::

 

Вся электронная библиотека >>>

 Михаил Горбачёв >>

   

История Советского Союза. Перестройка. Гласность

горбачёвМихаил Горбачёв


Разделы:  Рефераты по истории СССР

Биографии известных людей

Всемирная История

История России

 

ТОРМОЖЕНИЕ В НЕБЕСАХ

 

 

     Конец 1990  года  выдался безрадостным. В Кремле и на Старой площади  -

президент-генсек  продолжал  пользоваться  обоими  кабинетами   -  атмосфера

становилась  все более гнетущей.  Это было  тем более  заметно  по поведению

Горбачева  еще  и  потому,  что  до  сих  пор  его  природный   оптимизм   и

поразительная психологическая устойчивость позволяли ему в любых критических

ситуациях не  только самому  сохранять самообладание и  хладнокровие,  но  и

заряжать  своей энергией и уверенностью  других.  Не  раз,  когда  даже  его

помощники  или  советники  были близки к нервному  срыву,  когда,  казалось,

реформаторский  курс   полностью   обречен,  он   поражал   их   безмятежным

спокойствием и неизвестно на чем основанной вере в конечный  успех.  "Брось,

Георгий, - успокаивал он экспансивного Шахназарова, - не переживай, увидишь,

все образуется".

     Некоторые  эмоциональные  натуры, вроде  В.Бакатина,  воспринимали  его

непробиваемую нервную броню как свидетельство неглубокости. Другие, например

А.Яковлев, восхищались, как у него хватало выдержки и  терпения "выслушивать

всякий вздор" и  сносить обидные,  а то и оскорбительные выпады в свой адрес

только   ради  того,  чтобы,  позволив   всем  выговориться,  завершить-таки

дискуссию  на своих условиях. "Он может то, чего  я не могу. Меня бы и на 15

минут общения  с  ними не хватило", - признавался тот после особо  яростного

натиска  со  стороны  секретарей  обкомов   и  генералов,  который  пришлось

выдержать Михаилу Сергеевичу на очередном Пленуме ЦК.

     Иногда западные визитеры, пораженные  его  хладнокровием  и оптимизмом,

спрашивали  у Горбачева, откуда такая  выдержка,  и он  обычно  называл  три

"системы   защиты":   "Во-первых,   наверное,   все-таки,   родители   такой

наследственностью наградили. Спасибо им.  Во-вторых,  помогает уверенность в

том, что я делаю нужное  дело. Ну а в-третьих, семья, Раиса Максимовна - это

мой  надежный  тыл". Его истовый  и одновременно исторический  оптимизм  и в

самом деле представлял причудливую  смесь непоколебимой "лютеровской" веры в

собственную  правоту  -  "на  том  стою  и  не  могу иначе"  -  и  природной

крестьянской  уверенности, что рано  или поздно  проливной дождь или  засуха

сменятся хорошей погодой и вложенный в землю труд принесет свои плоды.

     Однако   к   зиме   1990-1991   года  даже   "стратегические   резервы"

горбачевского оптимизма,  похоже, были на  грани  истощения. То, что  раньше

достигалось легко,  играючи,  перестало  получаться. Все  валилось  из  рук.

Очередные тактические победы,  которые  он  продолжал одерживать, -  будь то

избрание   президентом   на  Съезде   народных   депутатов   или   усмирение

консервативной  оппозиции на XXVIII  съезде КПСС - достигались  все  большей

кровью за  счет  уступок,  жертв  и  таких компромиссов,  которые наполовину

лишали их  смысла.  И  все  чаще трудно  было определить, как  называть  эти

полууспехи  -  трудными  победами  или  поражениями,  которых  едва  удалось

избежать. Тем  более  что в их цену  приходилось  все  чаще  включать  новые

жертвоприношения.

     После того как из окружения Горбачева ушли, разойдясь в разные стороны,

многие из  тех,  кто прошел с ним  первые годы перестройки, на его шахматной

доске вместо крупных  (хотя  и своенравных)  фигур  остались главным образом

пешки. И ему ничего не оставалось, как  начинать двигать  их в ферзи.  Так в

политические  деятели крупного  ранга  попали Г.Янаев, В.Павлов, А.Лукьянов,

Б.Пуго и даже  В.Болдин, которого  Михаил Сергеевич, видимо,  успев позабыть

плачевную политическую  траекторию  другого  "портфеленосца"  -  К.Черненко,

попробовал было ввести в свое новое "Политбюро" - Совет безопасности.

     В  конце  1990  года  он   оказался  окруженным  совсем  новой  свитой,

состоявшей, по  сути, из малознакомых людей,  назначенных на ключевые посты,

как правило, по советам  и подсказкам других, а не  исходя  из  собственного

опыта и съеденных вместе "пудов соли". Политические "гувернеры" Горбачева, -

А.Черняев   и  Г.Шахназаров,  сохранявшие  беззаветную  преданность   своему

питомцу, с беспокойством отмечали  в этот период "атрофию"  его политических

качеств и заметное  снижение уровня требований,  предъявляемых к окружающим.

"Перестает чувствовать серость в материалах, которые ему готовят", - помечал

в своем дневнике, словно лечащий  врач в карте  больного,  А.Черняев.  Он же

объяснял уход Горбачева "в себя" комплексом затравленности, тем, что он стал

объектом нападок с разных сторон, становившихся  все более яростными, именно

в силу безнаказанности.

     "Сегодня в "Правде" подборка писем, брызжущих  слюной на перестройку  и

Горбачева",  -  фиксировал  в  дневнике  помощник  общественную  температуру

сентября.  Ноябрь:  "Правые  в  ярости  из-за  присуждения  ему  Нобелевской

премии". И тут же выпад с  другого фронта:  "В Московских новостях" "прорабы

перестройки" - Е.Амбарцумов, А.Адамович, Ю.Карякин, Ю.Афанасьев, А.Гельман -

требуют отставки  Горбачева. В  Верховном Совете, управляемом Лукьяновым, за

отставку   попеременно   выступают   и    проельцинские    межрегионалы,   и

сформировавшаяся как противовес им группа "Союз". К их выпадам он  относился

спокойно,  как  к  закономерным  и,  в  сущности,  заслуженным.  Нападки  же

"демократов"  -  в  октябре  съезд  "Демократической  России"  потребовал  в

резолюции отправить в отставку президента, правительство и Верховный Совет -

воспринимал болезненно, как предательство".

     На  деле  же  очередное  поколение  демократических  "разночинцев",  не

переварив   российской   истории   и   демонстрируя,    видимо,   врожденную

неспособность извлекать  уроки из  опыта, демонстрировало симптомы,  похоже,

неизлечимого заболевания русской интеллигенции -  нетерпения.  В начале века

его продиагностировали  "Вехи". Юрий Трифонов вынес  его в  название  своего

романа,   посвященного   террористам-народникам,  убившим   царя-реформатора

Александра II. "Да, начинается путь на Голгофу", - делает пометку А.Черняев.

Подтверждение этого грустного вывода не заставило себя ждать.  К "плевкам" в

прессе и нападкам в Верховном Совете, заменявшим камни, добавился выстрел из

ружья.  Во  время  праздничной  демонстрации,   посвященной  73-й  годовщине

Октября,  слесарь  из Ижевска А.Шмонов,  выхватив из-под  плаща  двустволку,

пытался  выстрелить  в  Горбачева,  стоявшего  на  Мавзолее.  После  суда  и

медицинского обследования он был признан больным и помещен в психиатрическую

лечебницу.

     Главными авторитетами,  двумя  "серыми  кардиналами"  в  новой команде,

стали  В.Крючков и  А.Лукьянов.  Именно от них поступала к нему - чаще всего

через  Болдина  -  большая часть информации. Этих  двух,  в принципе  весьма

разных по  жизненному опыту и по  служебной карьере людей помимо их нынешней

должностной  зависимости  от  Горбачева  соединяла и другая более  глубинная

связь -  лояльность и ностальгическая  привязанность к тому, кто  одно время

был,  а  может,  и оставался  для них истинным "патроном" -  Ю.Андропову, за

которым  один  -  Крючков -  неотлучно следовал,  как  тень,  еще со  времен

драматических венгерских  событий 1956 года, другой был при нем первым замом

заведующего Общим отделом. Горбачев  думал, что под прикрытием  этих  бывших

андроповских адъютантов сможет чувствовать себя в относительной безопасности

после  того,  как  левые  "бросили" его (сами  демократы  считали,  что  все

произошло наоборот). Но поскольку "приближенные"  контролировали поступающую

к нему  информацию  и,  следовательно, в  значительной степени его поступки,

Горбачев фактически оказался под их надзором, если не под конвоем.

     Переживая тем не менее из-за "развода" с демократами, конечно же, более

близкими ему по духу и по "крови", он успокаивал себя тем, что это временное

охлаждение,  поскольку  противоречит  политической  логике,  и  нетерпеливым

радикальным соратникам надо  просто дать время осознать, что правы не они, а

он. Такой  момент прозрения для  некоторых из них наступил,  увы, уже  когда

Горбачев, в том числе не без их содействия, оказался не у дел...

 

     И все-таки  в  канун надвигавшегося 1991 года  его  больше угнетала  не

навязанная обстоятельствами и Верховным Советом чуждая ему команда,  которая

жала, как  жесткий  ботинок,  а  неясность  дальнейшей  судьбы  перестройки.

Торможение  реформ  он   рассматривал  как  вынужденную  тактическую  паузу,

полагая, что  консерваторы  дадут  ему  возможность отогреться  в их лагере,

перевести дух и набраться сил для нового реформистского  наступления, ничего

за  это  не  потребовав. Он считал,  что и вся страна,  и  он сам  заслужили

передышку: сделано за  пять с  половиной лет  немало, и свалившиеся на людей

"судьбоносные   перемены"  по   правилам   классических   реформ   следовало

переварить.  Всего  лишь  за два года, прошедших  после XIX партконференции,

страна   пережила   фактическую  смену  политической  системы  -  ликвидацию

монопольного правления компартии и первые в жизни  трех  поколений советских

людей свободные выборы.

     Что   уж  говорить  о  переменах   на  международной  арене:  уходе  из

Афганистана,  подписании  договора  о  ликвидации  "евроракет"  и  сметенной

Берлинской стене,  открывшей дорогу  не  только  объединению Германии, но  и

возвращению всех стран соцлагеря, включая Советский Союз, в современный  мир

и во всеобщую историю. Проблема заключалась в другом: если в "макрополитике"

благотворные сдвиги казались неоспоримыми, на "микроуровне" - в повседневной

жизни  советских  граждан  -  положение  не  только  не  улучшалось,  но все

стремительнее деградировало.

     Горбачев, казалось, забыл, как еще в хрущевские годы, когда колесил  по

райцентрам Ставрополья, объясняя необходимость разоблачения культа личности,

открыл один из тех законов, которые нельзя  забывать политику:  "люди меряют

своих руководителей не идеологическими формулами, а тем, что они приобретают

и теряют". Той холодной зимой 1990-1991 года  страна  явно созрела для того,

чтобы напомнить ему эту политическую аксиому.

     Конечно, такую  ситуацию можно и нужно  было предвидеть.  Еще в разгар,

казалось, неостановимого  триумфального шествия Перестройки,  скептики, как,

например, итальянец  М.Скимберни,  бывший  президент концерна  "Монтэдисон",

предостерегал: "Единственная  опасность для Горбачева  - пустые  магазины  и

недовольство  потребителей,  которое неизбежно спровоцирует общее брожение".

Да и  сам генсек на заседаниях Политбюро в канун чуть ли  не каждого  нового

года  предупреждал:  "Этот  год  решающий.  Если  не  изменим  положения  со

снабжением, нам надо уходить".

     Очередной  "решающий"  год  заканчивался,  а  положение  со  снабжением

изменялось только в  худшую сторону.  Горбачев, надо  думать,  сознавал, что

изменить чудесным  образом ситуацию в экономике за один год или за 500  дней

нереально.  Но,  боясь  нанести политический  ущерб  имиджу  перестройки, не

решался, особенно после розданных авансов, назвать вслух цену, которую людям

придется за нее  заплатить, а может быть,  боялся признаться в этом и самому

себе. Как завзятый либерал, он готов был положиться на стихию, на "невидимую

руку" только не  рынка,  а  политики,  которая сама в  конце  концов  должна

установить в стране  гармонию и навести порядок. Однако, поскольку ожидаемое

чудо - превращение  воды в вино, а слов о процветании в экономический подъем

- откладывалось, а магазинные полки  угрожающе пустели, приходилось,  смиряя

гордыню, идти на поклон к Западу и  тем  своим  партнерам, кому  еще недавно

рекламировал свой величественный замысел нового мира и проповедовал заповеди

нового политического мышления.

     Уже  к  весне  91-го едва ли не главной его заботой стало: где  достать

валюту на закупку продовольствия. Чем дальше, тем больше график его встреч и

даже зарубежных поездок составлялся с учетом шансов  получить  кредиты. Так,

согласие  на неожиданный  для  многих  заезд советского президента  в  Южную

Корею, по  окончании визита  в  США, было дано после подтверждения корейцами

готовности  пожертвовать  на  перестройку 2 млрд.  долларов.  При  очередной

встрече   с   госсекретарем   Дж.Бейкером,   закончив   политическую   часть

переговоров, Горбачев  "между  делом"  заметил,  что  в  этот  "трудный  для

советской  экономики период" кредит в  несколько  миллиардов долларов был бы

очень кстати. Тот обещал подумать и  спустя несколько дней сообщил ему через

посла, что король  Саудовской Аравии  готов  "войти в  положение" и выделить

кое-какую помощь. Так  же, в признательность за дипломатическую поддержку  в

противодействии иракской агрессии, повел себя  и эмир Кувейта. Было, однако,

ясно,   что  эти   "подаяния"   неспособны   кардинально   решить   проблемы

распадавшейся советской экономики.  В марте на закрытом совещании  в  Кремле

Горбачев был вынужден констатировать: "Через 2-3 месяца кормить страну будет

нечем".

     А.Черняев  описывает   сюрреалистическую  картину   того  времени:  он,

помощник   Президента   СССР,  на  персональной   машине   с   "мигалкой"  и

оборудованием  для  шифрованных  переговоров  с Кремлем  объезжал московские

булочные  в  напрасных  поисках хлеба.  Если  так обстояло  дело  в столице,

нетрудно   представить,  что  творилось  в  провинции,   и   понять:  угроза

бастовавших   шахтеров   начать   всеобщую  стачку  была  не   "провокацией"

противников  перестройки,  как  объяснял  Горбачев,  а  приговором,  который

готовились вынести ей те, в чьих интересах она в принципе была задумана.

     Другим  поводом  для  депрессии  президента  было  угрожающее состояние

Союза. После карабахских, тбилисских и бакинских событий и неудачной поездки

Горбачева в Литву стало ясно, что прежний Союз трещит по швам, до нового еще

далеко,  и  в  него  мало  кто  верит.  Сохранить  союзное  государство,  не

возвращаясь  к  сталинской  национальной   политике,   можно   было,  только

заручившись  хотя  бы формальной легальной поддержкой - мандатом большинства

населения, который  мог ему подарить  общесоюзный референдум. Принципиальное

решение о его проведении было принято, оставалось так сформулировать вопрос,

выносимый на всенародное голосование,  чтобы с помощью положительного ответа

(в таком  не  было  оснований  сомневаться) самым  что ни  на есть  законным

образом  "дать  по  рогам" вошедшим во вкус  "автономистам  и сепаратистам".

Однако раньше весны организовать референдум было невозможно, а до весны  еще

надо было дожить.

     Больше всего тревожила обстановка в Прибалтике.  Лидеры трех республик,

пережив   политический  нажим  Центра,  "наезд"   Генерального  секретаря  и

фактическую  экономическую блокаду,  считали,  что больше  им уже  ничего не

грозит,  и  верили,  будто  от вожделенной  и  выстраданной независимости их

отделяют  уже  не  годы, а  месяцы. "Презрев нахмуренные брови  Москвы", они

явились в ноябре  1990  года в Париж на подписание Хартии для  новой Европы,

рассчитывая  занять места  в зале  на авеню Клебер рядом  с другими  членами

ОБСЕ.  Только ультимативный протест Президента СССР, заявившего Ф.Миттерану,

что,  если  прибалтов  не удалят из  зала,  никакого  подписания  не  будет,

заставил  организаторов  переместить  нетерпеливых  гостей  на  галерку  для

наблюдателей и журналистов.

     После  возвращения  Горбачева  в  Москву  В.Крючков,  Д.Язов  и  Б.Пуго

принялись с удвоенной энергией обрабатывать его, убеждая, что и в Прибалтике

не все  потеряно, что "здоровые силы",  если  им  только оказать минимальную

поддержку  из  Центра,  "приведут  в   чувство"  зарвавшихся  националистов.

"Трудящиеся",  по имевшимся  у  председателя  КГБ данным, должны были  их  с

энтузиазмом поддержать ("наши опросы, - вспоминал  он, - давали от 70 до  75

процентов в пользу  сохранения  союзного  государства"). Осложнить  акцию по

"нормализации"  обстановки могли, конечно, международные протесты.  Горбачев

не  мог  пренебрегать  мнением  своих  европейских и  особенно  американских

партнеров, от  которых все больше  зависело  выживание  советской экономики.

Однако  к  январю карты международной политики легли вроде бы  благоприятно.

Американцы  были  заняты  подготовкой  карательной операции  против  Саддама

Хусейна -  срок ультиматума,  предъявленного  ему  Советом Безопасности ООН,

истекал, и  Буш  был крайне  заинтересован, чтобы  СССР  не пересмотрел свою

позицию. Ради этого  он готов был на  время закрыть  глаза на восстановление

Москвой   "конституционного  порядка"  в  Прибалтике  при  условии,  что  до

применения силы дело там не дойдет.

     Тем более что еще в октябре Горбачев через  Дж.Мэтлока заверил Дж.Буша:

"Хотя мы на грани гражданской войны, но я  не изменил направления движения".

После встречи  на Мальте Буш сказал в  своем окружении,  что доверяет своему

советскому коллеге.

     В этой ситуации Горбачев, уверовавший  в  то,  что страна ждет  от него

политики  "сильной  руки", под  нажимом Крючкова, Пуго (сам прибалт, значит,

знает, что рекомендует) и Язова, озабоченного фактической осадой размещенных

там военных гарнизонов, в  конце  концов  сдался. И примерно как год  назад,

когда  сказал Бразаускасу  "идите, куда  хотите!", махнул рукой: попробуйте,

посмотрим,  на  что способны ваши "здоровые силы".  Большего  от  него и  не

требовалось.  Независимо  от  результата запланированной  акции в  Вильнюсе,

начало операции по пленению Горбачева можно было считать успешным.

 

К содержанию раздела:  МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЕВ. Перестройка. Распад СССР

 

Смотрите также:

 

Переломный период в истории России (80-90-е гг. 20 века)

Политическая смена государственного строя России

Россия в условиях нового государственного строя

Россия и интеграционные процессы в СНГ

 

Социально-экономические и политические причины, осложнившие выход страны на новые рубежи

Распад СССР. Посткоммунистическая Россия. Трудности перехода к рыночной экономике

 

 Эпоха застоя. Михаил Горбачев

Из доклада Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) на Пленуме ЦК КПСС (27 января 1987 г.) о годах, когда партию возглавляли его ...

 

 Самоубийства знаменитых людей - маршал Ахромеев

Сергей Федорович надеялся изменить отношение Горбачева к армии. ... Сергей Федорович понимал, что политика Горбачева приведет к развалу ...

 

 ЖИЗНЬ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА. Участие Андрея Сахарова в ...

директоров, а 15 января состоялась встреча с М. С. Горбачевым (заранее .... Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два. слова". Мы прошли в зал. ...

 

 АНДРЕЙ САХАРОВ. Биография Андрея Сахарова ...

советские и хозяйственные руководящие должности (доклад Горбачева на ... Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от ...

 

 САХАРОВ. Выступление Андрея Сахарова на ...

телеграмму Горбачеву и Рыжкову с изложением нашей точки зрения. ... Горбачев смешивал две совершенно различные вещи - преступные акты убийств, ...

 

 Дмитрий Якубовский. 100 Великих авантюристов

За этот период Лукьянов должен был переговорить с Горбачевым, который, как выяснилось, ... Дело в том, что вскоре Горбачев подписал с немцами соглашение, ...

 

 Беседы по экономике

«Это то зерно,— сказал М. С. Горбачев,— что мы сейчас закупаем за валюту, товарищи. ... Товарищ М. С. Горбачев, выступая с докладом на XXVII съезде КПСС, ...

 

 АФГАНСКАЯ ВОЙНА (1979-1989 годы) Советско Афганская

К середине 80-х стала очевидна бесперспективность советского военного присутствия в Афганистане. В 1985 года после прихода Горбачева Кармаль был заменен на ...

 

Нобелевские лауреаты - Советский Союз, Россия

Горбачев М. С. (за выдающийся вклад в процессы укрепления мира, которые происходят сейчас в важнейших областях жизни мирового сообщества) 1990 г. ...

 

министр внутренних дел Борис Карлович Пуго

Он никогда не шел против Горбачева. Я не раз был свидетелем того, как отец. одергивал подчиненных, позволявших нелестные или, вернее, фамильярные ...