Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Полководцы

ПАВЕЛ  СТЕПАНОВИЧ  НАХИМОВ


Раздел: Русская история и культура

 

Глава 4

 

 

   Историческая роль матросов и солдат, и многих из рядового  офицерства,  и

тех единичных  личностей  в  командном  составе,  какими  явились  Корнилов, Нахимов, Истомин, Тотлебен,  Хрулев,  А.  Хрущев.  Васильчиков,  может  быть

определена так. Эти люди были брошены, в полном  смысле  слова  на  произвол

судьбы сначала без верховного руководства вовсе, потом при  таком  верховном

руководстве, которое делало одну за другой ряд грубейших ошибок. Мало  того.

У них не только не было искусного командования, но не было ни правильного  и

достаточного снабжения боеприпасами, ни сколько-нибудь честно, нормально  и,

главное,  организованно  поставленной   доставки   пищевых   продуктов,   ни

достаточной обеспеченности лекарствами и медицинской помощью, потому  что  и

Пирогов, и Гюббенет,  и  самоотверженные  сестры  милосердия  так  же  точно

зависели во многом от тыла,  как  в  своей  области  Нахимовы,  Корниловы  и

Тотлебены,  а  тыл  одинаково  мало  был  способен  помочь   севастопольским

защитникам и на бастионах и в лазаретах.

   Эти люди, поставленные  в  такое  истинно  отчаянное  положение,  создали

вместе со своими  матросами  и  солдатами  великую  севастопольскую  эпопею,

затмившую все исторические осады; они создали то  своего  рода  историческое

чудо, которое даже во враждебной печати стали именовать (уже после окончания

войны) "русской Троей",  вспоминая  эпическую  осаду,  воспетую  гомеровской

"Илиадой". Мы тут задаемся целью проследить деятельность лишь одного из этих

людей; поэтому будем  касаться  только  тех  перипетий  кровавой  борьбы,  в

которых он принимал непосредственное участие. Но, даже самым строгим образом

ограничивая свою задачу, тот,  кто  пытается  дать  сколько-нибудь  реальное

представление об - этих  людях,  непременно  должен  напомнить  и  о  совсем

других, о деятелях, стоявших на самой вершине военной иерархии.  Ограничимся

самыми краткими словами хотя бы о двух, от которых непосредственно  зависела

судьба Севастополя со всеми защитниками - от солдата и матроса до  адмиралов

включительно - о главнокомандующем Крымской армии и флота князе Меншикове  и

военном министре князе В.А. Долгорукове, который долгое время был перед  тем

помощником военного министра А.И. Чернышева.

   Меншиков был взыскан всеми милостями, пользовался неизменно благоволением

Николая,  обладал  колоссальным  богатством  и  занимал   в   придворной   и

государственной  жизни  совсем  особое  место.  Он  был  очень  образованным

человеком, и не только по сравнению  с  придворными  и  сановниками  Николая

Павловича, но и безотносительно. Он был умен и злоречив. По своему положению

он примерно с сорокалетнего возраста ни в ком не нуждался,  кроме,  конечно,

самого царя. Личной храбростью он, бесспорно, обладал и на войне 1828 - 1829

годов был тяжело ранен.

   В 1829 году Николай буквально ни с того ни с сего сделал его  начальником

Главного морского штаба, хотя князь Александр  Сергеевич  никогда  нигде  не

плавал и лишь чисто любительски интересовался морским делом. Из  начальника,

штаба он превратился очень скоро фактически, если не по титулу,  в  морского

министра, одновременно стал еще  и  финляндским  генерал-губернатором,  хотя

Финляндию знал еще меньше, если это только возможно,  чем  морское  дело.  В

1853 году своим вызывающим  поведением  в  качестве  чрезвычайного  посла  в

Константинополе он сыграл, не ведая и не желая того, на руку Пальмерстону  и

Стрэтфорду-Рэдклифу и ускорил взрыв войны с Турцией. А затем и был  назначен

главнокомандующим Крымской армии и Черноморского флота с оставлением во всех

прежних должностях, вплоть до финляндского  генерал-губернаторства.  Он  без

колебаний и сомнений  проходил  свой  блестящий  жизненный  путь,  беря  все

должности,  которые  ему   предлагались,   конечно,   если   эти   должности

принадлежали к числу наивысших и почетнейших в государстве.

   Он был циник и скептик, откровенно презирал своих коллег.

   Меншиков остерегался лишь  затрагивать  царя,  но  тем  более  беспощадно

издевался над его креатурами, над их холопством, казнокрадством, тщеславием,

тупостью,  бесчестностью.  О  министре  путей   сообщения   Клейнмихеле   он

утверждал, что тот совсем уже сговорился продать свою душу черту, но сделка,

к огорчению обеих договаривавшихся сторон, расстроилась, ибо никакой души  у

Клейнмихеля  вообще  не  оказалось.   Киселева,   министра   государственных

имуществ, Меншиков предложил послать на  Кавказ,  где  нужно  было  разорять

враждебные аулы, потому-де, что никто там не умеет дочиста разорять  деревни

и села, как Кисилев, доказавший это по всей России.

   Иностранные дипломаты очень прислушивались к  этим  остротам  и  выходкам

князя. Военный министр Александр Иванович Чернышев, долгие  годы  вместе  со

своим помощником,  а  потом  преемником  Василием  Долгоруковым  разрушавший

боеспособность русской армии, ненавидел  Меншикова  за  то,  что  на  вопрос

княгини Чернышевой: "Не помните  ли,  как  называется  город,  который  взял

Александр?" - Меншиков быстро ответил:  "Вавилон!",  притворяясь,  будто  он

думает, что его спрашивают не об  Александре  Чернышеве,  но  об  Александре

Македонском, хотя знал отлично, что жена Чернышева желала, чтобы вспомнили о

городе Касселе, куда Чернышев вошел в условиях полнейшей безопасности в 1813

году, во время выхода русской армии в Германию. Этого "Вавилона" Чернышев не

простил Меншикову до гробовой доски.

   Меншикову  справедливо   казались   смешными   претензии   Чернышева   на

полководческие лавры, но ему нисколько не показалось смешным, что сам-то  он

внезапно попал, не имея на это ни малейших прав по своим данным, в верховные

вожди русских сухопутных и морских сил, да  еще  в  один  из  самых  грозных

моментов в истории русского народа и именно  в  наиболее  угрожаемом  пункте

империи. Впрочем, это и  в  самом  деле  было  вовсе  не  смешно:  это  было

трагично.

   Еще до нападения союзников на Севастополь в Петербурге ни для кого, кроме

царя, не было тайной, что такое Меншиков как морской министр.

   Из документов ясно, как безучастен был Меншиков в октябре -  ноябре  1853

года, когда Нахимов следил на море за турецким флотом. Теперь, в конце  лета

1854 года, гроза уже шла прямо на Севастополь.  Как  же  Меншиков  готовился

встретить ее?

   Уже с того дня, как союзный флот вошел 3 января 1854 года в Черное  море,

Одесса, Севастополь, Николаев и все форты  восточного  берега  Черного  моря

оказались под угрозой не только прямого нападения, но и немедленной  гибели,

потому что решительно ничего не было готово к обороне. Бомбардировка  Одессы

в апреле 1854 года тоже ничуть не заставила взяться за дело.

   Если севастопольская драма началась не в марте, а только в сентябре  1854

года, то это  произошло  прежде  всего  потому,  что  союзников  задерживали

опасения за турецкую армию на Дунае.  Но  вот  1  (13)  июня  под  давлением

нарастающей угрозы  со  стороны  Австрии  Николай  дал  свое  принципиальное

согласие на снятие осады с Силистрии, и Паскевич, получив письмо императора,

мгновенно этим согласием воспользовался. Русская армия ушла за Дунай.

   С этого момента руки у французов и англичан  были  развязаны.  Уже  можно

было думать не о защите Турции от России, но о прямом нападении  на  русскую

территорию.

   Любопытно отметить, что еще в середине  лета  главнокомандующий  Меншиков

временами видел грозящую опасность. Ментиков доносил  Николаю  29  июня  (11

июля) 1854 года, что среди опасностей, угрожающих Крыму, он считает также  и

"покушение  на  Севастополь",  и   уничтожение   Черноморского   флота.   Он

предполагал, что неприятель может высадить до 60 тысяч  человек,  не  считая

турецких войск. А для обороны у Меншикова было 22700  человек  пехоты,  1128

человек кавалерии и 36 легких орудий, да еще он мог бы  собрать  с  кордонов

500 или 600 казаков. Вывод князя был очень пессимистичен: "Против внезапного

нападения  Севастополь,  конечно,  обеспечен  достаточно  временными  своими

укреплениями. Но противу правильной осады многочисленного  врага  и  противу

бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко не соразмерны будут  с

средствами осаждающего... Мы положим  животы  свои  в  отчаянной  борьбе  на

защиту святой Руси и правого ее дела".

   Но, к сожалению, роковой легкомысленный оптимизм вдруг овладел Меншиковым

как  раз  перед  катастрофой.  В   одной   из   рукописей   симферопольского

исторического архива рассказывается о таком  случае:  когда  Корнилов  хотел

показать  Меншикову  список   офицеров   и   жителей   Севастополя,   давших

добровольные пожертвования из личных средств на предстоящую оборону  города,

то Меншиков, отрицавший возможность высадки и осады, ответил:  "Я  не  желаю

видеть списка трусов..."

   Но не только Меншиков проявлял в  эти  наступающие  катастрофические  дни

полную беспечность. О Крыме и Севастополе  как-то  забыли  и  в  Петербурге.

"Наступило как будто затишье. Почему-то успокоились и у нас в Петергофе, и в

самом Севастополе, несмотря на то, что из-за  границы  продолжали  приходить

сведения  о  приготовлениях  союзников  к  большой  морской  экспедиции,   о

многочисленных судах, собранных у Варны и Балчика", - читаем в воспоминаниях

Д.А. Милютина.

   Один из знакомых князя Меншикова, местный  булганакский  помещик,  явился

незадолго до начала осады Севастополя к князю с вопросом: не лучше ли  будет

заблаговременно с семьей уехать? И получил в ответ, что  "предпринять  нашим

неприятелям высадку менее сорока тысяч человек невозможно, а сорока тысяч им

поднять не на чем".

   Совершенно согласуется с этими показаниями и история первого появления  в

Севастополе Эдуарда Ивановича Тотлебена.

   Горчаков, командовавший в 1854 году русской армией на Дунае, впоследствии

столь же роковой человек для Севастополя, как и Меншиков, неожиданно  оказал

колоссальную услугу обороне этой крепости в самом  начале  этой  эпопеи:  он

прислал Тотлебена.

   Тотлебен никогда не мог  забыть  той  встречи,  которая  постигла  его  у

Менщикова. Приведем лишь одно (из многих) документальное показание:

   "10 (22) августа вечером я  встречал  на  Графской  пристани  только  что

приехавшего из Дунайской армии давно знакомого мне  саперного  подполковника

Тотлебена. Поздоровавшись с ним,  я  спрашиваю  его,  по  какому  случаю  он

пожаловал к  нам  в  Севастополь.  Тотлебен  ответил  мне,  что  приехал  по

поручению от князя Горчакова и  что,  может  быть,  он  останется  у  нас  в

Севастополе.  Поговоривши  еще  кое  о  чем,  Тотлебен  отправился  к  князю

Меншикову. Через четверть часа Тотлебен возвратился на пристань. Смотрю:  он

что-то невесел. Тотлебен,  подойдя  ко  мне,  передал  следующее:  "Когда  я

представился князю Меншикову, он спросил меня, с какими вестями я приехал  в

Севастополь. Я подал ему письмо от князя Горчакова... Князь (Меншиков. -  Е.

Т.) прочитал письмо и сказал: "Князь (Горчаков  -  Е.  Т.)  по  рассеянности

своей, верно,  забыл,  что  у  меня  находится  саперный  батальон".  Потом,

обратившись ко мне, добавил: "Отдохнувши после дороги, вы можете отправиться

обратно к своему князю на Дунай".

   Таков был служебный дебют Тотлебена в городе, который именно ему  суждено

было спасти от скорой капитуляции. Несмотря на этот прием, Тотлебену удалось

все-таки остаться в Севастополе. При первом же осмотре он  убедился,  что  с

северной  (сухопутной)  стороны  укрепления   города   находятся   в   самом

безобразном состоянии.

   В самые последние дни  августа  (ст.  ст.)  один  из  приближенных  князя

Меншикова,  "заливаясь  смехом",  вышучивал  забавное  известие,  полученное

Меншиковым из Дунайской армии, будто бы союзники сажают свои войска на  суда

н предполагают плыть к берегам Крыма.

   Веселое  расположение  духа  овладело  не   только   Меншиковым   и   его

приближенными, но почти всеми штабными. "Если бы не надоедавший всем  своими

опасениями подполковник Тотлебен, то о войне и вовсе бы позабыли".

   Продолжительное   бездействие    союзников    объяснилось    впоследствии

бедственным  положением  войск  под  Варной  от  свирепствовавшей  эпидемии,

пожаром,  истребившим  значительную  часть  складов,  а  также   и   разными

встреченными  затруднениями  для  устройства  громадной  материальной  части

предположенной морской  экспедиции.  Но  князь  Меншиков  смотрел  иначе  на

бездействие союзников. Он  был  убежден,  что  они  не  решатся  предпринять

что-либо серьезное в позднее время года, и в  таком  смысле  писал  военному

министру. Только подобным самообольщением можно объяснить то  равнодушие,  с

которым князь Александр Сергеевич относился в  это  время  к  мерам  обороны

Севастополя. В Петербурге недоумевали, почему Меншиков  даже  не  потрудился

устроить правильно  организованный  штаб,  чем  объяснялись  полный  хаос  в

делопроизводстве и постоянный беспорядок в управлении армией, вверенной ему.

Недоумевали, но не гнали его вон из армии, которую он губил, а только писали

ему из Петергофа ласковые, ободряющие записочки.

   Десант неприятельской армии совершился вполне для нее беспрепятственно, а

7 (20) сентября произошла битва на реке Альме. Сражение было нами проиграно,

несмотря на храбрость и стойкость войск. Потеряв совсем  без  всякой  пользы

5700  человек,  Меншиков  увел  войско  к  реке  Каче,   открыв   неприятелю

беззащитный Севастополь.

   Нахимов был в Севастополе и не участвовал в битве. Он мог только частично

облегчить положение некоторым жертвам боя, страдавшим от полного  отсутствия

медицинской и какой бы то ни было иной помощи.

   После битвы при Альме раненые оказались в отчаянном положении. Более двух

тысяч из них валялись на полу, на земле, без  всякой  медицинской  помощи  и

даже без тюфяков. Барятинский рассказал об этом  Нахимову:  "Нахимов,  вдруг

как бы вспомнив о чем-то, с радостью бросился на меня и  сказал:  "Поезжайте

сейчас в казармы 41-го экипажа (которым он долго командовал) - скажите,  что

я приказал выдать сейчас же все тюфяки, имеющиеся там  налицо  и  которые  я

велел когда-то сшить для своих матросов; их должно быть восемьсот или более,

тащите их в казармы армейским раненым".

   Нахимов, Корнилов, Тотлебен, узнав  о  печальных  результатах  битвы  при

Альме и о последовавшем за нею движении главнокомандующего  Меншикова  прочь

от Севастополя, ждали немедленного  нападения  союзников  на  беззащитный  с

северной своей стороны город. Была там выстроенная в свое  время  "тоненькая

стенка  в  три  обтесанных  кирпичика",  как  ее  ядовито  называли  моряки,

прибавляя,  что  если  эта  стенка  была  тоненькая,  то  уж  зато  стены  в

собственных домах инженеров, выстроенные на экономию от этой "стенки",  были

очень толстые.

   Укрепления Северной стороны были расположены так неумело  и  нелепо,  что

окрестные возвышенности господствовали над  некоторыми  из  них,  сводя  тем

самым их значение к нулю. Всего орудий,  предназначенных  защищать  Северную

сторону, было 198, причем сколько-нибудь крупных  было  очень  мало.  Вообще

распределение   артиллерийских   средств   в   Севастополе   было    сделано

нецелесообразно:  достаточно  сказать,  что  на  Малаховом  кургане,  центре

позиции, ключе к Севастополю, в тот момент, когда Корнилов, Нахимов, Истомин

и Тотлебен взяли в свои руки дело спасения  города,  находилось  всего  пять

орудий: все пять - среднего калибра (18-фунтовые).

   Только   совсем   неожиданная,    грубейшая,    чреватая    неисчислимыми

последствиями   ошибка   союзного   командования   предупредила   неминуемую

катастрофу.

   Утром в понедельник 10 (22) сентября, спустя два дня после  Альмы,  когда

во французской и  аглийской  армиях  многие  были  убеждены  в  неминуемости

немедленного победоносного нападения на Северную сторону, сэр Джон  Бэргойн,

английский генерал,  явился  к  главнокомандующему  английской  армии  лорду

Раглану и подал совет воздержаться  от  нападения  на  Северную  сторону,  а

двинуться к Южной стороне. Раглан сам не решил ничего, а послал  Бергойна  к

французскому главнокомандующему, маршалу Сент-Арно, в  руки  которого  таким

образом и перешла в этот момент судьба Севастополя.

   Многие французские генералы советовали  немедленно  напасть  на  Северную

сторону.  Но  тяжко  больной,  распростертый  на  кушетке   Сент-Арно   (ему

оставалось жить еще ровно семь дней), выслушав сэра Джона Бэргойна,  сказал:

"Сэр Джон прав: обойдя Севастополь и напав на него с юга, мы будем иметь все

наши средства в нашем распоряжении при посредстве гаваней, которые находятся

в этой части Крыма и которых у нас нет с этой (Северной) стороны".

   Жребий  был  брошен.   Английские,   французские,   турецкие   батальоны,

эскадроны, батареи потянулись бесконечной  лентой  от  лежавшей  перед  ними

совсем беззащитной Северной стороны к югу.

   Сами защитники Севастополя не переставали  дивиться  этой  грубой  ошибке

французского и английского верховного командования и благодарить  судьбу  за

эту совершенно нежданную, негаданную милость. "Знаете? Первая просьба моя  к

государю по окончании войны - это отпуск за  границу:  так  вот-с,  поеду  и

назову публично ослами  и  Раглана  и  Канробера",  -  так  сказал  Нахимов,

вспоминая в разговоре с генералом Красовским уже спустя несколько месяцев об

этих грозных днях, наступивших сейчас же после отступления русских войск  от

альминских позиций.

   Штурма и взятия Севастополя сейчас же после  Альмы  ожидали  буквально  с

часу на час.

   Главнокомандующий  распорядился  оставить  в  Севастополе  совсем  слабый

гарнизон (8 резервных батальонов и небольшое количество матросов), а сам  со

всей своей армией вышел из города, где пробыл три дня - с  9(21)  до  12(24)

сентября, и 13(25) пошел  к  Бельбеку.  Адмирал  Нахимов  не  одобрял  этого

движения и назвал его "игрой в жмурки".

   Итак, отброшенная от Альмы, русская армия  отступала  к  Бельбеку.  Князь

Меншиков немедленно приказал Корнилову командовать на Северной части города,

а Нахимову - на Южной. Положение казалось совсем отчаянным. Севастополь  мог

быть взят в ближайшие дни. Нахимов заявил  главнокомандующему,  что  он  без

колебаний умрет, защищая Севастополь, но вовсе не  считает  себя,  адмирала,

способным к самостоятельному командованию на  сухом  пути  и  с  готовностью

подчинится кому-либо более подходящему, кого Меншиков  назначит  командовать

на Южной стороне города. Но Меншиков  подтвердил  свое  решение  и  приказал

Нахимову принять назначение.

   Нахимов повиновался.

   Но как только союзная армия неожиданно для русского  командования  отошла

от Северной стороны и обложила Южную, Нахимов  упросил  Корнилова  взять  на

себя командование, а сам сделался его помощником.

   Собственно, когда отступавшая русская армия  была  уведена  Меншиковым  в

долину Бельбека, то Севастополь был брошен  буквально  на  произвол  судьбы.

Когда Меншиков, как сказано, перед своим  отъездом  из  Севастополя  призвал

Корнилова и объявил, что назначает его  командиром  войск  Северной  стороны

Севастополя, а Нахимова - командиром Южной, то Корнилов  ответил,  что  если

армия уводится  прочь,  то  ведь  не  может  Севастополь  держаться  горстью

моряков. Но Меньшиков был непреклонен.

   Спасли Севастополь в этот момент от непосредственной  гибели,  во-первых,

грубые  ошибки  союзного  верховного   командования,   не   решившегося   на

немедленную атаку, а во-вторых, три человека: Корнилов,  Тотлебен,  Нахимов.

Тут не место подробно говорить ни об этих ошибках  неприятельских  вождей  -

Сент-Арно, Канробера и  лорда  Раглана,  ни  о  великом  подвиге  Тотлебена,

которым так восхищался, как гениальным  инженером,  даже  неприятель,  ни  о

стойкости, уже нечеловеческой энергии и доблести Корнилова - мы  тут  ставим

себе задачей проследить лишь индивидуальную роль Нахимова.

   Меншиков, уходя и уводя прочь армию, сделал, в сущности, еще  одно  дело,

которое могло бы подкосить оборону в корень, если бы Корнилов и  Нахимов  не

были Корниловым и Нахимовым, а были бы средними адмиралами  или  генералами,

которые завели бы ссоры и пререкания: ведь оба они были оставлены с  равными

правами, и старшими над ними  Меншиков  не  назначил,  в  сущности,  никого.

Старшим по чину, правда, был Моллер, командующий войсками в Севастополе,  но

мы увидим сейчас, как Нахимов с ним распорядился.

   Тут  дело  решилось  быстро:  как  только  обнаружилось,  что  неприятель

двинулся вовсе не на Северную сторону, а на Южную, Нахимов  заявил,  что  он

хоть и старше годами и  службой,  но  подчинится  Корнилову.  Это  сохранило

полное единство командования в брошенном на произвол судьбы в самый  опасный

момент городе. Нужно тут же сказать, что в эти первые дни - от Альмы  до  14

сентября, когда он приказал потопить часть русского флота, то есть  то,  что

было ему дороже жизни, Нахимов был  в  самом  мрачном  состоянии  духа.  Это

говорят нам все  источники.  Он  глядел  вечерами  из  окон  дома,  где  жил

Корнилов, на Мекензиеву гору и  видел  то  бесчисленные  огни  английских  и

французских биваков, то медленное движение  вражеских  масс,  все  идущих  и

идущих с Мекензиевой горы в долину Черной речки.

   Нахимов уже тогда не верил в возможность спасти Севастополь. Он и позже в

это не верил, хотя и пытался  скрыть  это  чувство,  чтобы  не  обескуражить

бойцов. Еще пока рядом был его друг Корнилов,  которого  он  открыто  ставил

выше себя, Нахимов редко-редко и притом в совсем малой  и  близкой  компании

позволял проявляться овладевавшему им порой в эти сентябрьские дни  чувству,

близкому к отчаянию. Но когда Корнилова не стало,  никому  уже  не  пришлось

наблюдать Нахимова в таком ужасном состоянии. Он знал, что  после  кровавого

дня, 5 октября, у матросов и солдат,  защищающих  Севастополь,  не  осталось

никого, кроме него и Тотлебена, - может быть, еще впоследствии Истомина,  С.

Хрулева,  А.  Хрущева,  Васильчикова,  -  кому  они,  матросы   и   солдаты,

сколько-нибудь верили  бы  среди  высшего  командного  состава,  потому  что

многочисленные герои из рядовых, герои из низших офицеров были известны лишь

своим ротам, своим бастионам, своим ложементам, и не в их руках  власть  над

всей обороной, не в их руках жизнь и смерть тысяч,  не  в  их  руках  участь

осажденного города. Доверие именно к начальству - это такая моральная  сила,

которую ничто решительно на войне заменить не может.

   После гибели Корнилова  Тотлебен  дал  окончательно  обороне  Севастополя

материальную оболочку, а Нахимов вдохнул в нее душу  -  так  говорили  потом

уцелевшие севастопольцы. Тот, кто стал на место павшего Корнилова  и  должен

был его заменить, уже  не  считал  себя  вправе  поддаваться  даже  минутной

слабости. В эти двадцать семь дней Корнилов и его три товарища показали, как

возможно выйти из невозможного положения, а, начиная с 5  октября,  Нахимов,

сделал для всех ясным, что Корнилов оставил по себе наследника.

   Работа  Корнилова,  Тотлебена,  Нахимова,  Истомина,  начиная  от   ухода

Меншикова с армией, была самая кипучая. Неизвестно было, когда спали,  когда

ели  эти  люди.  Тотлебен  возводил  свои  гениальные  сооружения,  Корнилов

вооружал бастионы, Нахимов ставил моряков на сухопутную службу.  Нужно  было

затопить части флота, чтобы он не достался неприятелю и  чтобы  загромоздить

прибрежное дно бухты.

   Корнилов, Нахимов, Тотлебен, Истомин просто перестали в эти дни считаться

с ушедшим и уведшим свою армию главнокомандующим. По  желанию  Нахимова  они

решили высшую власть по обороне города в эти дни вручить Корнилову.

   Положение становилось отчаянным,  и  Меншиков  решительно  не  знал,  как

избегнуть близкой и, казалось, неминуемой катастрофы. "Что делать с флотом?"

- спросил Корнилов. "Положите  его  себе  в  карман",  -  отвечал  Меншиков.

Корнилов настойчиво требовал приказаний  насчет  флота,  и  приказание  было

Меншиковым  отдано:  "Вход  в  бухту  загородить,  корабли   просверлить   и

изготовить их к затоплению, морские орудия снять, а  моряков  определить  на

защиту Севастополя".

   Что было делать? На совете, который 9  сентября,  на  другой  день  после

Альмы, Корнилов собрал в Севастополе, он предложил  флоту  выйти  в  море  и

атаковать неприятельские суда. Гибель была  почти  неизбежна,  но,  погибая,

русский флот все же нанес бы серьезный вред  неприятелю  "и  уж,  во  всяком

случае, избег бы постыдного плена". Он указал при этом  на  большой  видимый

беспорядок в диспозиции неприятельских судов.

   Этот  отважный  план  одними  присутствующими  был  одобрен,  другими  не

одобрен.

   Тотчас после заседания Корнилов поехал к Меншикову и заявил, что выйдет в

море и нападет на неприятеля. Меншиков категорически  отказал,  раздражился,

видя, что Корнилов стоит на своем, и снова приказал затопить суда.

   С рассвета 11 сентября началось потопление  судов.  Было  затоплено  пять

кораблей.

   14  сентября  Нахимов  подписал  свой  знаменитый   приказ:   "Неприятель

подступает к городу, в котором весьма  мало  гарнизона:  я  в  необходимости

нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них  команды  с

абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах

и командах, что каждый из них будет драться как герой; нас соберется до трех

тысяч; сборный пункт на Театральной площади".

   Потопление оставшихся судов было  приостановлено,  как  только  появилась

слабая  надежда  на  то,  что  неприятель  по  какой-то  непонятной  причине

отказывается от мысли немедленно штурмовать Севастополь.

   Когда  капитан  Лебедев,  посланный  Меншиковым  с  Мекензиевой  горы   в

Севастополь, прибыл туда 13  (25)  сентября,  то  Корнилов  допустил  его  в

заседавший как раз военный совет.

   Корнилов так сформулировал вопрос,  который  он  предложил  совету:  "Что

предпринять по  случаю  брошенного  на  произвол  судьбы  князем  Меншиковым

Севастополя?" Можно легко поверить, что Корнилов  в  Самом  деле  "умышленно

невнимательно" обращался при этом с посланцем Меншикова. Нахимов был мягче и

расспрашивал Лебедева об армии, уведенной Меншиковым.  Но  кончил  вполне  в

нахимовском стиле. Лебедев по окончании вопросов спросил  Нахимова,  в  свою

очередь, что же ему доложить светлейшему о действиях в Севастополе.  "А  вот

скажите,  что  мы  собрали  совет  и  что  здесь  присутствует  наш  военный

начальник, старейший из нас всех в чине, генерал-лейтенант Моллер,  которого

я охотно променял бы вот на этого мичмана". И Нахимов указал  на  входившего

Костырева. Генерал Моллер, услыхав, что  речь  идет  о  нем,  приподнявшись,

обратился к Павлу Степановичу, но, узнав о предмете разговора, опять сел.  И

не только "опять сел", но заявил, что добровольно подчинится младшему в чине

Корнилову. Да и как после подобных комплиментов Нахимова мог бы он поступить

иначе?

   Корнилов не  только  убежден  был,  подобно  Тотлебену  -  да  и  подобно

подавляющему большинству русских командиров,  -  что  союзники  могли  легко

овладеть Севастополем сейчас, после сражения при  Альме,  но  он  вплоть  до

18(30) сентября считал немедленную гибель города очень вероятной,  поскольку

Меншиков не прислал подкреплений.

   Тотлебен смотрел в эти дни на положение вещей так же мрачно, как Корнилов

и Нахимов:  "Наше  положение  в  Севастополе  было  критическое:  ежеминутно

готовились мы встретить штурм вдесятеро сильнейшего неприятеля и, по крайней

мере, умереть с честью, как храбрые  воины...  Севастополь...  с  сухопутной

стороны не был почти совсем укреплен, так  что  был  совершенно  открыт  для

превосходных сил неприятельской армии. Начертание укреплений и  расположение

войск поручено мне адмиралом Корниловым. Нам помогает также храбрый  адмирал

Нахимов, и все идет хорошо... Случались дни, когда мы теряли всякую  надежду

спасти Севастополь; я обрекал себя уже смерти, сердце у меня разрывалось..."

   Но именно с 18 сентября, когда он писал это письмо, положение уже кажется

ему лучше, чем было до сих  пор:  появилась  первая  надежда,  что  Меншиков

усилит севастопольский гарнизон и пришлет подмогу.

   18 сентября  Меншиков,  наконец,  приблизив  свою  армию  к  Севастополю,

побывал в городе, виделся с Корниловым и предупреждал его, чтобы  впредь  он

не  беспокоился,  если   действующему   отряду   потребуется   сделать   еще

какую-нибудь  диверсию  затем,  чтобы   отвлечь   внимание   неприятеля   от

Севастополя. Но  Корнилов  плохо  верил  в  стратегию  главнокомандующего  и

упорствовал  на  необходимости  усилить  гарнизон,  и  князь,  "снисходя  на

односторонний  взгляд  еще  неопытного  в  военном  деле  адмирала,   уважая

лихорадочную его заботливость о сосредоточении себе под руку всех средств  к

обороне Севастополя,  главное  же  -  сознавая,  как  важно  ободрить  столь

незаменимого своего сподвижника", согласился. Другими  словами,  Меншиков  в

это время  не  очень  уверенно  себя  чувствовал  и  не  решился  спорить  с

Корниловым.

   Тотчас же из команд, снятых с кораблей, стали формироваться батальоны под

начальством корабельных командиров для действия на берегу.

   Нахимов все эти дни - 12, 13, 14 сентября и дальше - непрерывно перевозил

орудия с кораблей на береговые бастионы, формировал  и  осматривал  команды,

следил за вооружением батарей Северной стороны.

   2 октября Нахимов вывел оставшийся пока русский флот  из  Южной  бухты  и

расставил  суда  так  умело  и  счастливо,  что  до  последнего  дня  своего

существования они могли  оказывать  максимальную  возможную  помощь  обороне

Севастополя.

   Начиная с 20 сентября артиллерийская  перестрелка  между  Севастополем  и

неприятелем  стала  несколько  усиливаться.  Приготовления  с  обеих  сторон

принимали все больший размах. Близилось страшное 5 октября.

   Все  усиливалась  и  грандиозно   развивалась   в   самых   разнообразных

направлениях неутомимая деятельность Нахимова по обороне. Они  с  Корниловым

соперничали, выказывая неслыханную отвагу (этим в  Севастополе  было  трудно

удивить, но они  оба  все-таки  удивляли  и  матросов  и  солдат),  а  также

проявляли быструю находчивость и распорядительность. Тотлебен уже начал свое

дело, и Корнилов и Нахимов мечтали лишь об одном: чтобы штурм последовал как

можно позже, когда Тотлебен успеет произвести хоть часть своих работ. Штурма

не последовало, но 5 октября 1854 года с восходом солнца загремела  страшная

"первая" бомбардировка с суши, а спустя несколько часов - и с моря, из самых

усовершенствованных орудий морской артиллерии того времени. Три  адмирала  -

Нахимов, Корнилов, Истомин - с рассвета руководили  ответным  огнем  русских

батарей и объезжали бастионы. На пятом  бастионе  в  этот  день  Корнилов  и

Нахимов встретились и долго там пробыли вместе под адским огнем неприятеля.

   "На  5-м  бастионе  мы  нашли   Павла   Степановича   Нахимова,   который

распоряжался на батареях как на корабле; здесь, как и там, он был в  сюртуке

с  эполетами,  отличавшими  его  от  других  во  время  осады...   -   пишет

сопровождавший Корнилова  в  этот  день  и  час  его  флаг-офицер  Жандр.  -

Разговаривая с Павлом Степановичем, Корнилов взошел на банкет  у  исходящего

угла бастиона, и оттуда  они  долго  следили  за  повреждениями,  наносимыми

врагам нашей артиллерией; ядра свистели около, обдавая нас землей  и  кровью

убитых, бомбы лопались вокруг,  поражая  прислугу  орудий";  Затем  Корнилов

отправился на  другие  бастионы.  Корнилов  был  смертельно  ранен  ядром  в

двенадцатом  часу  дня  на   Малаховом   кургане.   Огонь   уже   ослабевал,

бомбардировка подходила  к  концу,  когда  Нахимов  узнал  роковую  весть...

Капитан Асланбеков рассказывает, как он вечером, узнав о  гибели  Корнилова,

поехал поклониться его праху и, войдя в зал, увидел Нахимова, который плакал

и целовал мертвого товарища.

 

***

 

   Из  четырех  человек,  организовавших   защиту   Севастополя,   ураганная

бомбардировка 5(17) октября 1854 года унесла  одного.  Замены  ему,  которая

извне вступила бы в эту маленькую группу, не было ни тогда, ни впоследствии.

Вообще этой былой четверке суждено было отныне уменьшаться, но не  сменяться

и не пополняться в  личном  составе.  Осталось  трое  -  Нахимов,  Тотлебен,

Истомин,  и  роль  фактического  начальника,  вождя,  "хозяина  Севастополя"

перешла непосредственно к Нахимову. С этого времени он работал и за себя,  и

за Корнилова.

   Но роль Нахимова и этой маленькой группы его товарищей все-таки не  будет

ясна, если мы не напомним читателю о том, до какой степени они  были  лишены

поддержки  со  стороны  всего  центрального  аппарата   армии   и   военного

министерства.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Адмирал Нахимов»

Rambler's Top100