Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Полководцы

ПАВЕЛ  СТЕПАНОВИЧ  НАХИМОВ


Раздел: Русская история и культура

 

Глава 5

 

 

   Достаточно ознакомиться с хранящимися в Военно-ученом архиве  (в  Москве)

письмами Меншикова к министру Долгорукову, чтобы вполне удостовериться,  что

Севастополь был на волосок от сдачи не только сейчас, после Альмы,  но  и  в

октябре и ноябре 1854 года.

   "Если Севастополь падет, по крайней  мере,  Крым  не  может  быть  у  нас

отнят", - успокаивал Меншиков Долгорукова 11 октября 1854 года. Но  военного

министра, впрочем, незачем было успокаивать: он  и  сам  по  себе  не  очень

беспокоился.  Он  все  только  грустил,  что  севастопольские  артиллеристы,

отстреливаясь, тратят много пороха. Он, министр, пороха подослать  никак  не

может и даже не надеется  вовремя  подослать,  но  зато  уповает  на  помощь

всевышнего  бога,   о   каковом   своем   уповании   уведомляет   Меншикова.

Преждевременно одряхлевший и опустившийся царедворец, которым являлся в  эту

пору своей жизни князь Василий Долгоруков,  и  усталый,  себялюбивый,  ничем

решительно душевно  не  интересующийся  скептик  и  циник  Меншиков,  совсем

готовый сдать Севастополь и  вполне  спокойно  и  равнодушно  предвидящий  в

ближайшем будущем этот случай, - вот каких людей мы  видим  как  бы  воочию,

читая эту переписку. В  "постскриптуме"  -  очевидно,  за  более  интересным

материалом не хватило раньше места в письме или просто вылетело  из  памяти,

так как всех "мелочей" не упомнишь, - Долгоруков пишет Меншикову 23  октября

из Петербурга: "Если Севастополь еще не взят, как мы надеемся, не найдете ли

вы уместным приступить, как только это станет возможным,  к  комбинации  для

усиления его защиты?" Эта  нелепая  пустопорожняя  фраза,  вполне  достойная

таких же ответных пустейших записочек Меншикова, писалась военным  министром

Российской империи как раз тогда, когда защитники Севастополя  уже  считали,

что самый страшный момент прошел и что можно и должно держаться.

   Конечно, при своем уме, тонкости и подозрительности Меншиков знал, что  и

Корнилов  до  самой  смерти,  и  Нахимов,  и  матросы,  обороняющие   город,

относились  и  относятся  к  судьбе  Севастополя  не  так,  как  он  и   его

корреспондент, а совсем по-другому. Поэтому когда из Петербурга подсказывали

Меншикову,  что  ввиду  скорой  сдачи  Севастополя  следовало  бы  приказать

уничтожить в городе все, что нельзя вывезти,  то  Меншиков  отказывался  это

сделать, попросту не решаясь такого рода приказ  переслать  Нахимову  и  его

матросам.

   Меншиков соображал,  что  одно  дело  -  по-французски  переписываться  с

Долгоруковым о сдаче  Севастополя,  а  другое  -  отдать  на  русском  языке

Нахимову и его матросам, Тотлебену и его саперам и землекопам-рабочим приказ

о передаче города французам и англичанам.  Он  ведь  знал,  конечно,  о  тех

настроениях, о  которых  повествовал  впоследствии  Ухтомский,  говоря,  что

"между моряками прямо обвиняли (начальника штаба) в равнодушии к делу и чуть

ли не в измене". И он, ни на  что  не  решаясь,  продолжал  себе  из  своего

"прекрасного далека",  сначала  из  Бельбека,  потом  из  Северной  стороны,

которую он из любезности к военному министру Долгорукову, не очень  твердому

в русском  языке,  называет  "Severnaja",  наблюдать  за  тем,  как  Нахимов

Тотлебен, Истомин, Хрулев и их  матросы  и  солдаты  бьются  и  погибают  на

севастопольских редутах.

   Меншиков был умнее  и  если  не  чище,  то  брезгливее  Долгорукова,  но,

конечно, и военный министр, и все те, жизнь которых "протекала так  приятно"

в окрестностях Зимнего дворца до 1853 года, были своими,  родными,  близкими

для Меншикова. А "боцман", "матрос" Нахимов,  инженер  Тотлебен;  худородные

Корнилов или Истомин были ему  совершенно  чужды  и  определенно  неприятны.

Общего языка с ними он не только не нашел, но и не искал. Эти чужие ему люди

сливались с той серой массой грязных и голодных матросов и солдат, с которой

Ментиков уже окончательно ровно ничего общего не имел и не хотел иметь.

   Лично  честный  человек,  Меншиков  прекрасно  знал,   какая   вакханалия

воровства происходит вокруг войны, знал, что солдаты либо  недоедают  часто,

либо отравляются заведомо  негодными  припасами.  Знал  и  грабителей,  даже

изредка называл их по фамилии. Но не все ли равно? Грабителей так много, что

не стоит и возиться.

   Матросы и солдаты всегда интересовали Меншикова так мало, что  он  просто

по своей инициативе почти никогда и не осведомлялся, что они едят  и  вообще

едят ли они.

   Деньги, отпускавшиеся миллионами, разворовывались по дороге,  и  то,  что

доходило до рот, получалось с огромным опозданием.

   Полнейшая,  абсолютная   безнаказанность   была   при   князе   Меншикове

гарантирована всем ворам, взяточникам, казнокрадам.

   И  матросы  и  солдаты  чувствовали  упорное  и  решительное  не   только

нерасположение, но и прямое недоверие  к  Меншикову,  готовы  были  поверить

любому слуху, чернящему главнокомандующего.

   "Матросы называли князя  Меншикова  "анафемой",  а  войска  называли  его

князем Изменщиковым".

   Моряки не хотели всерьез верить, что князь Меншиков - адмирал  над  всеми

адмиралами; армейские военные не  понимали,  почему  он  генерал  над  всеми

генералами; ни те, ни другие не могли главным образом взять в  толк,  почему

он  главнокомандующий?  И  напрасно  его  хвалили,  старались   впоследствии

приписать его непопулярность чьим-то интригам и  уже  совсем  неосновательно

усматривали со стороны Меншикова какие-то "старания" заслужить любовь армии.

Ни интриг не было, ни "стараний" не проявлялось.

   Нахимов и Корнилов очень хорошо понимали, что по всем  своим  одиннадцати

должностям, по которым Меншиков пользуется  доходом  и  мундиром,  он  ровно

ничего не делает, но что губительнее всего его пребывание  именно  на  посту

морского министра и главнокомандующего Черноморского флота.

   "Прекрасные, братец, есть ребята между моряками... меня они  не  любят  -

что делать: не угодил"  -  так  снисходительно  и  развязно  отзывался  этот

развлекавшийся то дипломатией,  то  войной  петербургский  знатный  барин  о

людях, которым суждено было все же прославить Россию, несмотря  на  то,  что

царь наградил их таким верховным командиром. Солдатам он тоже "не угодил".

   Совсем не тот дух царил в оставленном армией  Севастополе.  Вот  одно  из

многочисленных свидетельств очевидцев: "Под вечер я удостоился  увидеть  еще

раз адмирала Корнилова, который принял меня очень любезно, дал мне лошадь  и

сам провел по главнейшим частям оборонительной линии.  Отрадно  было  видеть

тот контраст, какой существовал между настроением защитников  Севастополя  и

унылыми обитателями Бельбекского лагеря. Здесь (в Севастополе)  все  кипело,

все надеялось если не победить, то заслужить в предстоящем  решительном  бою

одобрение и признательность  России;  там  все  поникло  головой  и  как  бы

страшилось приговора отечества и современников".

   Меншиков к концу 1854 года совсем махнул рукой  на  оборону  Севастополя.

"Севастополь падет в обоих случаях: если неприятель, усилив  свои  средства,

успеет занять бастион N 4 и также  если  он  продлит  осаду,  заставляя  нас

издерживать порох. Пороху у нас хватит только на несколько дней, и, если  не

привезут свежего, придется  вывезти  гарнизон"  -  таковы  были  перспективы

Меншикова в начале ноября 1854 года.

   О военном министре, князе Василии Долгорукове, с которым он  так  ласково

переписывался,  Меншиков  выражался  в  том  смысле,  что   "князь   Василий

Долгоруков имеет тройное отношение к пороху: он пороху не нюхал,  пороху  не

выдумал и пороху не посылает в Севастополь". Но дальше этой выходки Меншиков

не пошел и больше ничего против Долгорукова не предпринял.

   К  этому  прибавилось  и  отсутствие  подвоза  продовольствия,  то   есть

полуголодное существование солдат. Но в Севастополе под  ядрами  работали  с

прежним упорством и гнали от себя всякую мысль о сдаче города,

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Адмирал Нахимов»

Rambler's Top100