::

 

Вся электронная библиотека >>>

 Михаил Горбачёв >>

   

История Советского Союза. Перестройка. Гласность

горбачёвМихаил Горбачёв


Разделы:  Рефераты по истории СССР

Биографии известных людей

Всемирная История

История России

 

ПРИШПОРИТЬ "ТИГРА"?

 

 

     Приняв облик  "революции ожиданий", - так  окрестил ее  сам Горбачев, -

перестройка пробудила в обществе  самые  разные  надежды. Если  для  большей

части  населения  они носили  достаточно туманный характер  веры в  чудесный

скачок в мир процветания по  западным стандартам, то для наиболее динамичной

части общества, не входящей в партийную номенклатуру, перестройка, как любая

революция,  означала  прежде  всего "массу  вакансий".  Поскольку  Горбачев,

исходя  из  разнообразных  тактических  соображений,  медлил  с  объявлением

нового, "горбачевского призыва" во власть, постепенно росло нетерпение  тех,

кто, наслушавшись его же выступлений, поверил в появление своего уникального

шанса. Каждый распорядился этим шансом как сумел.

     Значительная  часть  партаппарата,   осознав,  что  перестройка  вместо

привычного кадрового  обновления несет  угрозу его благополучию, двинулась в

сторону   сталинистов   из    КПРФ,   начало   оформляться   в   агрессивную

антиперестроечную силу. Большинство же рядовых  членов, как демобилизованная

армия, побросав  амуницию  и  военную форму, сдавая  партбилеты  или  просто

прекращая  платить членские  взносы,  в массовом порядке  покидали партийные

редуты.  Утратившие  перспективу   приобщиться  к  союзной  номенклатуре   и

освободившись от прежнего страха  перед гневом Москвы, республиканские элиты

развернулись в сторону отныне безопасных националистических и сепаратистских

движений.

     Развязавший  всю  эту  стихию  плюрализма Горбачев  оказался, по словам

известного  американского   журналиста   Х.Смита,  в   положении  "человека,

оседлавшего тигра", для  которого главная опасность - быть сброшенным с  его

спины.  Став  к  тому   же  еще  и   руководителем  парламента,   он  вместо

дополнительной степени защиты, на  которую  рассчитывал, оказался, напротив,

под  перекрестным огнем.  С одной стороны, от  него, как от своего капитана,

все   более  жестко   требовала   отчета   партия,  терпевшая   политическое

кораблекрушение,  с  другой  -  нетерпеливо  толкали  под  руку  радикальные

оппозиционеры  в парламенте.  "Демократы,  -  как  признавался  один  из  их

тогдашних  лидеров  С.Станкевич, - своим экстремизмом рассчитывали  удержать

Горбачева  в  центре  и   не  позволить  ему  уступить   давлению  партийных

консерваторов".

     Обратившись     в     экзотического     политического    кентавра     -

полугенсека-полуспикера - лидера одновременно консерваторов и радикалов, ему

приходилось, понукая и пришпоривая одних, осаживать и притормаживать других.

Это  было,  по-видимому,  захватывающим  политическим и  личным  опытом  для

Горбачева и единственно  эффективной тактикой продвижения реформы, окупавшей

себя,  по  крайней  мере  до  тех  пор,  пока  ему  удавалось, как на сеансе

одновременной игры, побеждать на всех шахматных досках. Но чем дальше, тем с

большим  риском это  было  связано, и Горбачев  должен  был  сознавать, что,

оказываясь  в  зависимости   от  ходов  соперников,   рискует  сам  утратить

инициативу. Теперь уже все чаще не  он определял ритм и график  перестройки,

устанавливая  их   на   основе  собственного  анализа,  интуиции  и   оценки

подготовленности  страны к тем или иным нововведениям, а стихия  разбуженной

политики,  свободная игра  включившихся  в  нее  разных  политических  сил и

персонажей, из-за чего его роль становилась скорее реактивной, чем активной.

     Входившие  во  вкус радикалы постоянно повышали  свои  ставки не только

потому, что  торопились поскорее  оборвать  нити, еще  связывавшие страну  с

недавним  тоталитарным  прошлым, или  окончательно оторвать  от него  самого

Горбачева.  Их все более  громкие голоса и растущие  амбиции  заставляли его

считаться  с  ними главным  образом  потому,  что  этот  радикализм  отражал

нетерпение страны, начинавшей открыто и настойчиво  требовать от перестройки

и ее автора конкретных результатов. Так пришло время и Горбачеву испытать на

себе  воздействие  рока,  преследовавшего  практически  всех   реформаторов:

начатые  из благих намерений  и в  ответ  на  общественные ожидания реформы,

поскольку только сулят, но обычно не приносят чудес, лишь увеличивают  число

недовольных и нередко поворачивают их против самих реформаторов.

     В  1988-1989 годы этот  обозначившийся первый сбой  в  страстном романе

благодарной  страны  с  лидером  Перестройки еще  не был  связан  с реальным

ухудшением экономического  положения  граждан  и тем  более с драматическими

последствиями  распада государства - это придет позднее. Пока же люди начали

проявлять  недовольство  лишь тем,  что надежды на  быстрое  улучшение жизни

заставляют себя долго ждать.  Жить,  конечно,  "стало веселее",  но явно  не

лучше, хотя  желать было позволено много больше, чем прежде. Этого оказалось

достаточно, чтобы многие почувствовали  себя  обманутыми  и несчастными. Эти

подспудные сдвиги во взаимоотношениях новой власти и общества начали  во все

более бурной форме выплескиваться на поверхность  еще и потому, что усилиями

самих  реформаторов  ранее  "немое"  общество  получило   для  самовыражения

трибуну: сцену Кремлевского Дворца съездов, телеэкран и прессу.

     Сразу  несколько предостерегающих сигналов,  подобно роковым письменам,

выступившим  на  стене  на пиру  Валтасара, обозначили трещину,  пробежавшую

между Горбачевым и общественным мнением, готовым доселе безоглядно следовать

за  ним.  Первым   из  них,  вызвавшим,  быть  может,  поэтому   болезненную

эмоциональную  реакцию  Горбачева,  стала  публикация  в  популярной  газете

"Аргументы  и факты" в октябре 1988  года результатов  опроса  общественного

мнения,  к которым гласность начала приучать читателей. В нем рейтинг  "отца

Перестройки"  впервые  опустился ниже уже  не только  иконописных персонажей

отечественной  истории -  Петра  I  и  Ленина,  с чем  можно  еще  было бы и

смириться, но и его политического союзника-оппонента академика А.Сахарова.

     Со следующего года "отметки"  Горбачеву начали  выставлять  не условные

рейтинги газетных  опросов,  а  голосование в  парламенте.  Только  за  год,

прошедший  между  его избранием Председателем Верховного Совета весной  1989

года и выборами на пост Президента СССР в  марте 1990-го, число голосовавших

за  него депутатов  сократилось  с  96  до  59  процентов, а  само  избрание

президентом было в конечном счете обеспечено после  патетических обращений к

съезду  таких  общественных  авторитетов, как А.Яковлев, А.Собчак, академики

В.Гольданский и Д.Лихачев.

     Переживать собственно было не из-за  чего. Ненормальными, и уже  в силу

этого эфемерными, были скорее предшествовавшая полурелигиозная экзальтация и

фонтаны общественных страстей вокруг перестройки и  ее бесспорно выдающегося

вождя.  Тем  не  менее  Горбачев,  подтвердив,  что произрастает из  той  же

социальной  почвы,  что  и  остальное  население,   реагировал   на  приметы

начавшегося  охлаждения  бурно и  поначалу обиженно. Так из-за  публикации в

"Аргументах и  фактах" потребовал было если и не высечь море, как персидский

царь  Ксеркс,  разъярившийся на морскую стихию за  то, что она разметала его

суда, то головы (то есть  отставки) главного редактора В.Старкова,  на  чем,

впрочем, спустя несколько дней, остыв, не стал настаивать.

 

     Так или иначе, в обстановке  убыстряющегося (теперь уже в  значительной

степени под давлением радикалов) темпа общественной жизни, чтобы остаться во

главе  начатого  им процесса,  не  оставалось иного  выхода, как  пришпорить

"тигра",  пытаться придать  реформе черты  перманентной революции. Для этого

существовал  один способ:  расширение  базы,  фундамента  реформ. Собственно

говоря,  к  этой цели вели все  его предшествующие шаги. Начав  с обсуждения

замысла перестройки в самом "узком кругу", куда первоначально  входили Раиса

и самые близкие единомышленники, Горбачев постепенно  вытягивал на стремнину

все  более  многочисленные  и разнородные  по  представлениям о  реформах  и

связанных с ней ожиданиях категории и слои  общества. По его замыслу, именно

демократизация перестройки, превращение ее  из  кабинетно-дачного  проекта в

"общенародное дело" должны были придать основательность переменам в стране и

обеспечить им страховку от поворота вспять, гарантии необратимости.

     По  большому  счету,  эта стратегия себя оправдала,  пройдя проверку  в

августе  1991  года,   когда  Москва,   оставшись  без  пилота  перестройки,

интернированного   в   Форосе,   самостоятельно   справилась   с   пусть   и

полуопереточным заговором ГКЧП.  Российский парламент, защитники Белого дома

и вскормленная гласностью пресса подтвердили Горбачеву (и открыли для себя),

что хорошо усвоили его уроки и больше не зависят от его повседневной опеки.

     В то же  время  то, что Горбачев воспринимал как укрепление  социальной

базы  своей  революции,  начавшейся  без   необходимых,  согласно  учебникам

истмата,  "движущих  сил",   было  на   деле  лишь   расширением  ее  зыбкой

политической  опоры  в  виде разноперого ополчения, с охотой увязавшегося за

лидерами на  штурм бастионов опостылевшей  власти. Изменением же и тем более

построением  нового социального фундамента реформы за  счет  появления целых

слоев и  категорий  населения,  реально, то есть прежде  всего экономически,

заинтересованных в ее успехе, пока, увы, не пахло.

 

     Размышляя над причинами поражения перестройки, Михаил Сергеевич позднее

назовет первой  из  них то, что в ее начале "было упущено немало времени для

развертывания   экономических   преобразований.   Затем,   когда   программа

радикальной  реформы  была  принята  в  1987  году,  не   хватило  терпения,

настойчивости, решимости и воли обеспечить ее практическое осуществление..."

В  другой раз  он  выразился менее витиевато:  "Экономические преобразования

отстали от политических.  Их  не удалось развернуть  в полную  меру,  а наши

поиски   мирного   перевода   тоталитарной   экономики   в   демократическую

захлебнулись". Иначе говоря,  повторился печальный (с точки зрения тогдашней

советской власти) опыт  кавалерийского рейда Буденного  на  Варшаву: обозы и

интендантские  службы отстали,  и  наступление,  предвещавшее "освобождение"

Европы и европейскую, если не мировую революцию, провалилось. Однако были ли

в  реальности  предприняты  попытки  осуществить  эти  самые  "экономические

преобразования"?

     Основной  причиной надо,  видимо,  считать, что  экономические  аспекты

начатой  реформы  всегда  оказывались  подчинены  главным  - политическим  и

призваны  были  их  обслуживать.  Поэтому  не  один раз назревшие,  если  не

перезревшие  экономические решения  отменялись или  откладывались до  лучших

времен   при   первых   признаках   политических  осложнений,   а  поскольку

напряженность  в стране  не  спадала,  всерьез заняться  экономикой  руки  у

Горбачева не  доходили.  По  этой  же  причине  редко просчитывались  вполне

предсказуемые  экономические  последствия   отдельных  популистских   акций,

особенно  если считалось, что они могут  быстро окупить себя на политической

ниве.

     К  таким  пагубным  с  экономической  точки  зрения  шагам, безусловно,

следует  в  первую  очередь  отнести  пресловутую  антиалкогольную кампанию,

оставившую  гигантскую пробоину  в  финансовом  днище  перестройки,  которую

впоследствии  так  и  не  удалось  залатать. Парадоксально,  что  проявивший

беспрецедентную отвагу во всем, что касалось политической реформы,  Горбачев

необъяснимо  робел  перед  некоторыми идеологическими табу,  относящимися  к

реформе экономики.  Как считает  его  бывший  помощник академик  Н.Петраков,

экономический  горизонт  Горбачева  поначалу  вообще  не  простирался дальше

ленинского нэпа. Особенно возбужденно реагировал он на предложение некоторых

своих   радикальных   советников   раздать   колхозные   земли   в   частную

собственность.   Сдерживала   ли   его   в   этом   идейная   приверженность

социалистической  ортодоксии,  влиял  ли  незабытый  опыт крайкомовских лет,

проведенных в ежегодных "битвах за урожай", или звучали отголоски опасливого

потомственного  колхозника,  боявшегося  вторжения  на  село  стихии  рынка,

способной  разрушить  знакомый ему  устоявшийся  уклад  жизни? Возможно, все

вместе.

     Так или иначе, даже осенью 1990 года Горбачев, отбиваясь от критиков  в

своем ближайшем окружении, повторял: "Я хотя и за рынок, но делайте со мной,

что хотите,  - против  частной  собственности  на землю. Не могу  зачеркнуть

своего  деда-коллективизатора".  Укоренившееся   во  внуке  коллективизатора

предубеждение к  возвращению земли в частную собственность звучало  и  в его

недоверчивых оценках успехов китайской земельной контрреформы.

     Однако Горбачев не был бы Горбачевым, если бы перед лицом реальности не

жертвовал  (в  том  числе и  собственными)  идеологическими амулетами  и  не

предавал  (как   и   положено  "предателю")   божков  своей  молодости  ради

обретенного  им  главного  Бога  -  здравого  смысла.  В  1988   году  после

трехлетнего  экспериментирования  он отказался  от  попытки поднять на  ноги

"лежащее"   советское  сельское   хозяйство  с   помощью  "супертрактора"  -

Госагропрома  - и  впустил новое политическое мышление в экономику. Как и за

странами  Восточной Европы,  он  признал за крестьянством  право на "свободу

выбора"  форм  хозяйствования,  дойдя  в  измене своим  прошлым  убеждениям,

правда, до "пожизненной аренды с правом передачи земли по наследству".

     То  же и с самой экономической реформой. Увлеченный своей "политической

революцией",  Горбачев  поначалу  величаво  отвергал  рекомендации  обратить

внимание на опыт Дэн  Сяопина, начавшего "чистить рыбу" своего социализма не

с политической "головы",  а с экономического  "хвоста", как  и  бейкеровские

"советы постороннего". Д.Бейкер, сам в прошлом министр финансов США, вежливо

втолковывал   Горбачеву:  "Политическую  и  социальную  цену  реформы  лучше

заплатить быстрее,  а не растягивать  на годы,  и тем более не откладывать".

Однако тот отмахивался: "Ждали двадцать лет,  два-три лишних года  ничего не

изменят". Подробнее развивал и объяснял тому же непонятливому Бейкеру логику

советских реформаторов Э.Шеварднадзе: "Когда Горбачев пришел к власти, никто

из нас не представлял, с чем мы столкнемся в области экономики. Однако у нас

в   стране   невозможно  предпринять   реальную  экономическую  реформу  без

реформирования политической системы, то есть без освобождения людей".

     Только  по  прошествии этих драгоценных  "двух-трех  лет",  ушедших  на

экспериментирование и с Госагропромом, и с госприемкой, и с  самоуправлением

на предприятиях, потраченных  на успокоение -  то ортодоксов антирыночников,

то встревоженного повышением цен на хлеб и макароны населения ("без совета с

народом  реформы цен  не  будет", -  опрометчиво  обещал  генсек),  Горбачев

обратился  к  тому,  что питало его как политика  - крестьянскому  рассудку:

"Человеку надо дать поработать и заработать". "Дайте народу свободу, и будет

продукция", - объяснял он в очередной раз Н.Рыжкову. И теперь уже завистливо

вздыхал: "Удалось же китайцам за два года накормить миллиард населения".

     Однако  его  новые  экономические  проповеди,  не материализовавшись  в

практические  действия,  оставались  платоническими пожеланиями.  Не  только

после  Пленума  1987  года, но и  позднее  правительство  Рыжкова, с которым

Горбачев  вплоть  до конца  1990 года  не  хотел конфликтовать, "заматывало"

разные  варианты  рыночной  реформы,  пустив  напоследок  на  дно  вместе  с

программой  "500  дней"  Шаталина-Явлинского  не  только  шанс  хотя  бы  на

психологическое  преодоление барьера рынка,  но  и  политическую перспективу

восстановления тактического союза  Горбачева с  Ельциным. Тот  же Н.Петраков

вспоминает, как  в феврале 90-го  он  вместе  с коллегами подготовил  проект

новой экономической программы, которая должна была  стать первым официальным

документом  первого  Президента  СССР.  Документ  понравился  Горбачеву, он,

"основательно над ним  поработав", направил Н.Рыжкову, а тот в итоге положил

его под сукно.

     "Два-три  года"  решили  многое.   Природа,   тем  более  экономических

отношений,   не   терпит   пустоты.   Вместо  формирования  социальной  базы

перестройки  в  лице  среднего  класса  из   числа  новых  предпринимателей,

торговцев, фермеров и  интеллигенции в отсутствие ясных законодательных норм

и внятной позиции государства по  отношению к  собственнику  и собственности

"новая экономика"  перестройки ушла  в  подполье. Подобно американской эпохе

"прохибишн" антиалкогольные  импровизации реформаторов, руководствовавшихся,

конечно  же,  благими  намерениями, породили  еще  до  появления  российских

"чикагских  мальчиков",  советскую   "чикагскую   мафию".  В   дальнейшем  к

алкогольной добавились нефтяная, алюминиевая, банковская  и прочая "братва".

За ними закономерно явилась и политическая.

     Его  расчеты на то, что  удастся  с помощью перестройки осуществить то,

чего    не    добился    Ленин    с    помощью    нэпа    -    преобразовать

военно-коммунистический,   командно-административный  социализм   в   "строй

цивилизованных кооператоров", - явно не оправдывались. Первые же появившиеся

на  свет  и  отнюдь  не цивилизованные  кооператоры  вызвали  в общественном

мнении, воспитанном пропагандой  уравниловки и прославлением раскулачивания,

ярость  и  агрессивное  неприятие  "рвачей".  Когда  на  одной из  встреч  с

населением Горбачев  во  время прямой  телевизионной  трансляции неосторожно

задал собравшимся вопрос:  "Так что  же, закрыть нам  кооперативы?", в ответ

раздалось дружное: "Да!Да!"

     Кооператоров тем не менее "не отменили", к  счастью, не  "раскулачили".

Их застенчиво спрятали под  крыло  государственных предприятий, в результате

чего,   по   мнению   А.Яковлева,   "вместо    того   чтобы   приучаться   к

самостоятельности, инициативе и ответственности, они превратились в присоску

к госсектору, и насос для перекачивания безналичных бюджетных денег в черный

нал..."

     В результате  начатая с верхних этажей революция,  под которую Горбачев

попробовал подвести  политическую  и социальную опоры,  оказалась на  весьма

шатком фундаменте.  Проявившая  интерес к  политике, потянувшаяся во  власть

активная  часть  элиты  сочла,   что  самый  прямой  путь  к   этой  цели  -

присоединение  к  радикальной оппозиции  Горбачеву.  Динамичный  слой  новых

предпринимателей,  убедившись,  что   "серая"   зона   переходной  экономики

предоставляет  уникальный  шанс  для обогащения,  ринулся в полулегальный  и

нелегальный  бизнес,  втягивая  в   него  за  собой   многих  представителей

государственной  и  партийной номенклатуры.  Понятно, что такой сомнительный

базис  должен  был  неизбежно разложить и  криминализировать "надстройку". В

итоге, в то  время  как  вершина Перестройки уходила все  выше в  заоблачные

перспективы преображения страны и мира, ее основание все  глубже погружалось

"под  воду".  С какого-то момента  неизбежно и сам Горбачев должен  был,  не

сознавая этого, стать  не  только  жертвой  развязанных  им процессов, но  и

орудием в руках  тех  сил,  которым  он открыл  двери  к истинной,  то  есть

экономической, власти и негласному политическому влиянию.

     Помимо социальной базы в  1989-1990 годах  начали подвергаться эрозии и

политические  опоры  перестройки.  Прежние  сторонники и  попутчики,  уже не

только члены Политбюро, но  и представители интеллигенции, средства массовой

информации, дольше других сохранявшие благодарную верность Горбачеву, начали

расходиться по противоположным лагерям. Что уж говорить о КПСС и тем более о

пустившей побег от ее подпиленного ствола КП РСФСР, которые, естественно, не

собирались стать партией президента. Советы, в которые он попытался вдохнуть

жизнь,  ни на какие попытки реанимации не отзывались. У  генсека-президента,

сосредоточившего  в  своих руках к 1990 году необъятные властные полномочия,

помимо возможностей телеэкрана, не было под рукой передаточного механизма, с

помощью которого он мог бы если не единолично управлять страной, то  хотя бы

влиять на развернувшиеся процессы.

     Единственной структурой, к которой теоретически перетекала отобранная у

партии власть, был пока чисто символический "президентский режим". Но и эта,

еще  не  успевшая  прижиться  и  мало  кому  понятная  властная  конструкция

подвергалась ожесточенным атакам с разных сторон - от радикалов в российском

и  союзном  парламентах  до  смыкавшихся  с  ними  в  нападках  на  "опасный

авторитаризм" президента депутатов из группы "Союз".

     Произошло все это парадоксальным образом именно потому, что Горбачев на

самом деле добился поставленной цели.  То, к  чему он  стремился, произошло:

"процесс  пошел". Реактор  перестройки  был запущен,  и  теперь никто  не  в

состоянии его заглушить.  Теперь уже и сам ее инициатор,  двигаясь вперед, -

дорога назад  ему была заказана - не мог определенно сказать, выбирает ли он

самостоятельно  дальнейший   маршрут  или  подчиняется  толкающим  в   спину

событиям.

     Не  случайно  именно  в  этот  период  Горбачев впервые  в кругу  самых

доверенных  лиц  заводит  разговор о  возможной отставке.  "Дело  сделано, -

говорил он А.Черняеву. - Народ получил возможность самостоятельно выбирать и

руководителей, и дальнейшую дорогу". От ухода  Михаила Сергеевича удерживала

надежда, что начавшийся процесс ему  лучше, чем кому-нибудь другому, удастся

ввести  в  рациональные  рамки.  Отголоски  этих  же настроений  уловил  его

помощник, общаясь в эти дни по телефону и с Раисой Максимовной.

     Оставался тем не  менее у  Генсека ЦК КПСС  один серьезный долг уже  не

перед  своей  партией,  а перед  всей  страной.  В  ситуации,  когда  новый,

избранный на основе подлинных выборов и  в  силу этого легитимный  парламент

готовился реально  взять в  руки верховную  власть,  было необходимо,  чтобы

правившая  до  сих  пор  партия  желательно  добровольно  и  тем  более  без

вооруженного  сопротивления уступила  ее народным избранникам.  Никто, кроме

Горбачева, подготовившего эту операцию и остававшегося  номинально Верховным

Главнокомандующим потерпевшей историческое поражение партийной армии, не мог

подать ей официального сигнала к отступлению. Тот  факт, что он одновременно

подписывал и принимал капитуляцию, несколько упрощал дело. Однако затягивать

с  публичным "харакири"  тоже не следовало - лучше взять инициативу на себя,

чем оказаться  в  ситуации, когда  партийное руководство  принудит  к  этому

очередной Съезд народных депутатов.

     В  феврале 1990  года  Пленум ЦК  КПСС  выбросил  белый флаг. "Начавшая

перестройку" партия, понукаемая Горбачевым, сама выступила с предложением об

изменении  редакции  пресловутой  6-й  статьи  Конституции СССР,  юридически

закреплявшей  за  компартией статус  "ядра" советской политической  системы.

Открывшемуся   через   месяц   II   Съезду   народных   депутатов   осталось

"удовлетворить  просьбу" КПСС  о ее увольнении  "по  собственному желанию" с

должности "руководящей и направляющей силы" советского общества.

 

     Уже на  I  Съезде  народных депутатов  СССР в  мае  1989  года  страна,

припавшая к телевизорам,  была  потрясена  беспрецедентным  зрелищем:  перед

открытием съезда  партийные  "небожители-олимпийцы", члены Политбюро КПСС  с

непривычной  для  них  суетливостью  разыскивали свои места  среди остальных

депутатов в зале заседаний, а не в президиуме на  сцене Кремлевского дворца,

в  свое  время  задуманного и  построенного  как  постоянная  декорация  для

ритуальных  государственных  и партийных торжеств. II Съезд, приняв в  марте

1990 года новую редакцию 6-й статьи,  поместил КПСС в одном  ряду с "другими

политическими партиями",  и  теперь уже вся партия была  вынуждена  покинуть

высшую  национальную  трибуну,  которую  привыкла  считать  своим  наследным

троном.

     Предал ли свою партию генсек, приведший  ее  к политической Цусиме? Или

спас от унижения,  а может  быть,  и от расправы, от предлагавшегося кое-кем

Нюрнбергского  процесса?  Да  и кто, в  конце  концов,  кого  предал,  и  не

произошел  ли  внутри  КПСС  и  тем более  в  КП  РСФСР  антигорбачевский  и

антиперестроечный   переворот   еще   за  год  до   путча,  интернировавшего

президента?

     "Партия - единственное, что  мне  не  изменит"  -  любил  с  выражением

декламировать  заученные  со  школьных  времен  строки  Маяковского  молодой

секретарь Ставропольского крайкома. 23 августа 1991 года последний генсек ЦК

КПСС подписал в Кремле заявление о сложении с себя обязанностей руководителя

партии,  объясняя свое решение тем,  что "партийное  руководство не  осудило

путч и не призвало коммунистов  защитить Конституцию".  Поведение  партийной

верхушки во время путча  в принципе  не  было  неожиданным:  Конституция без

прежней 6-й статьи ценности для партии не представляла.

     Однако окончательное, пусть  запоздалое  расставание Президента СССР со

своим двойником генсеком и с партией, уже  давно  переставшей его признавать

своим  лидером, стало  не только драматическим  финалом  многолетней истории

КПСС,  но  и  имело  роковые  последствия  для  всей  страны  и  целостности

Советского государства.  Один из  ветеранов литовской компартии рассказывал,

что как-то в  разговоре  со  Сталиным  задал  ему вопрос: "Зачем в Советской

Конституции (официально величавшейся сталинской) записано право республик на

выход  из  Союза?  Для   чего  таким  образом  провоцировать  сепаратистские

настроения, ведь это может  привести к расколу страны? "А вот чтобы этого не

произошло,  и существует  единая партия", - ответил вождь. К августу 1991-го

Советский Союз уже не был, конечно, такой же  монолитной  державой, как в ту

эпоху, когда ею управлял Иосиф Виссарионович. И все же пока партийная скрепа

существовала,  она предохраняла  государство  от  распада.  После  путча  до

официальной кончины  Союза осталось  четыре месяца.  И только на эти  четыре

месяца президент Горбачев пережил генсека с той же фамилией.

 

К содержанию раздела:  МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЕВ. Перестройка. Распад СССР

 

Смотрите также:

 

Переломный период в истории России (80-90-е гг. 20 века)

Политическая смена государственного строя России

Россия в условиях нового государственного строя

Россия и интеграционные процессы в СНГ

 

Социально-экономические и политические причины, осложнившие выход страны на новые рубежи

Распад СССР. Посткоммунистическая Россия. Трудности перехода к рыночной экономике

 

 Эпоха застоя. Михаил Горбачев

Из доклада Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) на Пленуме ЦК КПСС (27 января 1987 г.) о годах, когда партию возглавляли его ...

 

 Самоубийства знаменитых людей - маршал Ахромеев

Сергей Федорович надеялся изменить отношение Горбачева к армии. ... Сергей Федорович понимал, что политика Горбачева приведет к развалу ...

 

 ЖИЗНЬ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА. Участие Андрея Сахарова в ...

директоров, а 15 января состоялась встреча с М. С. Горбачевым (заранее .... Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два. слова". Мы прошли в зал. ...

 

 АНДРЕЙ САХАРОВ. Биография Андрея Сахарова ...

советские и хозяйственные руководящие должности (доклад Горбачева на ... Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от ...

 

 САХАРОВ. Выступление Андрея Сахарова на ...

телеграмму Горбачеву и Рыжкову с изложением нашей точки зрения. ... Горбачев смешивал две совершенно различные вещи - преступные акты убийств, ...

 

 Дмитрий Якубовский. 100 Великих авантюристов

За этот период Лукьянов должен был переговорить с Горбачевым, который, как выяснилось, ... Дело в том, что вскоре Горбачев подписал с немцами соглашение, ...

 

 Беседы по экономике

«Это то зерно,— сказал М. С. Горбачев,— что мы сейчас закупаем за валюту, товарищи. ... Товарищ М. С. Горбачев, выступая с докладом на XXVII съезде КПСС, ...

 

 АФГАНСКАЯ ВОЙНА (1979-1989 годы) Советско Афганская

К середине 80-х стала очевидна бесперспективность советского военного присутствия в Афганистане. В 1985 года после прихода Горбачева Кармаль был заменен на ...

 

Нобелевские лауреаты - Советский Союз, Россия

Горбачев М. С. (за выдающийся вклад в процессы укрепления мира, которые происходят сейчас в важнейших областях жизни мирового сообщества) 1990 г. ...

 

министр внутренних дел Борис Карлович Пуго

Он никогда не шел против Горбачева. Я не раз был свидетелем того, как отец. одергивал подчиненных, позволявших нелестные или, вернее, фамильярные ...