::

 

Вся электронная библиотека >>>

 Михаил Горбачёв >>

   

История Советского Союза. Перестройка. Гласность

горбачёвМихаил Горбачёв


Разделы:  Рефераты по истории СССР

Биографии известных людей

Всемирная История

История России

 

В ГВАРДИИ БРЕЖНЕВА

 

 

    Став  в  39  лет  одним  из  самых  молодых  руководителей крупнейшего,

стратегического с  точки  зрения  вклада  в  экономику  страны региона  - по

площади   Ставропольский   край   равняется  Бельгии,   Швейцарии   и   трем

Люксембургам, вместе взятым, - Горбачев оказался в совершенно новой для себя

ситуации. Степень самостоятельности, суверенности таких, как  он,  партийных

"баронов", несмотря на теоретически сохранявшийся "присмотр" из Москвы, была

весьма велика. Конечно, за первыми секретарями обкомов и крайкомов в большей

степени,  чем  за  руководителями  союзных республик,  правивших просто, как

удельные   князья,  приглядывало  недреманное  око  Отдела  оргпартработы  и

"карающий меч" ЦК  - Комитет партийного контроля. Тем  не менее функционеры,

достигшие уровня первого секретаря в регионе, знали, что отныне они  в касте

"неприкасаемых" и  что  тронуть их пальцем не позволено  ни  прокуратуре, ни

даже  КГБ,  а кропотливо  накапливаемый  на  каждого  из них  в  недрах  КПК

компромат может быть  пущен в  ход  только по личному распоряжению  генсека.

Отсюда следовал логичный вывод: демонстрируй беззаветную личную  преданность

высшему начальнику и будешь иметь  полную  свободу  рук на отданной  тебе  в

управление территории.

     В то время,  когда в эту  касту партийных  наместников  попал Горбачев,

отношения  Брежнева с  первыми секретарями еще не были  сведены к одним лишь

демонстративным проявлениям раболепия с их стороны  -  до хора славословий в

адрес  автора  "Малой земли",  "Возрождения"  и  выдающегося  военачальника

оставался  десяток лет,  и отношения строились на  принципах  почти взаимной

выгоды. Понятно, что расположение генсека было жизненно необходимо не просто

для благополучия каждого секретаря, но  и  для  его  области.  Однако  и сам

Леонид Ильич, который в начале  70-х годов, как напоминает Горбачев, еще "не

был похож на карикатуру", нуждался в поддержке преданных ему лично членов ЦК

в маневренной борьбе  по оттеснению  на второй  план  премьера  А.Косыгина -

после  отстранения  В.Подгорного  тот оставался  неуместным  напоминанием  о

"тройке", сместившей Н.Хрущева под девизом "коллективного руководства".

     Горбачева  ему   явно  рекомендовал   Кулаков  -  и   не   только   как

перспективного  руководителя  края, но  и, безусловно,  как  гарантированное

ценное  пополнение отряда "брежневцев" в  ЦК, на  кого  генсек  мог спокойно

положиться.  Этим в  значительной  степени  объясняется внимание  Брежнева к

молодому выдвиженцу, которому он уделил несколько часов неспешного разговора

в  кабинете  на  Старой  площади,  и доверительный  тон, и явное  стремление

завоевать расположение собеседника,  с  которым  он  готов был,  почти как с

равным,  обсудить все - проблемы  экономики, кадровые вопросы и даже внешнюю

политику.  После деликатной обкатки у генсека операцию "вербовки"  новичка в

личную  гвардию Брежнева завершил  ритуал его введения  в  привилегированный

круг первых  секретарей,  членов  ЦК, составлявших замыкавшуюся на  Кулакове

"группу быстрого реагирования", которые по его сигналу  должны были в случае

необходимости  своими выступлениями  на  Пленуме  и  критикой  правительства

Косыгина подкрепить позиции Брежнева. (Позднее  Горбачев уже в содружестве с

Лигачевым воссоздаст  эту проверенную  в  деле формулу, когда  вопрос о  его

собственном избрании на пост генсека будет во  многом  зависеть от поддержки

большинства членов ЦК.) И хотя церемонию посвящения в члены этой ни для кого

не  секретной "группы  поддержки" Михаил скомкал, отказавшись  выпить залпом

полный фужер  водки,  чем  вызвал общую настороженность, он  снял  возникшие

политические подозрения на свой счет, рассказав  о доверительном разговоре с

генсеком.

     И все же, оказавшись на вершине  карьеры,  немыслимой по крайней мере в

те годы для партийного функционера  его возраста, Горбачев  чувствовал  себя

неуютно.  В  отличие  от  принявших  его  в  свой клан коллег-секретарей, он

оставался человеком  им  в значительной  степени  посторонним. И  не  только

потому,  что  принадлежал  к  другому  поколению,  будучи  самым  молодым  и

недостаточно солидным,  хотя уже начал  потихоньку  лысеть и округляться,  а

потому,  что  был  заражен,  "отравлен"  университетом   и  его  атмосферой,

затронувшей его московской  "оттепелью", - всем, что потом стало  называться

"шестидесятничеством".  Не только воспоминания о  студенческой  вольнице  на

Стромынке, о факультетском братстве и полузабытом римском праве тянули его в

сторону от суеты партийной работы  к книгам и мечтам о диссертации, но и все

прочитанное,  ночные  споры  об  истинном социализме, беседы  с  сокровенным

дружком З.Млынаржем, домашние диспуты с Раисой о Плеханове и Канте.

     Еще до  того,  как  стал первым  человеком  в крае,  он,  разъезжая  по

районам,  видел,  насколько  примитивны  условия жизни занятых изнурительным

трудом людей. В его  голове рождались "бунтарские мысли". Но, как признается

сам Михаил  Сергеевич, "серьезно  размышлять над  всем этим  было недосуг  -

заедала  текучка". Кроме того,  пока  он  добросовестно  и,  надо  полагать,

увлеченно трудился  на различных участках, всякий  раз сталкиваясь с чем-то,

что вызывало непонимание или протест, он делился своими чувствами в  письмах

Раисе (а писал он  ей их  регулярно, в том числе и из  поездок по  краю),  с

молодым  пылом обличал  "чванливость и косность безграмотной бюрократии". Но

чем выше поднимался  по служебным ступеням, тем больше ощущал себя  одним из

представителей  этого  "ордена начальников", и,  стало быть,  нерастраченное

негодование следовало обращать прежде всего на себя.

     Что  же  мог  он сделать,  как  вести себя,  не  изменяя  студенческому

прошлому,  общим с  Раисой взглядам, позициям  и надеждам, как  не поддаться

всей этой рутине,  не  распуститься,  подобно  провинциальным "вождям", и не

ассимилироваться,   при   этом  никому  себя   не  противопоставляя   и   не

самоизолируясь? Да и можно ли было остаться "шестидесятником" не в Москве, а

в  провинции, да еще если служишь власти, являешься в глазах людей ее частью

и, стало быть, разделяешь с ней ответственность за то, что творится вокруг?

     Неизвестно, обсуждали ли это между собой Михаил и Раиса. Известно лишь,

как отзывался Михаил  Сергеевич о "шестидесятниках": "эти люди были нацелены

на перемены,  на  реформы,  но долго не имели  возможности проявить  себя  в

деле". В свою очередь, о феномене Горбачева и его поколении Андрей Синявский

в интервью  французской газете "Либерасьон" заметил следующее: "Он отличался

от  других  тем,  что попытался осуществить то, о чем они  говорили и  о чем

мечтали". Не в  этой  ли его попытке воплотить в жизнь мечтания политических

романтиков 60-х годов, оказавшиеся в значительной степени мифами, объяснение

ревности  и  недоверия, которые демонстрировали по отношению  к  перестройке

некоторые диссиденты?

     Горбачев не был  обречен, как московские  интеллектуалы 60-70-х  годов,

среди  которых были  и  его  однокурсники, давать выход  эмоциям  на кухнях,

накрывать  телефон  подушкой,  бессильно  проклинать  КГБ  и  жаловаться  на

цензуру. В ранге первого лица в крае  он уже мог  многое  сделать. Выше него

были только генсек и  Господь Бог, да еще, пожалуй, Система,  в те годы  еще

более неприкосновенная, чем сам Господь. Мог ли  что-то реально предпринять,

не касаясь Системы, даже самый  первый секретарь? Оказалось, мог,  и немало.

Для начала постараться не менять уже  давно  сложившийся  уклад жизни, вести

себя вне зависимости от занимаемой должности. Для семьи  Горбачевых это было

несложно. За  годы  совместной  жизни  выработались  привычки,  которыми они

дорожили и которыми не стали бы жертвовать ни при каких служебных переменах,

в том числе традиционный разбор событий дня и обсуждение прочитанного.

     Имея служебную машину, он продолжал ходить на работу  пешком.  И жители

города привычно подкарауливали  его по  дороге, чтобы обратиться напрямую  с

той или иной просьбой, - это была его уличная  приемная. Раиса большую часть

из  23  лет, прожитых в  Ставрополе,  избегала обкомовский "распределитель",

предпочитая ходить  в  обычные  магазины. Дочку  Ирину по  решению семейного

совета  принципиально  определили  не  в  единственную  в городе  английскую

спецшколу, где  учились все дети начальства,  а  в самую  рядовую. Вопрос  -

подвозить  ее в школу или нет на  служебном автомобиле - даже не обсуждался:

это считалось неприличным.

     Конечно,  на  фоне  утвердившихся  привычек  партийной  знати  в  эпоху

позднего  брежневизма,  это,  в  общем-то,  естественное,  по  меркам  семьи

Горбачева,  поведение   многими   воспринималось   как   вызов,   проявление

демонстративной  гордыни, а может,  и  на самом деле  было  вызовом.  Формой

сопротивления  узаконенному  партийному  барству,  способом   выделиться  из

остальной номенклатуры,  сохранить свое собственное  лицо.  По словам Ирины,

мама и в  Ставрополе, и в Москве принципиально не посещала ни  спецмагазины,

ни  ателье,  в  связи  с  чем  ответственность  за обновление  ее  гардероба

приходилось разделять с ней  много разъезжавшему отцу, вкусу которого  Раиса

доверяла.

     Щепетильность Раисы в материальных вопросах,  помноженная на педантизм,

не позволяла  ей  с молодых лет иметь  даже самый незначительный долг, и она

хранила в личном архиве квитанции за оплату всех продовольственных "заказов"

из  обкомовской столовой.  В  Москве супруга  генсека-президента с  такой же

тщательностью следила за сдачей в Гохран подарков, вручавшихся Горбачевым во

время официальных  визитов  за  границу,  а после  отставки мужа добивалась,

чтобы  ей  отдали  на  руки  расписки  за них.  К  этому  ее,  надо  думать,

подтолкнули  намеки  Ельцина после путча на то, что  Горбачеву следовало  бы

самому  покаяться  в  прегрешениях,  и  ее  опасения,  что  их  обоих  могут

заподозрить в присвоении какого-то государственного имущества.

     Но если за стилем и образом поведения семьи, как, впрочем, и за обликом

мужа, который был обязан,  по ее  убеждению,  выглядеть  всегда подтянутым и

модно одетым, следила Раиса, то другую, главную часть их общих представлений

о  том,  как  хоть  в  чем-то изменить  окружавший  их  провинциальный  мир,

приходилось, естественно, реализовать Горбачеву. Трудно предположить,  что в

течение 15  лет  секретарствования  в  Ставрополе  его главным побудительным

мотивом было лишь стремление показать себя в общесоюзном  масштабе, привлечь

к себе внимание и подняться на более высокую карьерную орбиту.

     Москва  была за  горами,  Брежнев и его окружение еще  не  одряхлели  и

казались  вечными,  а  неуемная  энергия  Горбачева  требовала  немедленного

выхода.  Стратегия стайера,  рассчитывающего  свои  силы  и  график бега  на

длинную дистанцию, тогда еще ему была чуждой. "Будет день, будет и пища" для

размышлений и  повод для  принятия решений, - таким, по  крайней мере, в  те

годы  было  его  жизненное  кредо. Особенность  его  официального  положения

добавляла к ней только одно - в статусе комсомольского вожака  и функционера

среднего  партийного  звена   он  почти  ежедневно  получал  от  руководства

"утреннее задание", а теперь должен  был придумывать  и  раздавать  их  сам.

Благо  поставленная  перед  ним   задача  определялась  аграрной  спецификой

Ставрополя и  его  неустойчивыми климатическими условиями.  К  этому времени

практика спускаемых  из  Центра директив  миновала, и  Горбачеву  предстояло

"выводить край в передовые", опираясь на собственные силы и фантазию.

     За  дело  он  взялся  энергично,  ведь  еще  Ф.Кулаков  отмечал  в  нем

"способность проламываться через стену". Занялся мелиорацией земель, добился

строительства  Большого  ставропольского  канала, зачисленного  в том  числе

благодаря напору секретаря в  разряд ударных комсомольских строек. Развернул

газификацию, объявил  свою первую  "большую перестройку"  -  так патетически

называлась  программа  интенсивного  развития  овцеводства  на  Ставрополье.

Увлекся  сам и  увлек других "ипатовским  методом" подрядной  уборки урожая,

основанным на прямой материальной заинтересованности колхозников  в конечном

результате труда.

     Попала в поле зрения Горбачева и такая прибыльная для края отрасль, как

виноделие, - по решению крайкома началось расширение посадок виноградников и

увеличение  производства не только столового  винограда, но  и марочных вин.

Мог ли он предполагать, что через десяток лет,  согласно  другому партийному

решению  и тоже по  его  инициативе, эти виноградники  будут  вырубаться,  а

ставропольское   виноделие  угодит   под  каток   антиалкогольной  кампании?

Оставайся  он к  тому  моменту  на посту  секретаря крайкома  и  ослушайся -

выговор, а то  и освобождение от работы за  отклонение  от генеральной линии

партии были бы обеспечены.

     "Пробивать различные стены" приходилось каждодневно.  При этом главными

рычагами  воздействия  на экономику для  него,  как и для  любого областного

секретаря,  служили  партийное  администрирование  на  местах  и  борьба  за

получение   дополнительных   субсидий   из   Центра.   Этим  инструментарием

ставропольский   секретарь  научился   пользоваться  мастерски:  так,  чтобы

добиться   выплаты  повышенных   премиальных,   заработанных   "ипатовцами",

приходилось принимать специальные решения крайкома партии. В засушливый год,

когда поголовье  скота  оказалось  под  угрозой из-за нехватки кормов, на их

заготовку  мобилизовались горожане. Здесь были и школьники,  часто удавалось

подключить  и  отдыхающих  из  многочисленных  санаториев  и  домов   отдыха

Ставрополья. Надо  сказать,  что эти  нескончаемые  битвы "за  урожай",  "за

поголовье скота",  за "птицепром" велись, по сути, не против неблагоприятных

климатических  условий,  а против всепогодной Системы,  и Горбачеву на своем

участке фронта нередко удавалось осуществлять прорывы.

     Вообще  он  был  "везунчиком",  недаром  изумил Дж.Буша,  когда  в  его

загородной резиденции  в Кэмп-Дэвиде, никогда, разумеется, не тренировавшись

в  этом излюбленном  развлечении  американского  президента,  с первого раза

метнув подкову,  насадил  ее на штырь. Иногда помогала его  энергия,  иногда

выручал  Господь Бог - в  тот самый  засушливый  год в  конце  концов  пошли

спасительные дожди. Чаще выручали налаженные связи с московским начальством.

От прямых  контактов с  ним, от  "вхожести" в цековские и  правительственные

кабинеты зависели, естественно, все местные партийные  руководители - каждый

пользовался   доступным  ему  способом,  чтобы  зазвать,   заманить  к  себе

кого-нибудь  из членов Политбюро, а если повезет,  то и  генсека, и добиться

поддержки. В  ход  шли земляческие связи, круглые  даты  основания  городов,

другие  юбилеи,  церемонии  награждения  республик  и  областей  орденами  и

переходящими Красными знаменами.

     Горбачеву, как  и  другому  его коллеге из "курортных"  секретарей, эта

козырная для советской системы карта сама шла в руки. К нему в Ставрополь на

курорты Минвод и в горный Домбай начальство ездило куда чаще, чем, скажем, к

Лигачеву  в Томск или к Ельцину в Свердловск, не говоря  уже о Богом забытых

вятичах или норильчанах. Конкурентами  Горбачева  по приему  и  обслуживанию

отдыхающих   руководителей  были  крымчане,  и  в  особенности  его  главный

сосед-соперник,  секретарь   Краснодарского   крайкома  С.Медунов,  на  чьей

территории располагались здравницы  Сочи. Политической "рентой", которую ему

приносило Черноморское побережье, он пользовался сполна. Через его застолья,

банкеты, бани  проходила  регулярно значительная часть высшего  партийного и

государственного  аппарата  (с  семьями),  покидавшая Краснодарский  край  с

щедрыми  подарками,  создавая  гостеприимному  секретарю, хозяйствовавшему в

нем,  как на  своем подворье,  прочный  защитный  слой, оберегавший  его  от

партийных расследований и уголовных дел.

     Контингент, гостивший у Горбачева,  был другим - на Минводы люди  ехали

не  для загулов, а для лечения, и, по мере того как члены Политбюро старели,

они,  их  свита  и  разномастные   министры  все  чаще  оказывались  на  его

территории.  И если  благодаря  своим разнообразным  починам и экономическим

экспериментам Горбачев вошел в число перспективных местных руководителей, то

личным   контактом  с  такими  ключевыми  фигурами   тогдашней  политической

иерархии, как М.Суслов, А.Косыгин, Д.Устинов, Ю.Андропов, Н.Байбаков,  он во

многом  обязан Минеральным Водам и Домбаю (где  любил отдыхать  Председатель

Совета Министров А.Косыгин).

     На  отдыхе,  освобождаясь  от  своих  кабинетов,  приемных,  "ЗИЛов"  и

неприступных секретарей, эти люди буквально и психологически "переодевались"

в  цивильное  платье,  становились доступнее  и  охотно  выходили  за  рамки

протокольного  общения. Возможность  неофициальных и даже задушевных бесед с

начальством облегчало и то, что слабеющие и в разной степени больные люди не

ждали от него, как гости краснодарского коллеги, разгульных попоек  и банных

утех  с  ласковыми  комсомольскими  активистками, а стремились отвлечься  от

будней,  надоевших им  за  долгую государственную жизнь,  и порассуждать  об

отвлеченном.  И сам Михаил,  и Раиса  в  этом  плане были для них идеальными

собеседниками.  И  хотя Раиса  Максимовна  в мемуарах  вспоминает  о  приеме

московских  начальников в  Ставрополье  как  об обременительной  повинности,

замечая, что для семьи оказывать это  гостеприимство "было накладно", именно

с той поры Горбачевы со многими крупными деятелями позднебрежневского режима

были знакомы и даже "дружны семьями".

     В присутствии молодой образованной четы эти люди,  в сущности  лишенные

большую  часть  своей  жизни  нормального  человеческого  общения,  "снимали

галстуки", "мягчели", открываясь давно забытыми  либо попросту  неизвестными

окружающим  сторонами  своей  натуры.  Так  Горбачевы   узнали,   что   Юрий

Владимирович Андропов не только пишет стихи, но и помнит огромное количество

казачьих песен, которые  любит петь сам, а  "сухарь"  Косыгин даже в пожилом

возрасте прекрасно танцует фокстрот и танго. Во время одной из бесед Алексей

Николаевич "со слезами на  глазах"  рассказал Михаилу: он  не может простить

себе,   что  для  того,  чтобы  показаться  вместе  с   остальным  советским

руководством 7 ноября на  трибуне Мавзолея, отлучился от тяжелобольной жены,

лежавшей в больнице. Жена умерла в его отсутствие.

     Если  для "московских  руководителей",  позволявших  себе  расслабиться

перед  молодым  секретарем,  это  общение  было  душевным  отдыхом,  то  для

Горбачева,  разумеется,  оно оставалось работой. "Византийство в  те годы, -

вспоминает  А.Яковлев, - утвердилось  как способ даже не вершить политику, а

просто выживать в номенклатуре". Жесткие  рамки партийной карьеры, в которые

он  был  отныне  заключен, требовали от  него не  только развлекать  старших

товарищей  и выслушивать их  откровения,  но и  бить  на  публике ритуальные

поклоны и  перед  партийным руководством  в целом, и  перед его  конкретными

представителями.  Нетрудно,  конечно,  процитировать  образцы  его тогдашних

славословий и в адрес М.Суслова,  приезжавшего в  Ставрополь  вручать городу

орден по  случаю 200-летия, и "дорогого Леонида Ильича" в эпоху безудержного

восхваления  его  литературных  шедевров.  Перечитывая  эти  тексты сегодня,

отметим ради справедливости, в этой, обязательной тогда,  вдохновенной лести

Горбачев хотя бы не  стремился превзойти остальных своих коллег, в частности

из Закавказских республик.

     И  хотя, надо полагать,  Горбачев не придавал этой словесной  трескотне

серьезного  значения,  воспринимая   ее  как  досадную,  но   и   неизбежную

повинность, в глубине души у него, как у нормального человека, накапливалось

раздражение,  а  то  и злость  из-за того,  что, в  отличие от  большинства,

обреченного  всего лишь слушать заведомый  вздор,  должен  был  сам  активно

разыгрывать  этот  дурной спектакль. Учитывая настроения  в его  собственной

семье  -  по  свидетельству  Ирины,  "дома  царил дух  неприятия  всей  этой

затхлости  и  понимания  абсурда сложившегося  порядка",  -  участие  в этом

"лицедействе"   даже  для   такого  прирожденного  актера,   как   Горбачев,

становилось все более тягостным.

     Между тем какой-либо реальной перспективы выхода  в нормальный мир, "на

свежий воздух"  тогда еще не  предвиделось. "Реальный социализм",  казалось,

ввел в действие  собственные законы  природы и стал государственной религией

со своими обязательными ритуалами. Как и  у любой  религии, они предполагали

не только молитвы и восхваления Господа (Системы и ее наместников на земле),

но  и  обличение  (и разоблачение)  еретиков.  Михаил  Сергеевич  не  боится

вспоминать,  что вскоре  после "Пражской  весны" 1968  года, когда в  стране

началось  закручивание  гаек,  он,  будучи  еще вторым секретарем  крайкома,

принял участие в экзекуции одного из ставропольских  "диссидентов" - доцента

Ф.Садыкова, осмелившегося по  примеру чехословацких  "ревизионистов"  (тогда

он,  надо думать,  себя  к  ревизионистам  не причислял) выступить со своими

"рецептами" усовершенствования режима. "Мы его тогда разделали под  орех", -

говорит Горбачев, признавая,  что впоследствии  при  воспоминании  о  бедном

Садыкове,  который  озвучил  многие идеи  будущей  перестройки, его  "мучила

совесть".

 

     Не эта ли "больная совесть"  стала в конечном  счете главным внутренним

изъяном образцового во всех остальных отношениях первого секретаря крайкома,

тем  сбоем в его генетическом коде,  который развился  позднее в неизлечимую

болезнь  ереси? Но  в  ставропольские  годы  если ее вирус и присутствовал в

организме Горбачева,  то  еще дремал,  не давая о  себе  знать.  Требовались

особые дополнительные условия, чтобы он пробудился. К таковым  можно отнести

первые зарубежные поездки Михаила и Раисы.

     Открытие  внешнего  -   не   советского   мира,   существование   иной,

внесталинской  вселенной  для  него,  как  и  для  многих  его  сверстников,

произошло  в  год  проведения  в  Москве  Всемирного  фестиваля  молодежи  и

студентов. Летом 1957-го Михаил,  как  и сотни  комсомольских  активистов со

всей  страны,  был  мобилизован  для  шефства  над  съехавшимися  в  столицу

представителями  "прогрессивной  молодежи  планеты".  На   его  долю  выпала

непростая   обязанность   обеспечивать   участие   в   программе   фестиваля

разномастной, буйной  и беспорядочной итальянской  делегации, имевшей весьма

специфическое  представление  о  регламенте,  дисциплине и  времени  вообще.

Горбачеву,   привыкшему   со   школы   прилюдно   отчитывать  несознательных

комсомольцев  за  опоздания  на мероприятия,  итальянцы преподали, наверное,

первый урок политического плюрализма.

     В  свои  собственные зарубежные  экспедиции  он  отправился,  уже  став

комсомольским   функционером.  Первые  поездки,  как  тогда  было  заведено,

состоялись  в соцлагерь: ГДР, Болгарию. Эти выезды в "братские государства",

где советских  товарищей  принимали как "старших  братьев",  вряд ли  внесли

что-то существенное в  его "политическое развитие".  Программы  многих таких

вояжей  с  обязательным  посещением предприятий и  пылкими тостами за дружбу

напоминали сцены из "Кубанских  казаков" - сам ставропольский казак Горбачев

еще  в  университетские  годы  разъяснял  своему другу  Зденеку Млынаржу всю

фальшь этого кинофильма.

     Зато первые выезды в составе партийных делегаций на Запад - во Францию,

Италию,  Бельгию,  ФРГ - стали для  Михаила и сопровождавшей его "на отдых и

лечение" Раисы  настоящим выходом в  открытый  зарубежный  космос. Горбачеву

предстояло  сделать как  минимум два  принципиальных  открытия. Первое:  как

выяснилось, советские люди жили далеко не в самом лучшем из миров,  в чем их

усердно уверяла партийная пропаганда. Не только эксплуататоры, наживавшиеся,

как им и положено,  за счет трудящихся, но и  сами эксплуатируемые,  радушно

принимавшие посланцев Родины социализма, жили и трудились в таких  условиях,

о  которых классу-гегемону в  СССР приходилось  только  мечтать.  Вторым, не

менее   важным  откровением  стало  то,  что  империалистическое  окружение,

вынуждавшее наших людей отказывать себе в самом необходимом ради обеспечения

безопасности  державы,  при  ближайшем рассмотрении  оказалось не только  не

слишком враждебным,  но  подчас  и весьма  дружественным.  Во всяком случае,

получив  возможность   благодаря   гостеприимству   французских  коммунистов

проехать на предоставленном им "Рено" несколько сот километров от Парижа  до

Марселя, Горбачевы смогли оценить не только красоты Франции, но и обращенную

к  ним  доброжелательность  людей  и  непривычную  для выходцев  из  суровой

советской реальности непринужденно-раскованную атмосферу.

     Впервые  столкнулся  тогда  Горбачев   и  с  "германским  вопросом",  в

окончательное  решение которого ему предстояло годы  спустя  внести решающий

вклад. Он  любит рассказывать, как владелец одной из бензоколонок в Западной

Германии  завел  с  ним  разговор  о своей  разделенной  стране. Политически

подготовленный Михаил убедительно  объяснил  немцу,  что ответственность  за

раскол лежит на германском фашизме, затеявшем войну, и к месту напомнил, что

не  столько Сталин, сколько главы союзных  государств так "любили" Германию,

что  предпочли,  чтобы  их было как минимум две. Но  даже после этой  вполне

достойной  отповеди в сознании, по его  словам, застрял вопрос немца: "А как

бы вы сами жили, если бы вашу страну и столицу перерезали пополам?"

     Раиса  из  своих  первых  зарубежных  поездок  вернулась  не  только  с

исписанными в музеях блокнотиками, зафиксировавшими восторженные впечатления

от Парижа и  Рима, но и с воспоминанием о поразившем ее "двойном"  памятнике

Джузеппе Гарибальди - рядом  с великим объединителем Италии  была изображена

его  жена  Анита. Тогда этот символ неразрывного семейного и духовного союза

остался  всего  лишь  одним   из  штрихов   в  мозаике  впечатлений,  однако

впоследствии  образ  изваянной в  камне супруги  национального героя Италии,

видимо, неспроста не однажды возвращался к ней.

     Несмотря на многообещающее начало, а может быть,  как раз из-за резвого

старта,  вознесшего  Михаила   Сергеевича  почти  к   самому  "политическому

поднебесью", к середине  70-х годов  паруса его  партийной  карьеры обвисли.

Страна  попала в позднебрежневское безветрие, и противоестественность  этого

декретированного  сверху штиля острее  всего ощущали такие, как он, молодые,

динамичные  и еще во что-то  верившие  областные  руководители. Их, впрочем,

было не слишком много. Рой Медведев справедливо отмечает, что  на общем фоне

общесоюзной   поместной  номенклатуры  Горбачев  выделялся  как  "нетипичный

секретарь".  Куда  более  типичными  выглядели  соседи Горбачева  по  другим

южнороссийским   областям   -   краснодарец   С.Медунов   или    ростовчанин

И.Бондаренко, которые вовремя рапортовали Москве об успехах и не  приставали

к  Центру  с лишними  инициативами,  обменивая  свое усердие в  прославлении

мудрости руководства  ЦК  и  "лично" Леонида Ильича  на  практически  полную

безнаказанность. В результате  любые жалобы,  поступавшие  с мест  сигналы о

фактах  произвола  и  беззакония,  царившего  в  этих  удельных  княжествах,

исправно  переправлялись  тем,  кого  они  касались,  для  "принятия мер", а

затевавшиеся было КПК дежурные "проверки"  благополучно захлебывались (в том

числе  в  обильных возлияниях,  которыми  встречали  московских  инспекторов

местные власти).

     Ставропольского секретаря не  смущало,  что на  этом  фоне он  выглядел

"белой вороной". Горбачев, разумеется, действовал по общим правилам игры, не

уклонялся от  повинностей,  наложенных, как  барщина,  на весь  партаппарат,

использовал    тот   же    особый    казенно-канцелярский    язык    общения

совпартноменклатуры. Но  одновременно  с участием в обязательном  тогда  для

всех  пропагандистском  "жужжании", давно  воспринимавшемся  как  неизбежный

шумовой фон, Горбачев старался не  усердствовать сверх меры, не выходить  за

пределы "партминимума", а за рамками  формальных церемоний и вовсе  позволял

себе "дерзить" начальству (разумеется,  не самому главному). "Ну не  мог  я,

хоть зарежь, просто поддакивать начальникам и по каждому  поводу восклицать:

"Ах, как  вы  замечательно  это  придумали  или сказали, Иван  Иванович!"  -

рассказывал   он.   Может   быть,  поэтому   с  начальниками,   требовавшими

безусловного почтительного послушания  и демонстративного поклонения,  вроде

А.Кириленко, К.Черненко, отношения у него "не складывались". Вместе  с тем у

людей,  не  менее  значимых  в  Политбюро,   в  частности   у  А.Косыгина  и

Ю.Андропова, дерзкий, но "болеющий за дело" ставропольский секретарь вызывал

благожелательный интерес.

     Благоволил к нему, до того пока не  впал в полулетаргическое состояние,

и сам  Леонид Ильич. Адресовав  членам Политбюро  его записки,  обещал  свою

поддержку  в  преддверии Пленума по сельскому  хозяйству и  на заседаниях ПБ

многозначительно замечал, что "надо  бы  поддерживать инициативную молодежь,

раз уж мы ее выдвигаем". Но по мере дряхления генсека угасал и его интерес к

поступавшим "снизу" идеям. К тому же после окончательного утверждения своего

непререкаемого  авторитета  в  соперничестве  с  премьер-министром  потеряла

прежнюю  ценность  в его  глазах и  упоминавшаяся  уже  "группа  оперативной

поддержки".

     Почувствовав  это  ослабление  внимания  Брежнева  к  своему "протеже",

аппаратный истеблишмент постарался осадить  "выскочку".  Горбачеву явно дали

понять, что "суетиться" не стоит, и достаточно демонстративно отодвинули его

в категорию  "заднескамеечников"  ЦК. За  8 лет пребывания первым секретарем

Ставропольского крайкома  он  ни разу  не удостоился  права  выступления  на

Пленуме ЦК,  хотя каждый  раз исправно записывался  в прения. "Всегда давали

слово  "вернякам", - жаловался  он, -  ростовскому, саратовскому, тюменскому

секретарям, о которых заранее было известно, что они скажут".

     Попробовали  подкопаться  под  "нетипичного"  ставропольца,  в  котором

брежневское  окружение  учуяло  чужака,  и с  другого  бока.  Надеясь  найти

компромат, начал было "копать" тогдашний всесильный министр внутренних дел и

друг брежневского семейства Н.Щелоков, в конфликт с которым Горбачев вступал

из-за самоуправства его подчиненных.  В одном из доверительных разговоров он

заявил  своему  окружению:  "Горбачева  надо  уничтожить!"  Однако  отыскать

компромат  не  удалось,  а на более  серьезную  спецоперацию  у  него уже не

хватило времени...

 

     Леонид  Ильич  угасал на  глазах,  надвигалась аскетичная  андроповская

эпоха,  и Горбачев, явно находившийся  в  фаворе у будущего генсека, получил

шанс  пересесть с  задних скамеек  ЦК  на передние. Периодически напоминал о

своем  питомце  и  упоминавшийся уже  его давнишний  покровитель  Ф.Кулаков.

Написанную    Михаилом   Сергеевичем    обстоятельную,   страниц    на   70,

"непричесанную" записку о проблемах села Федор Давыдович, велев сократить ее

наполовину и заручившись согласием Леонида Ильича, разослал членам Политбюро

и  Секретариата  ЦК.  Революции  или сколько-нибудь  существенных  реформ  в

тогдашнем  сельском   хозяйстве  эта  бумага  не  вызвала,  ее  благополучно

этапировали в  партийный архив, но сам факт "тиражирования" именной записки,

безусловно, поднимал автора в глазах остальных членов ЦК.

     Летом 1978  года на Пленуме ЦК Горбачев получил наконец право подняться

на   трибуну  и,  "чувствуя   затылком"  скептически-настороженное  молчание

Президиума, высказал одолевавшие  его сомнения и основные идеи  относительно

того,  как избавить  сельское хозяйство от обидного  статуса  иждивенца. Его

речь - эта заявка  на неортодоксальное мнение - многими  воспринималась  как

публичное  представление  Горбачева  партийному  аппарату,  и  профессионалы

начали  немедленно  раскладывать номенклатурные пасьянсы в попытке вычислить

новую должность, какую прочит ему начальство.  Угадать, что произойдет через

несколько недель, не было дано никому.

     Секретарь  ЦК  КПСС Ф.Кулаков явно присматривал для него заметное новое

место  в  своем  окружении.  Сам  он,  к  тому моменту  самый  молодой  член

Политбюро,  вполне мог "поигрывать" с идеей  своего  возможного вознесения в

заветное  кресло  генсека.  Для  такой,  пусть  даже  достаточно  отдаленной

перспективы надо  было  начать  формировать  свою  команду. И  обязанный ему

многим Горбачев вполне логично должен  был занять  в  ней центральное место.

Однако человек, будь он даже член Политбюро, может всего  лишь предполагать,

- возможность располагать Бог оставляет за собой.

     После того как Кулаков ввел своего "наследника"  в состав ЦК, максимум,

что он мог  еще сделать, - это передать ему собственное место  в кремлевском

руководстве.  Для  этого  надо  было его освободить. Что и  произошло, когда

спустя   несколько  дней  Федор  Давыдович,   после  оказавшегося  фатальным

"нарушения режима", скоропостижно скончался в своем  рабочем кабинете. Свято

место оказалось пусто, и Горбачев неожиданно для всех и самого себя оказался

первым кандидатом на то, чтобы его занять.

 

К содержанию раздела:  МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЕВ. Перестройка. Распад СССР

 

Смотрите также:

 

Переломный период в истории России (80-90-е гг. 20 века)

Политическая смена государственного строя России

Россия в условиях нового государственного строя

Россия и интеграционные процессы в СНГ

 

Социально-экономические и политические причины, осложнившие выход страны на новые рубежи

Распад СССР. Посткоммунистическая Россия. Трудности перехода к рыночной экономике

 

 Эпоха застоя. Михаил Горбачев

Из доклада Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) на Пленуме ЦК КПСС (27 января 1987 г.) о годах, когда партию возглавляли его ...

 

 Самоубийства знаменитых людей - маршал Ахромеев

Сергей Федорович надеялся изменить отношение Горбачева к армии. ... Сергей Федорович понимал, что политика Горбачева приведет к развалу ...

 

 ЖИЗНЬ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА. Участие Андрея Сахарова в ...

директоров, а 15 января состоялась встреча с М. С. Горбачевым (заранее .... Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два. слова". Мы прошли в зал. ...

 

 АНДРЕЙ САХАРОВ. Биография Андрея Сахарова ...

советские и хозяйственные руководящие должности (доклад Горбачева на ... Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от ...

 

 САХАРОВ. Выступление Андрея Сахарова на ...

телеграмму Горбачеву и Рыжкову с изложением нашей точки зрения. ... Горбачев смешивал две совершенно различные вещи - преступные акты убийств, ...

 

 Дмитрий Якубовский. 100 Великих авантюристов

За этот период Лукьянов должен был переговорить с Горбачевым, который, как выяснилось, ... Дело в том, что вскоре Горбачев подписал с немцами соглашение, ...

 

 Беседы по экономике

«Это то зерно,— сказал М. С. Горбачев,— что мы сейчас закупаем за валюту, товарищи. ... Товарищ М. С. Горбачев, выступая с докладом на XXVII съезде КПСС, ...

 

 АФГАНСКАЯ ВОЙНА (1979-1989 годы) Советско Афганская

К середине 80-х стала очевидна бесперспективность советского военного присутствия в Афганистане. В 1985 года после прихода Горбачева Кармаль был заменен на ...

 

Нобелевские лауреаты - Советский Союз, Россия

Горбачев М. С. (за выдающийся вклад в процессы укрепления мира, которые происходят сейчас в важнейших областях жизни мирового сообщества) 1990 г. ...

 

министр внутренних дел Борис Карлович Пуго

Он никогда не шел против Горбачева. Я не раз был свидетелем того, как отец. одергивал подчиненных, позволявших нелестные или, вернее, фамильярные ...