались в не защищенные доспехами груди, бока, спины, бедра. Многие пали, так и не успев обнажить мечи, ые сумев понять, откуда поразила их смертоносная стрела. Казалось, само небо разверзлось над головой и пролилось ливнем стрел...

А с обрывов с ревом, свистом, визгом, устрашающими воплями уже катились вместе с лавинами снега древлян-кие воины.

А крупный снег все падал и падал на лед реки Уж, словно торопился схоронить от людских глаз следы неравной схватки...

Не скоро узнали в Киеве о гибели князя Игоря — вся его дружина полегла, и некому было доставить весть.

Впоследствии князю Святославу не единожды привелось слушать сказания о трагедии в древлянских лесах, о не женском мужестве и хитрости Ольги, о ее мести князю Малу и всем древлянам. Эти сказания год от года обрастали новыми красочными подробностями, я уже нельзя было понять, где правда, а где — красивый вымысел.

Сравнивая потом сказания с теми немногими явными былями, которые врезались в его детскую память, кпязь Святослав с сомнением покачивал головой. Горестный плач по убитому князю Игорю он запомнил. И древлянских послов тоже запомнил, потому что необычными показались мальчику люди в лохматых шапках, с большими желтыми бляхами на длиннополых кожаных кафтанах, громкоголосые и неуклюжие. Запомнились презрительные, недоброжелательные взгляды, которые они кидали на него, княжича, обычно окруженного лаской и подчеркнутой почтительностью людей. Святославу было одновременно и страшно и обидно, и он сжимал дрожавшими пальцами рукоятку своего маленького меча. Кто-то из послов отчетливо прознес: «Волчонок!» Недовольно загудели киевские бояре и мужи, но Ольга смирила их строгим взглядом и продолжала говорить с послами князя Мала доброжелательно, как будто не слышала обидного слова...

А вот как древлянских послов закапывали живыми в землю и жгли в огне, Святослав не мог припомнить, как ни старался. Отроки пробегали по гриднице с обнаженными мечами — ото было. И шум был железнозвонкий на дворе, будто бились две рати. Но когда княжич Святослав подбежал к оконцу, только какие-то пыльные, неузнаваемые тела лежали посередине двора в кольце дружинников. Может, это и были древлянские послы? И на тризне по отцу не был Святослав. Кормилец Лсмуд после рассказывал, что княгиня Ольга ходила с отроками в Древлянскую землю и многих древлян побила, мстя за мужа своего. Но все это миновало княжича Святослава. Видно, щадила его мать, не пожелала приобщать к кровавой мести.

И еще запомнилось княжичу Святославу, как гордо и уверенно в те дни расхаживал по диорцу воевода Све-нельд, властно хлопал дверями, покрикивал на самых уважаемых мужей, и те повиновались ему, будто князю. На совете Свенельд сидел не рядом с остальными мужами, не на боковой скамье, а в кресле — таком же, как у княгини Ольгп или у самого Святослава. Княгиня Ольга слушала длинные речи Свенельда со вниманием, ни в чем не переча варягу...

— Силу набрал Свенелъд-то, большую силу! — объяснял мальчику кормилец Асмуд. — Нет ныне в Киеве человека, равного ему!

Святослав присматривался к Свенельду, пытаясь отыскать эту самую силу, и недоумевал. Раньше Свенельд выделялся из всех своими сверкающими доспехами, высоким шлемом с перьями, драгоценными перстнями и золотой цепью на шее, а ныне был одет просто, непразднично, в суконный кафтан и боярскую шапку, будто не варяг даже, а русский муж. Почему же так слушают его и мать и другие люди?

Немало лет пройдет, прежде чем Святослав уразумеет скрытый смысл происходившего. За Свеиельдом было войско, возвратившееся с Хвалынского моря и уверовавшее в своего удачливого предводителя. За Свенельдом была огромная добыча, которая еще не до конца была растрачена на пиры и подарки и на которую можно было нанять воинов. А главной, Свенельд не имел корней в русской земле, его благополучие покоилось на близости к сильному киевскому князю. Победа древлянского вождя Мала означала для Свенельда утрату всех богатств и даже самой жизни. Поэтому княгиня Ольга могла рассчитывать на верность и усердие варяжского полководца.

В звезду Свенельда поверили бывшие Игоревы бояре и княжие мужи, гае желавшие уступать свое место у княжеского стола древлянский старейшинам. Устремления ва-ряга Свенельда и киевской старшей дружшкы слились воедино, и этот союз раздавил князя Мала.

Спешно снаряжалось войско, п в нем не было пеших— у всех воинов были копи. И оружие было хорошим и единообразным: длинные боевые копья, прямые мечи, дальнобойные луки из турьих рогов, булавы, секиры. Предводители конных дружип поклялись сложить головы за князя Святослава и княгиню Ольгу.

На макушке лета, когда просохли дороги в древлянских лесах, дружины выступили в поход. Тогда-то и пришел черед Святослава идти па настоящую войну. В глазах людей он уже был князем, наследником Игоря Старого, справедливым мстителем за смерть отца. 'Кому, как не ему, надлежало возглавить войско?

Слава Святославу, кпязю киевскому!..

Широкая поляна в окоеме елового л&са. Па невысоком кургане стоит смирный белый конь Святослава. Рядом Свенельд, кормилец Асмуд, Ивор, Слуда и другие бояре-воеводы. А вправо и влево от кургана, перо гор аживая поляну строгой железной линией, застыли окольчуженные всадники. Колыхались и шуршали золотым шитьем тяжелые полотнища воинских стягов. Нетерпеливо переступали п звенели наборной сбруей застоявшиеся кони под нарядными попонами. Покачивались над остроконечными шлемами предостерегающие жала копий. Багровыми солнцами горели на овальных щитах начищенные медные бляхи.

А впереди, за празднично-зеленой полосой непримятой травы, огромной колыхающейся толпой стояли древляне. Их было так много, что казалось — киевские дружины утонут в людской толще, как топор в темной воде омута.

Древляне разноголосо кричали, угрожающе взмахивали топорами и рогатинами, медленно надвигаясь на дружинный строй.

Святослав робко оглянулся на своего кормильца Асмуда.

Асмуд был непривычно строгим и торжественным. Е1лем из светлого железа низко надвинут на брови, на червленом щите — оскаленная львиная морда. Этот щит, трофей давнего успешного похода к туманным берегам земли саксов, кормилец берег пуще глаза, запирал на висячий замок в сундуке. Любопытному княжичу Асмуд объяснял: «Придет час, за сим щитом поведу тебя в пел-вую битву!»

Ныне этот час пришел...

—        Начинай, княже! — торжественно возгласил Асмуд. — Делай как учил тебя!

Святослав с усилием поднял тяжелое боевое кодье и кинул в сторону древлян. Копье скользнуло между ушей коня и упало на землю совсем близко, ударившись древком о копыта.

—        Князь уже начал! — закричал воевода Свенельд.

—        Князь начал! — хором подхватили другие воеводы. — Последуем, дружина, за князем!

Кони дружинников неслись по мягкой земле беззвучно, только доспехи звенели да трубы ревели победную неспю битвы. Суматошно засуетились древляне, пытаясь уклониться от разящих копий. Горестный тысячеголосый стон пронесся над поляной: дружины врезались в толпу древлян и, разрывая ее на части своими железными клиньями, погнали прочь.

Древляне откатывались, как обессилевшая волна от скалистого берега, оставляя в траве черные бугорки неподвижных тел. Дружинники преследовали их, мерно поднимая и опуская потускневшие от крови мечи.

Немногие уцелевшие древляне скрылись за стенами Искоростеня, надеясь не на свою силу, но лишь на крепость деревянных стен...

Осада Искоростеня затянулась. Из Киева приехала обеспокоенная Ольга, привела с собой пешую рать и обозы с припасами, потому что голодно стало войску в разоренной древлянской земле.

Потянулись скучные недели осадного сидения.

В окрестпостях Искоростеня горели леса. Раскаленное небо дышало дымом пожаров. Прозрачные струи реки Уж, журчавшие между каменными глыбами, не освежали тело — они сами были теплыми, как парное молоко. Тощали кони, уставшие выискивать островки сухой колкой травы среди кострищ...

В самую сушь, когда дерево стало подобно труту, к городским стенам подошли лучники Свенельда, запалили пучки просмоленной пакли, привязанной к дальнобойным стрелам, и пустили горючие стрелы на город.

Море багрового огня поднялось над Искоростенем, и не было двора, где бы не горело, и нельзя уже было тушить пожары — пылало везде. Горожане выбегали из ворот в дымящихся одеждах, падали, обессилевшие, к ногам киевских дружинников.

Многие древляне расстались тогда с жизнью, а участь уцелевших была горькой. Молодых воинов и красивых девушек княгиня Ольга отдала в рабство своим мужам, а на остальных возложила тяжкую дань. Две части древлянской дани шли в Киев, а третья в Выпггород, самой Ольге...

...Пройдет время, и сожжение Искоростеня обернется еще одной красивой легендой о хитрости княгини Ольги, будто бы попросившей у князя Мала вместо дани по три голубя и по три воробья от каждого двора, о том, как птицы с привязанными к лапкам кусочками горящего трута прилетели обратно в город и подожгли дома, клети, сараи и сеновалы своих хозяев. И Святослав, сам видевший огромное зарево над Искоростенем, поверит в эту легенду...

А княгиня Ольга с сыном и дружиной пошла дальше по Древлянской земле, принимая покорность старейшин, уе/галаклипам дашт и уроки, назначая погосты, куда древляне должны приносить меха, мед, воск, зерно, мороженое мясо и дичину перед зимним полюдьем.

Путешествие с матерью по Древлянской земле запомнилось Святославу изнурительными и однообразными переходами по лесным дорогам и болотпым гатям, комариным тонким звоном под походными шатрами, скучными переговорами матери с какими-то убогими, униженно склоненными людьми, надсадным скрипом обозных телег, тоскливыми песнями смердов. После яркого праздника битвы все это показалось Святославу буднично-серым, недостойным внимания князя-воина.

И это детское впечатление, переросшее в упрямое непринятие повседневных княжеских забот, оказалось таким же прочным и незабываемым, как разочарование в хмуром полумраке христианского храма.

 

Все это случилось в 946 году, повествование о котором летописец предварил словами, написанными с красной строки: «Начало княженья Святослава, сына Игоре-ва...», а закончил буднично-просто, лишь мимоходом упомянув имя малолетнего князя: «...и пришла Ольга в город свой Киев с сыном своим Святославом, и пробыла здесь год...»

Потом Святослав исчезает из летописей почти на десять лет. Солнце княгини Ольги безраздельно сияло над Русыо и, как молодой месяц в полуденном небе, оставался невидимым для людей подрастающий князь. Как будто вовсе не было его, всюду только Ольга, Ольга, Ольга...

Со своими ближними боярами, княжими мужами и дружинниками Ольга объезжала необъятную землю, устанавливала смердам уроки и оброки, определяла погосты.

На первый взгляд Ольга заботилась лишь о дани, как прежние князья, но ее походы не были похожи на обычные полюдья. Ольга брала на себя приглянувшиеся села и деревни,'оставляла на погостах верных мужей-дружинников, опутывая Русь сетью княжеских владений и доверенных людей. По Днепру, Десне, Мете, Луге и иным рекам протянулись княжеские села, ловища, перевеси-ща, рыбные ловли, бобровые гбны, бортпые угодья, и до них не было больше дела родовым старейшинам, по лишь управителям-тиунам самой Ольги. Не старейшины отныне властвовали над землями, но Опьгины мужи.

Княгиня Ольга протягивала   цепкие   руки   верхов-, ной власти к окраинам Руси, подбирала под себя земли, чтобы никогда больше не повторилась древлянская трагедия, чтобы племенные вожди были под   постоянным присмотром, а смерды отдавали дани без остатка...

Исподволь, изнутри, непонятная для отдельных людей, почти незаметная для целого поколения, шла перестройка Руси племенной в Русь княжескую, родовых порядков в порядки феодальные.

Из своих поездок по Руси княгиня Ольга возвращалась в Киев усталая, озабоченная делами, непонятными и чуждыми сыпу, который смотрел на мир глазами своих наставников-воинов и равнодушно внимал рассказам матери о погостах, селах, смердьей пашне, данях и уроках. Ни битв, ни подвигов, ни славной добычи заморских походов — разве это интересно?!

Не встречала Ольга понимания и в старейшей дружине. Бояре и княжие мужи привыкли от похода до похода жить в праздности, проедая добычу и собранную для них князем дань, видели свое предназначение лишь в войне. Они роптали на прижимистость Ольги, которая не баловала дружину пирами, и назидательно учили князя Святослава: «Не жалей для дружины серебра и злата. С дружиной больше богатства добудешь, а без дружины потеряешь последнее!» Они предавались приятным воспоминаниям о прежних походах, о щедрости и воинской доблести Олега Вещего и Игоря Старого, которые — не

 не давали застояться дружинным коням, а мечам заржаветь в ножнах.

Нелегко было княгине Ольге. Больше, чем злобное противление племенных вождей и старейшин, тяготило ее непонимание собственной дружяны, молчаливое неодобрение самых близких людей — Свенельда, Асмуда, Добрыни, который стал к тому времени всеми уважаемым огнищанином вышгородского двора. Неудивительно, что и сын Святослав смотрит непокорно, бряцает игрушечным мечом, спрашивает явно с чужого голоса: «Князья всегда на войну ходили, почему я не иду? Я ведь тоже князь, все так называют!»

Однако, если бы мужи только роптали да упрекали, еще полбеды. Самые нетерпеливые из них складывали к ногам княгини свои мечи, виновато кланялись и уходили из дружины. Обычай не препятствовал этому. Служба в дружине — дело добровольное, свободный муж в перерыт) между войнами полом сменить киязя. Уходили !1 поодиночке, целыми ратями, благо повому греческому царю Константину Багрянородному без конца требовались воины. Визаптийская империя поглощала всех способных носить оружие, согласных продать свою кровь за золото и нарядные одежды.

Потом до Киева доходили будоражившие завистливое воображение слухи о подвигах бывших Ольгиных дружинников и приобретенных ими на войне богатствах. Шестьсот двадцать девять русских дружинников на девяти ладьях плавали, вместе с греками на зеленый остров Крит... Русские и варяги доблестно сражались у крепости ал-Хадас с быстрыми всадниками сирийского эмира Сайв-ад-дауда... Светловолосые и голубоглазые воины в золоченых панцирях стояли в залах и галереях императорского дворца в Константинополе, и им доверяли больше, чем коренным византийцам...

Казалось, даже боги были против княгини Ольги. Зловещие идолы — громовержца Перуна, неукротимого ветряного Стрибога, пугающего своей непонятностью Симирьгла — угрюмо стояли на опустевшем капище. Если не было войны — не было и жертвенных костров, не лилась на камни горячая кровь ефящениых животных и птиц, не кружились в пляске волхвы, заклинавшие богов защитить воинов от вражеских копий и стрел. Скучно было богам, скучно было волхвам. Волхвы предупреждали, что боги недовольны тишиной...

Ольга не любила киевских богов. Они казались ей мрачными, жестокими, корыстными, отдающими милость свою зэ кровавые жертвоприношения.

На родине, во Пскове, боги были проще и понятнее. Псковичи поклонялись воде, приписывая ей живительную силу, омывали в речных водах тела свои и склады-пали у журчащих ключей скромные дары, плоды земли и леса. Поклонялись огню, очищавшему человека от дурных мыслей и прогонявшему злых духов. Почитали землю-кормилицу, первооснову всего живущего, и клялись матерью сырой землей на суде, а согрешив, просили у нее прощенья. Почитали священных животных; коня, медведя, кабана, тура, покровителя урожая — козла. Считали березу чистым и чудодейственным деревом, и девушки-певесты поверяли березе свои нехитрые тайны. Но пуще всего псковичи почитали предков, ставили для домового деда, незримо обитавшего в избе, отдельную чашу, никогда не забывая наполнить ее. Маленьким, вырезанным из березы идолам можно было пожаловаться на неудачу, попросить у них помощи. Можно было отблагодарить идолов, намазав губы маслом или медом, а можно было и наказать за упрямство — высечь прутиком или бросить под лавку в темный угол. Легко было жить с такими богами, не угнетали они человека...

Но детские боги не могли теперь помочь княгине Ольге. Они равно приветливо относились и к боярину и к смерду, а каждый мог надеяться на их милость, определяемую не знатностью и богатством человека, но лишь скромными жертвоприношениями. То языческие боги .не разделяли людей на богатых и бедных, па властелинов и рабов. Они не требовали безоговорочного подчинения младших старшим, не освящали своей божественной волей власть избранных над остальными людьми.

Но уже была в Киеве и другая вера — христианская. Эту веру проповедовал в церкви Ильи грек Григорий, и немало мужей из дружины Ольги внимало его проповедям.

Сама Ольга не ходила в церковь, однако со священником Григорием беседовала охотно и подолгу. Приятным собеседником был грек: ненавязчивым, уважительным, мягким. Разговаривая с Григорием, княгиня Ольга все-гда чувствовала свое превосходство, и это превосходство неизменно подчеркивалось медоречивым греком. «Несть власти, аще не от бога!» — повторял грек, и Ольге казалось, что эта христианская заповедь полезна для государства. Не без колебаний она решила принять новую веру. Пышное посольство отправилось в Константинополь.

«Архонтессу руссов», как называли греки киевскую княгиню, встретили с большим почетом. Сам император Константин Багрянородный неоднократно беседовал с ней, а императрица приглашала в свои личные покои, куда допускались только избранные. Обряд крещения совершил патриарх Феофилакт, напутствовав Ольгу добрыми словами; «Благословят тебя потомки в грядущих поколениях твоих внуков!»

Не был ли преувеличепием столь пышный прием? Могла ли княгиня вызвать такой интерес императорского двора? Да, наша древняя история выделила целую плеяду русских княгинь, игравших видную роль в политической жизни.

Дочь киевского князя Ярослава Мудрого Анна была королевой Франции. Княгиня Евпраксия Всеволодов-ла —- императрица Германии. Она выступала па церковных соборах, л Констанце и в Ньячеицо, где решалась судьба германской короны. Внучка князя Владимира Мо-помаха была советницей своего мужа, датского принца Кнута Лаварда. Русская княгиня Ефросинья Мстиславиа была королевой Венгрии. Русская киягипя Янка-Аииа Всеволодовна «правила» посольство в Византию. Вдова великого князя Романа Мстиславовича Анна встречалась с венгерским королем, заключала мирные договоры с литовскими князьями.

Но Ольгу больше интересовало, как отнесется к принятию христианства ее сын Святослав, бояре и старшие дружинники.

Что она, Ольга, привезет из Царьграда? Крест на шее, дареное золотое блюдо да прежпего священника Григория, которого люди в Киеве не больно-то уважают. Не маловато ли?..

Но главное разочарование ожидало Ольгу впереди, когда она встретилась с сыном. Святослав внешне почтительно слушал восхищенные рассказы матери о великолепии царьградского двора, о великой чести, возданной русскому посольству, о мудрости и праведной жизни патриарха Феофилакта. Однако в спокойных синих глазах сына Ольге то и дело чудилась усмешка, как будто все, чем она восхищалась, казалось Святославу мелким, суетным, недостойным внимания воина.

А он уже был воином, князь Святослав! И дело заключалось не только в том, что пятнадцати л етаий юноша выглядел почти взрослым мужем, что кольчуга плотно облегала его выпуклую грудь, а крепкие руки увереи-но держали рукоятку тяжелого боевого меча, — князь Святослав уже привык повелевать, и не только своей дружиной сверстников 1, но и знатными мужами, и те признавали его право повелевать, как повелевал когда-то старшей дружиной его отец Игорь Старый.

Ольга почувствовала, что, руководя сыном до его возмужалости и совершеннолетия, еще и сейчас не наступившего, она незаметно для себя обходила главное в его жизни — предназначение воина. Она обошла эту сторону жизни мальчика, и нашлись другие учителя, которые ходили с ним в походы на окраинные племена, сопровождали судовые караваны, сквозь печенежские степи, сражались мечами в потешных боях, как со взрослым. И киязь Святослав давно привык смотреть на все глазами своих наставников-воинов, и бесконечно далекими кажутся ему заботы Ольги. Святослав поверил, что государство держится лишь княжеским мечом, и никакие доводы уже не могут поколебать этой веры...

Святославу уже нельзя было навязать материнскую волю, как случалось в детстве, потому что он был почти взрослым, потому что он сам почувствовал сладость власти, а главное, потому, что за ним стояла дружина — все эти шумные, бряцающие оружием, жаждущие добычи н безрассудно отважные мужи, которым мирные годы казались потерянным временем, а война — единственно достойным занятием, которые без конца повторяли сказания о подвигах предков и звали молодого князя на этот опасный путь. Ольга чувствовала свое бессилие перед этим мужским братством, которое затягивало даже преданных ей людей: кормильца Асмуда, Искусеви, Добрышо, старых бояр вышгородского двора.

Ольга понимала, что упущенного не воротишь, но все же пыталась переубедить князя, произносила с дрожью в голосе, с показным ликованьем:

—        Крестись, сын мой! Я познала бога — ж радуюсь! Если и ты познаешь — тоже станешь радоваться!

—        Чем плохи наши старые боги? — спокойно возражал Святослав. — Перун дарует нам   победы,   Даждь-бог — солнечное тепло и урожаи злаков, скотий бог Волос заботится о дружинных конях, чтобы они не уставали в походах. А единый греческий бог не способен помочь даже своему царю. Не потому ли царь просит у тебя воинов?

Если Ольга продолжала настаивать, Святослав цедил сквозь зубы — неохотпо, отстраняюще:

—        Как мне одному принять греческую веру? А дружина моя станет насмехаться.,.

И это было все!

Правда, Святослав открыто не препятствовал тем из мужей, кто собирался креститься, но презрительный и насмешливый взгляд князя, будто нечаянно указанное чашником место на пиру в отдалении от княжеского кресла, странная забывчивость тиуна, проехавшего со столовыми запасами мимо двора дружинника-христианина и свернувшего во двор дружинника-язычника, предостерегали умеющих видеть. Христиан в Киеве почти не прибавлялось.

Деятельную Ольгу не утешали слова христианского смирения, подсказанные священником Григорием, хотя повторяла они эти слова довольно часто: «Да будет воля божья. Если захочет бог помиловать род мой и народ русский, то вложит им в сердце то же желание обратиться к богу, что даровал мне...»

А вскоре заботы о вере отодвинулись куда-то далеко-далеко: препятствия, чинимые хазарями восточной торговле, становились разорительными для купцов. Пришло время освободить от хазарской дани вятичей, которые еще не признавали власть Киева, и объединить их с другими славянскими племенами. Выход был одип: война с Хазарским каганатом. Бояре и княжие мужи все чаще заговаривали о походе.

Княгиня Ольга не пресекала воинственных речей. Ею овладело какое-то странпое равнодушие. Полоса неудач: подломила гордую княгишо. Власть уплывала из рук. Святослав был уже не отроком, но мужем. Ольга женила его на дочери знатного киевского боярина, и уже появились первые внуки — Ярополк и Олег. Они жили в Вышгороде, под присмотром княгини Ольги, а князь Святослав остался в Киеве, среди своих   мужей-дружинников. К своей молодой жене он наезжал не „чаще, чем когда-то Игорь к княгине Ольге, весь был в чужих и непонятных матери дружиштых делах, и в его разговорах с Ольгой порой яроглядывала обидная снисходительность.

Заканчивался 963 год, последний год несовершеннолетия князя Святослава. Люди ждали каких-то перемен, ибо прежнее спокойное княжение многим казалось топтанием на месте.

О славных ратных потехах и доблести молодого князя в Киеве знали все, любовались и восхищались Святославом. На киевском княжеском дворе подрастал истинный полководец. Но каким он станет правителем, когда-окончательно сменит княгиню Ольгу?

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Полководцы Древней Руси»

 

Смотрите также:

 

Повесть Временных лет

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова 

 

Житие Александра Невского

 

«Александр Невский и история России»

 

Новгород: Московская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

Новгородская повесть о походе Ивана 3 на Новгород

 

«Во славу отечества Российского»

 

Где была Куликовская битва. В поисках Куликова поля





Rambler's Top100