::

 

Вся электронная библиотека >>>

 Михаил Горбачёв >>

   

История Советского Союза. Перестройка. Гласность

горбачёвМихаил Горбачёв


Разделы:  Рефераты по истории СССР

Биографии известных людей

Всемирная История

История России

 

РЕФОРМА? РЕВОЛЮЦИЯ? "РЕФОЛЮЦИЯ"?

 

 

     Гласность  еще  и потому пришлась  по душе  (и по руке) Горбачеву, что,

пользуясь  ею  как  главным   инструментом  демократизации,  он  рассчитывал

превратить  начатую им перестройку из очередной  попытки реформы в подлинную

революцию.  Конечно, грань  между тем и другим изменчива, подвижна  и вообще

условна.   И  та  и  другая  означает,  разумеется,  серьезные  общественные

перемены, но их глубина, как многократно подтверждала история, не зависит от

выбранного термина. Сколько раз  революции, или то, что ими  объявлялось,  в

большей  степени,  чем некие реформы,  сводились  к смене  декораций  (имен,

названий  улиц,   памятников,  портретов  в  кабинетах  чиновников)  во  имя

сохранения   действующего  порядка  вещей.  Свою  попытку  их  разграничить,

классифицировать,  опираясь  прежде  всего  на российский  опыт,  предпринял

А.Солженицын, считавший, что реформы - это то, что "сверху". Ну, а революция

(коли  уж приключилась такая беда, такая катастрофа) - она снизу. "Революции

не должно, не можно быть сверху".

     Горбачев начал перестройку как реформирование внутри Системы. Обнаружив

довольно скоро,  что задуманное  не получается,  он, не успокоившись,  пошел

дальше  -  к реформе  Системы.  Это  уже  попахивало революцией.  Впервые  о

перестройке как о революции  он, к изумлению  многих, заговорил в Хабаровске

во  время поездки  на  Дальний  Восток. Тогда еще,  может  быть, его  больше

привлекала звучность и  яркость термина, чем его реальное содержание. Ведь в

условиях режима, не устававшего напоминать,  что он  ведет отчет своего века

от   17-го   года,   под   новой   революцией  мог  подразумеваться   только

"Анти-Октябрь".

     Независимо от объективного смысла спровоцированных им событий, признать

вслух  такую крамолу  Горбачев  не мог, да и не  хотел. Но при этом все чаще

заводил  речь сначала  "о  революционной перестройке", потом  откровеннее  о

перестройке  как  "революции  в  умах, на  производстве,  в  надстройке" (на

заседании  Политбюро 23 июня 1986  года). И, не удовлетворившись  революцией

как образом (что еще могли переварить привычные ко всему партпропагандисты),

гнул  свое, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: "Перестройка - настоящая

революция, потому что это глубокий процесс, - только бомбы не рвутся  и пули

не летят. Сегодня проходим  период, равнозначный тому, как  двигалась Россия

от царской к  социалистической".  Однако то ли  из благоразумия,  то  ли  по

естественному в ту  пору незнанию не уточнял, в какую  сторону вслед  за ним

двинется нынешняя социалистическая Россия: к большему, "лучшему" социализму,

за его пределы или в сторону от него.

     У самонадеянного  и  дерзкого,  как  казалось  тогда многим,  сравнения

перестройки  с  Октябрем  была на самом деле  только интуитивно  ощущавшаяся

подоплека  двух  этих  процессов. В силу феодального  характера  российского

общества  переход от  царизма  к большевизму  во многих  отношениях проходил

проще, чем  начатый перестройкой сдвиг к малознакомому и исторически чуждому

России  либерализму,   предполагавшему  не  смену  верхушечных  структур,  а

трансформацию несущих устоев общества...  В своей книге "Перестройка и новое

мышление"  Горбачев пытался успокоить теоретиков-ортодоксов:  "Перестройка -

это  революция  сверху,  так  как  происходит по инициативе  партии. Это  не

стихийный, а  направленный процесс". И  тут  же, почувствовав,  видимо,  как

Солженицын, что "революция  сверху"  -  это  извращение, пробует  с  помощью

словесной  эквилибристики  вывернуться   из  ловушки:  "Своеобразие  и  сила

перестройки в том, что это одновременно революция сверху и снизу".

     Насчет революции, революционной реформы  или, если хотите,  "рефолюции"

сверху, все понятно. О том,  что "снизу", все  обстояло куда проблематичнее.

Включившись в эти  исторические дебаты,  А.Яковлев  высказывался  трезвее "о

драме   революции   сверху,   соединяющей    очевидные   плюсы   (сохранение

преемственности,   общественного   консенсуса,    поддержание   политической

стабильности,  возможности  использовать  демократически  настроенную  часть

государственного и партийного аппарата и прочее) с минусами: руки, связанные

прошлым,  половинчатость,  попытки  соединить  несоединимое".  Видел, больше

того,  наверняка постоянно  ощущал в своих ежедневных хлопотах эти  минусы и

Горбачев, поэтому  - разумом  ли,  инстинктом  -  тянулся к тому,  что могло

подвести   под   перестройку   реальный  фундамент  -   ведь   ни  серьезной

политической, ни тем более социальной  базы у его "революции сверху" еще  не

было. Ее  предстояло  создать,  слепить из  туманных общественных  ожиданий,

романтических   мечтаний   "шестидесятников"   и   только   проклевывавшихся

агрессивных и  откровенно корыстных интересов еще не народившегося  среднего

класса и будущей посткоммунистической буржуазии.

     Точнее  было  бы   назвать   горбачевскую   революцию   "превентивной",

замысленной как  способ избежать неминуемого кризиса и,  как его  следствия,

возможной подлинной  революции "снизу" со всеми  ее  российскими прелестями:

бунтом, насилием,  гражданской войной и так далее. Предпринять такую попытку

могло   то  руководство,  которое,  обладая   реальной  информацией   раньше

остального общества и видя приближающийся край обрыва, решилось бы нажать на

тормоза или попробовать отвернуть в сторону. Главная проблема такого демарша

в  том,  что  остальное общество  в своей массе  не видит, не осознает  этой

"грозящей катастрофы", поскольку  благодаря  усилиям  своих же руководителей

вынуждено жить в иллюзорном  пропагандистском мире  и поэтому  не  только не

подталкивает реформу "снизу", но, наоборот,  колеблется, недоумевает  и даже

сопротивляется реформаторам.

     Преодолеть  это "сопротивление материала",  поднять "низы",  превратить

общество из объекта в активного субъекта и участника  своего Проекта и хотел

Горбачев   с  помощью   демократизации   и  гласности.   Его   краткосрочный

политический интерес  был очевиден: он нуждался в обществе  как  в  союзнике

против бюрократии, его  мотивы  и  моральные позывы  - пробудить "творчество

масс",  помочь  родиться  "свободному русскому  человеку",  добиться,  чтобы

"засияла социалистическая демократия", и отбросить "все, что  поросло мхом",

- были  безупречны  и  более чем похвальны.  Однако  просчитывал ли он, куда

приведет его и страну этот в действительности революционный замысел?

     После первой встречи и продолжительной беседы один на один с Горбачевым

в Елисейском дворце  в  октябре 85-го  президент  Франции  Франсуа  Миттеран

сказал своим ближайшим советникам: "У этого человека захватывающие планы, но

отдает ли  он себе отчет в тех  непредсказуемых последствиях, которые  может

вызвать  попытка их осуществить?"  На  Миттерана явно  произвела впечатление

решимость  нового  лидера подвергнуть критическому пересмотру  все  основные

механизмы советской системы. Вряд ли он знал о ленинском призыве "не бояться

хаоса",   зато  наверняка  был  знаком  с   рассуждением  Андре  Бретона   о

"созидательном  разрушении".  Но тот был  богемным  писателем и  художником,

"папой сюрреализма", а не руководителем крупнейшей мировой державы.

     Кстати,  всегда  ли  помнил Горбачев  о том,  какую  именно  страну  он

собрался  одной  лишь  политической  проповедью,  как миссионер, обратить  в

демократическую веру? Михаил Сергеевич патетично восклицает: "Мы верим,  что

процесс  демократизации разбудит народ".  Сколько таких  надежд  инициаторов

захлебнувшихся российских реформ покоится под их обломками! Опыт российского

реформаторства, пишет известный историк О.Ключевский, знает два классических

образца  -  петровскую  "палочную" европеизацию  и  екатерининскую  формулу:

"реформы следует внушать, а не внедрять, подсказывать, а  не приказывать", -

не слишком успешно, впрочем, применявшуюся на практике.

     Горбачев,  уверяя всех  в том,  что он ленинец, конечно, был убежденным

"екатерининцем". Или, выражаясь в терминах  ХХ века, скорее реформистом, чем

революционером.  "По  своему внутреннему  содержанию,  -  настаивает  он,  -

перестройка была революцией, но по форме это был эволюционный, реформистский

процесс". Вся проблема  в том,  что примирить понятия, скрестить, "поженить"

революцию с  реформой проще, чем сплавить воедино благообразный  европейский

реформизм и "конармейскую" революционную решимость.  Сделать  это в России с

ее   традицией   колебаний  между  бунтами  и  деспотиями  трудно   вдвойне.

Особенности русской  национальной политической  традиции многократно описаны

и, казалось, должны предостеречь, отвратить любого  серьезного  политика  от

попыток привить требующий деликатного обращения и ухода вьюнок реформизма на

каменистой российской почве.

     В 1920 году русский писатель К.Леонтьев писал: "Общественные организмы,

вероятно, не  в силах будут вынести тех хронических жестокостей, без которых

нельзя  ничего из человеческого  материала построить.  Вот  разве  что  союз

социализма  ("грядущее  рабство",  по мнению  либерала  Спенсера)  с русским

самодержавием  и пламенной мистикой...  -  это  еще возможно, но уж жутко же

будет многим... А иначе все будет либо кисель, либо анархия..."*

     Вряд  ли  большевики  могли  бы в полной мере воспользоваться  рецептом

того,  кого  позже  клеймили  как крайнего  реакционера и  мистика. Разбудив

сначала  анархическую  энергию  российского  бунта, они  впоследствии, чтобы

избежать "киселя", подарили стране жуткую деспотию.

     Еще  один  органический  противник   политического  "киселя"  Б.Ельцин,

наверняка не знавший даже  о существовании такого философа,  воспроизводил в

своих "Записках президента" все ту же клиническую формулу типовой российской

реформы. Отвечая Солженицыну, который выступил против ельцинско-гайдаровской

"шоковой  терапии", заметив, что ни один любящий сын не станет лечить  таким

методом свою мать, российский президент отрезал: "Только так  - на  слом, на

разрыв - порой человек продвигается вперед, вообще выживает".

     Свой заочный диспут он, конечно же, вел  не с известным писателем, а со

своим  кровным  историческим  соперником  - Горбачевым.  Именно тот,  будучи

принципиальным противником "ломать людей через колено", попробовал применить

в  российской  реальности  то,  что  в  случае  успеха  стало  бы  подлинной

революцией в лечении общественных болезней: не костоправство, а политическую

гомеопатию. Исходил он при этом из редкого для наших отечественных политиков

убеждения   в  том,  что   традиционно  применявшиеся   методы   -  силовые,

административные, - создавая  видимость разрешения проблем, на деле образуют

завалы для будущего.

     Выбор   амплуа   профессионального   эволюционера   в   приученной    к

бунтарям-анархистам и деспотам стране мог  означать либо вопиющую наивность,

в  чем  Горбачева  не  устают  обвинять  российские  критики,  либо   высшую

политическую мудрость, за которую его не устают превозносить главным образом

западные    поклонники.   Американский   политолог    Самюэль    Хантингтон,

прославившийся своей концепцией  "конфликта цивилизаций", почти тридцать лет

назад, не ведая о будущем "мильоне терзаний" последнего генсека ЦК КПСС, так

определил  разницу  между  революционером  и реформатором  (точнее  было  бы

сказать - реформистом):  "Революционер должен быть способен противопоставить

друг   другу   социальные   силы,  реформатор   должен  манипулировать  ими.

Реформатору вследствие этого требуется обладать политическим  искусством  на

порядок выше, чем революционеру. Реформа является редкостью  уже из-за того,

что  редко  встречаются  политические  деятели,  способные  воплотить  ее  в

реальность.  Удачливый  революционер  не  обязан  быть  искусным  политиком,

удачливый реформатор не может им не быть"*.

     Горбачев,  которого к  удачливым реформаторам отнести  трудно  - по его

убеждению, не бывает "счастливых  реформаторов",  - действовал  вопреки всем

предостережениям специалистов по российской специфике. В своей Перестройке -

революции одновременно "снизу" и "сверху" - он  задумал соединить неизбежную

и необходимую  авторитарность  царской  (партийной)  реформы  с  разбуженной

стихией  вечного  народного позыва к свободе. Свободе, которая  в российских

условиях практически никогда не  воспринималась иначе,  чем "воля",  то есть

анархия. Да и сам Горбачев, казак из Привольного,  похоже, несмотря  на годы

интеллектуальной  огранки  в  МГУ   и  политической   шлифовки  в   жерновах

партаппарата, куда как  естественнее чувствовал себя в роли  вожака, атамана

стихийного  политического  процесса,  чем   в  скучной  и  хмурой  должности

хранителя общественного порядка. У  часто цитировавшегося  им  Наполеона  он

позаимствовал не "священный  ужас" перед беспорядком (une horreur  sacrАe du

dАsordre),  а  крылатый  афоризм:  "on  s'engage et puis, on verra"  - "надо

ввязаться, а там будет  видно". Этим же афоризмом на начальной  фазе русской

революции любил пользоваться и лидер большевиков. Горбачев переиначил его на

свой лад: "Главное нАчать, и процесс пойдет".

     Обращаться к народу, да еще в России с расчетом использовать его подъем

против бюрократии не только в разрушительных, но и в созидательных целях мог

только человек, либо надеявшийся, что сама демократия рано или поздно введет

половодье  анархического  протеста в  берега политических  и государственных

структур, либо очень веривший  в самого себя и свои способности не выпустить

события  из-под  контроля.  Вспоминая  об особенностях его характера, Зденек

Млынарж весной 1985 года в интервью итальянской газете "Унита" сказал: "Миша

-  человек, обладающий очень  многими качествами незаурядной личности. Но он

очень самоуверен, и это может дорого ему стоить".

 

К содержанию раздела:  МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЕВ. Перестройка. Распад СССР

 

Смотрите также:

 

Переломный период в истории России (80-90-е гг. 20 века)

Политическая смена государственного строя России

Россия в условиях нового государственного строя

Россия и интеграционные процессы в СНГ

 

Социально-экономические и политические причины, осложнившие выход страны на новые рубежи

Распад СССР. Посткоммунистическая Россия. Трудности перехода к рыночной экономике

 

 Эпоха застоя. Михаил Горбачев

Из доклада Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) на Пленуме ЦК КПСС (27 января 1987 г.) о годах, когда партию возглавляли его ...

 

 Самоубийства знаменитых людей - маршал Ахромеев

Сергей Федорович надеялся изменить отношение Горбачева к армии. ... Сергей Федорович понимал, что политика Горбачева приведет к развалу ...

 

 ЖИЗНЬ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА. Участие Андрея Сахарова в ...

директоров, а 15 января состоялась встреча с М. С. Горбачевым (заранее .... Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два. слова". Мы прошли в зал. ...

 

 АНДРЕЙ САХАРОВ. Биография Андрея Сахарова ...

советские и хозяйственные руководящие должности (доклад Горбачева на ... Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от ...

 

 САХАРОВ. Выступление Андрея Сахарова на ...

телеграмму Горбачеву и Рыжкову с изложением нашей точки зрения. ... Горбачев смешивал две совершенно различные вещи - преступные акты убийств, ...

 

 Дмитрий Якубовский. 100 Великих авантюристов

За этот период Лукьянов должен был переговорить с Горбачевым, который, как выяснилось, ... Дело в том, что вскоре Горбачев подписал с немцами соглашение, ...

 

 Беседы по экономике

«Это то зерно,— сказал М. С. Горбачев,— что мы сейчас закупаем за валюту, товарищи. ... Товарищ М. С. Горбачев, выступая с докладом на XXVII съезде КПСС, ...

 

 АФГАНСКАЯ ВОЙНА (1979-1989 годы) Советско Афганская

К середине 80-х стала очевидна бесперспективность советского военного присутствия в Афганистане. В 1985 года после прихода Горбачева Кармаль был заменен на ...

 

Нобелевские лауреаты - Советский Союз, Россия

Горбачев М. С. (за выдающийся вклад в процессы укрепления мира, которые происходят сейчас в важнейших областях жизни мирового сообщества) 1990 г. ...

 

министр внутренних дел Борис Карлович Пуго

Он никогда не шел против Горбачева. Я не раз был свидетелем того, как отец. одергивал подчиненных, позволявших нелестные или, вернее, фамильярные ...