::

 

Вся электронная библиотека >>>

 Михаил Горбачёв >>

   

История Советского Союза. Перестройка. Гласность

горбачёвМихаил Горбачёв


Разделы:  Рефераты по истории СССР

Биографии известных людей

Всемирная История

История России

 

СВИТА КОРОЛЯ

 

 

   Итак,  избрание  Короля  состоялось.  Окружение  прокричало   привычные

здравицы в  его честь.  Его предшественники были тут  же  забыты. Предстояло

сформировать свиту,  без которой, как известно, подлинного короля не бывает.

Атмосфера  полного  и  даже  радостного  единодушия  при его  избрании  была

обманчивой,  он  понимал,  что  голосование  за него  многих его  коллег  по

партийному руководству  было  вынужденным  ходом,  как это нередко бывает  в

шахматных партиях.

     Горбачев, надо думать, не лукавит, говоря, будто не сожалеет о том, что

ретивое  окружение  Черненко не  пропустило  его к  власти  на  год  раньше.

Тогдашний помощник Андропова А.Вольский  подтверждает: приехав в больницу к

шефу забрать окончательный текст выступления, которое надлежало зачитать  от

его имени на Пленуме ЦК, он увидел, что  Андропов вписал в  него своей рукой

предложение  "поручить  на  период  моего  вынужденного  отсутствия  ведение

заседаний  Политбюро Михаилу Сергеевичу Горбачеву". Вольский передал текст в

секретариат  генсека,  не  забыв,  как  легко  догадаться,  проинформировать

Горбачева об этой  приписке. По его  словам, когда Андропов обнаружил, что в

оглашенном от  его имени тексте эти слова  отсутствуют,  он  позвонил ему из

больницы  и раздраженным тоном потребовал объяснений. Помощник мог  ответить

только, что  после передачи текста в руки Черненко, он ничего  не знал о его

судьбе. (Эту  версию оспаривает  А.Лукьянов, работавший  у  Андропова первым

замзавом  общим  отделом,  который  утверждает,  что в его присутствии  Юрий

Владимирович  называл в качестве своего возможного преемника не Горбачева, а

Г.Романова, однако его  свидетельство,  не подтверждаемое другими, можно, по

объяснимым причинам, считать пристрастным.)

     Горбачев, по словам  Вольского, к происшедшему отнесся философски  - он

явно не торопил события. Решение его противников избрать генсеком Черненко в

отчаянной попытке продлить  свой служебный  век только пошло  ему на пользу:

"После его смерти избрание Горбачева становилось неотвратимым", - говорит он

о  себе, как обычно, в третьем лице. Несмотря на свой "несерьезный" возраст,

он, как  усердный  послушник, успел пройти, пусть и в ускоренном  темпе, все

этапы обязательной партийной  карьеры,  выдержал  тесты  и на идеологическую

лояльность,  и  на  ритуальное  почитание  "старших  товарищей",  и  проявил

"партийную скромность" в ожидании своей очереди.

     Известие об избрании  Горбачева генсеком было встречено с одобрением не

только  в партийном  аппарате, заскучавшем  в эпоху брежневского маразма  по

молодой  "твердой руке",  но и в  самых  разных  слоях  советского общества.

Поскольку Михаил Сергеевич не излагал  заранее никакой программы  действий -

поначалу  она  сводилась к фразе "так дальше жить нельзя", - ничто не мешало

самым разным людям связывать  с ним любые,  в  том  числе  взаимоисключающие

ожидания.

     Понятно,  почему  его так активно  поддержала  "пехота" партаппарата  -

местные   секретари:  он  был  для  них  человеком  их  круга,  еще  недавно

расхлебывавшим те  же проблемы,  что и они,  и  не  успевшим превратиться  в

недосягаемого  московского  небожителя.  Кроме  того,  уже   тот  факт,  что

законсервировавшаяся  кремлевская  элита   была  вынуждена,   пусть  нехотя,

расступиться и впустить в  свою среду  человека со  стороны,  из  провинции,

вселяло во многих надежду, что циркуляция кадров в  склеротической партийной

системе возобновится, что  новые назначения не  будут носить  династического

характера, и, стало  быть, у  тех, кто  "пашет" на  партийном поле, появится

шанс на выдвижение. Да и  вообще  большинство секретарей считало, что  почти

каждый  из них, если бы  иначе "легла карта", мог  оказаться на его месте. И

если у  кого-то, как,  например, у  Б.Ельцина, стремительный успех Горбачева

вызывал ревность ("Почему он, а не я, секретарь более  важного промышленного

обкома", - как он потом написал в своих мемуарах), то  для  других его успех

был обнадеживающим  свидетельством:  они стараются не зря. Среднее  и низшее

звенья аппарата  ждали перемен, связанных  с приходом молодого и энергичного

начальника... Одни  -  таких было  большинство -  надеялись попасть в  струю

неизбежной кадровой революции  и воспользоваться  открывавшимися вакансиями,

другие  рассчитывали, что  уже само по  себе  омоложение  руководства вернет

партии утраченный авторитет в обществе.

     Московская  партийная  знать,  наоборот,   была   встревожена.   Приход

руководителя  "со  стороны"  означал   неминуемую  кадровую   перетряску   и

высвобождение мест для новой команды.  Не случайно в брежневско-андроповские

времена  остряки  предлагали  новую  хронологию  российской  истории:  после

допетровской и петровской пришли "днепропетровская" и "петрозаводская" эпохи

(имелись в  виду брежневские  и андроповские земляки). С избранием Горбачева

ждали наступления "ставропольской" эпохи. Особенно неуютно чувствовали  себя

приближенные  к "телу" прошлого руководителя помощники и аппаратная  челядь,

привыкшая к размеренному старосветскому или, точнее, старосоветскому  укладу

жизни  с  неспешными  чаепитиями  в  буфетах,  курсированием  с бумагами  по

цековским коридорам и редкими  авралами при  подготовке речей для пленумов и

съездов.

     Зато те, кто представлял собой две другие  подпорки государства - армию

и КГБ, связывали  с  его назначением  немалые  надежды. Армейский  командный

состав,  как  подтверждают  генералы  Генштаба,  с  восторгом  встретил  это

известие.  Армия  всегда  вожделеет  авторитетного и решительного верховного

главнокомандующего. Считать  таковыми Брежнева и  Черненко  не  приходилось.

Андропов  был  известен крутым характером в рамках своей закрытой "фирмы", с

которой у военных всегда складывались непростые отношения. Принять шефа КГБ,

соперничавшего с армией, за своего  начальника  им  было куда  труднее,  чем

привычно   встать   навытяжку   перед   партийным   лидером.   Кроме   того,

общегосударственный застой,  распространившийся и на армию, оказывал на нее,

пожалуй, самое  разрушительное, демобилизующее  воздействие.  Приход  нового

Верховного  сулил  не  только давно назревшую модернизацию, на необходимости

которой  настаивал  начальник Генштаба  маршал  Н.Огарков и  о  чем  открыто

говорили военные профессионалы, но и требовал от самой армии  "подтянуться",

"сбросить  нагулянный генеральский  жирок", что, естественно,  приветствовал

офицерский корпус.

     Вполне  устраивал  он в  качестве  нового  политического патрона и КГБ.

Комитетчикам было известно  о расположении  их бывшего шефа  к "самородку из

Ставрополя", - так непривычно  эмоционально отозвался  он  однажды о Михаиле

Сергеевиче. Надо думать, что своеобразным выполнением этого завещания  стало

безусловное  равнение на Горбачева В.Чебрикова, который  внес  свой  вклад в

подготовку  решающего заседания Политбюро 11  марта уже  тем, что блокировал

амбиции  В.Гришина,  - как  утверждают, именно из КГБ к членам  ПБ поступила

"упреждающая"  информация  о  грандиозных  масштабах коррупции  в  ближайшем

окружении московского партийного секретаря.

     Как  это уже не раз  бывало  в  российской истории,  ожидания  наиболее

современной  части  бюрократического и даже  репрессивного  аппарата  власти

совпали   с   реформистскими    устремлениями    и   надеждами   либеральной

интеллигенции.  Ее  опасливое  благоволение  к   новому  партийному   лидеру

объяснить  несложно. Неизбалованная  просвещенными  или хотя  бы элементарно

образованными   правителями,   приученная   самовыражаться   на   кухнях   и

протестовать  в  анекдотах,  она  и  восхищалась "первым со  времен  Ленина"

партийным вождем  с университетским дипломом,  способным без шпаргалки  и не

путаясь в падежах высказывать здравые мысли, и одновременно побаивалась его.

Ведь замена одного старца в Кремле другим, порождая привычное разочарование,

одновременно утешала вероятностью его скорого ухода в мир иной. В  случае же

с молодым и, судя по  всему, решительно настроенным правителем  надеяться на

его скорую замену не приходилось, и оставалось только гадать, окажется ли он

царем  добрым или "Грозным",  при этом мнения в  среде  самой интеллигенции,

какой из двоих нужнее для страны, как обычно, диаметрально расходились.

     Был и  еще  один  круг непосредственно  заинтересованных  лиц,  которые

пристально вглядывались в нового  советского лидера  -  зарубежные политики.

Если  отвлечься  от восторгов, высказанных по  его  адресу  Маргарет Тэтчер,

увидевшей в нем вполне современного и обаятельного славянина, не лазившего в

карман  ни  за  словом, ни за убедительным  аргументом,  - общая тональность

западных прогнозов была настороженно-сдержанной. О Брежневе, над которым еще

недавно почти  в открытую  насмехались, готовы были вспоминать чуть ли не  с

грустью,  потому  что от нового лидера, "умного и  жесткого",  ждали главным

образом  неприятностей.  На Западе к  тому  же  были встревожены  загадочной

фразой Громыко, представившего его членам ЦК как человека "с широкой улыбкой

и со стальными  зубами" (именно так переводчики  перевели на английский язык

русскую  "железную  хватку"). После этого  логично было ждать, что он начнет

действовать скорее  всего в духе  Андропова - укреплять дисциплину,  пытаясь

поднять эффективность окостеневшей системы, и т.п.

     Американская  пресса к  тому  же с тревогой  обнаружила, что  у Советов

появился лидер, способный бросить вызов Рональду Рейгану в той сфере, где он

считал себя  непревзойденным  профессионалом:  амплуа  публичного  политика.

"Великий коммуникатор"  -  так  привычно называли бывшего актера  -  впервые

встретил  реального соперника, и соревнование  обещало  стать захватывающим.

Конечно, в чисто  актерском мастерстве  Михаил, с удовольствием игравший  на

школьной сцене в Привольном, уступал звезде  Голливуда,  но  по темпераменту

явно его превосходил.  С первых дней появления в СССР руководителя советники

Рейгана  начали  предупреждать,  что  время  его монопольного  контроля  над

западной прессой заканчивается. "Уже в  ближайшие  недели, - писал  в  марте

85-го "Ньюсуик", - от Горбачева можно ждать "мирного наступления"".

     Американцы  понимали, что это не обычная  смена "караула", а куда более

значительное  событие:  к  власти  в  Москве   пришел  не   просто  чиновник

неизвестной  им "формации",  на 20 лет моложе их  президента, - пришло новое

поколение  советских  политиков, и предстоит неизбежное выяснение отношений.

"Рейган не любит советских и  не доверяет им, -  заявлял  один из  ближайших

консультантов американского президента, - однако за прошедшие четыре года он

осознал, что ему так или иначе придется иметь с ними дело". К  возобновлению

советско-американского диалога  на высшем уровне подталкивала Рейгана и  его

жена Нэнси, озабоченная  тем,  что ее  муж может уйти в  историю, не оставив

после себя каких-либо значительных достижений во внешней политике.

     В ожидании нового раунда "матча века",  в котором на ринг  с  советской

стороны  готовился  выйти  неведомый Западу соперник, политические астрологи

раскладывали  свои  пасьянсы  в попытке "вычислить" Горбачева. Как обычно  в

таких  случаях, в равной  степени  убедительно выглядели самые разные и даже

взаимоисключающие  сценарии,  так  что  "заказчики"  могли  выбрать,  как  в

магазине,  любой, на свой вкус. Но общий настрой был ясен: "Советам не нужен

демократ в духе Кеннеди, - писал в  эти мартовские дни Дмитрий Саймс, бывший

сотрудник ИМЭМО, ставший вашингтонским политологом. - Они хотят решительного

и сурового  вождя". "Горбачев  избран нынешним Политбюро не для  того, чтобы

либерализовать  советский  коммунизм,  а  чтобы  заставить  старую   систему

работать эффективнее и  выжать новые жертвы из населения", - подтверждал его

выкладки "Тайм".

     Понятно,  что  Запад  прежде  всего  интриговали  отношения  генсека  с

военными. "Горбачев опирается на партию и КГБ,  - рассуждал писатель Георгий

Владимов,  вынужденный  в  свое  время переселиться  в  Западную Германию. -

Сейчас он стоит на двух ногах, а ему нужна третья - армия. Для нее он - пока

что ноль. Значит, он будет заигрывать с генералитетом и всячески задабривать

его".

     К такому  же выводу  склонялись и  профессиональные политики.  "Военные

занимают настолько влиятельные позиции в советской системе,  что  независимо

от  пожеланий  Горбачева немыслимо, чтобы он осмелился бросить им вызов",  -

считал лидер британских социал-демократов Дэвид Оуэн.

     Немногого  ждали  от  Горбачева  и  эксперты  по  советской  внутренней

политике  и  экономике.  "Он  не  революционер,  -   объяснял  Эд  Хьюит  из

Бруклинского  института  в  Вашингтоне,  впоследствии  главный экономический

советник Джорджа Буша по  Советскому  Союзу. -  Конечно, он  заинтересован в

усовершенствовании системы, однако ничто ни в его речах, ни  в его поступках

не позволяет  предположить,  что он нечто большее, чем обычный лудильщик. Он

не изменит систему в главном". Другие советологи шли в мрачных прогнозах еще

дальше: так, ссылаясь на содержавшийся в его речи на декабрьском совещании в

Москве призыв возродить "стахановские традиции" 30-х годов, предрекали, что,

выполняя заветы Андропова, молодой  генсек  обрушится на нерадивых и сделает

еще более невыносимой жизнь диссидентов.

     Общий итог вполне  логичных  рассуждений профессионалов-советологов был

неутешителен: "Горбачев не займется строительством  сияющего  нового мира, а

будет латать  существующий  старый, невзирая на  всю его архаичность.  Он не

сможет предложить стране никаких  революционных перемен хотя  бы уже потому,

что действующая система построена так, чтобы отвергнуть их с порога".

     В эту достаточно тусклую картину, которую рисовали специалисты, съевшие

зубы на  изучении  советской  системы,  случайными  блестками  вкрапливались

"диссидентские"   ремарки  тех,  кто  усматривал  в  облике  нового   лидера

нетипичные черты.  Чаще  всего  они  сводились к напоминанию о его возрасте,

университетском образовании и о том, что у него умная и элегантная  жена  по

имени  Раиса.  Пожалуй,  только  профессор  Арчи  Браун  продолжал  в  своих

выступлениях связывать с ним  перспективу принципиальных перемен  в Системе.

Вспомним,  именно  его прошлый прогноз  со  всей категоричностью подтвердила

Маргарет  Тэтчер.   Еще    один   англичанин-лейборист,   расходившийся   с

премьером-консерватором во всех вопросах, кроме оценки Горбачева, написал  в

марте 1985 года:  "Я провел в общей сложности 8 часов в общении и разговорах

с этим человеком во время  его декабрьского визита в Лондон. Он представляет

собой  принципиально другого  персонажа,  чем  все  его  предшественники,  и

отличается от них не  только возрастом. Горбачев  - человек  исключительного

обаяния,  с хорошим  чувством  юмора  (редкая оценка  в  устах англичанина).

Главный вопрос, возникавший у всех, кто  встречался с ним в  Великобритании:

как  такой  приветливый и по-настоящему человечный политик мог  оказаться  в

руководстве советского государства... Похоже, он является рупором тех далеко

смотрящих вперед и расположенных к реформам людей внутри  советской системы,

которые  занимают  средние этажи  партийного  и  государственного  аппарата.

Логично  предположить, что устремленные  в  прошлое силы  в  этой же системе

должны стремиться  к тому,  чтобы  если  не сместить его  немедленно, то  во

всяком  случае  сорвать  задуманные  им  реформы".  Эти  провидческие  слова

принадлежат Д.Хили, бывшему министру обороны и министру финансов британского

лейбористского правительства.

     В это время все  будущие противники Горбачева - кто с показным, а кто и

с искренним энтузиазмом  - еще голосовали за нового лидера. Сам же он весьма

туманно  представлял  направление  и  масштаб   тех  самых  реформ,  которые

несколько  лет  спустя  расколют  на  непримиримые лагери  единую  коалицию,

приведшую  его к власти и заверявшую в  готовности  без оглядки следовать за

ним.

 

     Первым и естественным шагом после избрания генсека было формирование им

своей  команды,  точнее,  сразу трех. Одну составляло  новое  большинство  в

Политбюро. Поскольку, по крайней мере в первое  время, ему предстояло играть

по    установленным   правилам,   имитируя   святое   соблюдение   принципов

"коллективного  руководства",  оставалось одно:  как  можно  скорее изменить

внутренний баланс  сил  в Политбюро.  Этот  высший  орган  власти  в  стране

благословил его на царство, но,  обладая всеми полномочиями, мог и сместить,

вздумай тот открыто пойти против воли большинства.

     Сам он, надо думать, не заблуждался насчет кажущегося всесилия генсека:

наблюдая  за  своими предшественниками,  имевшими куда  более  основательную

столичную опору, Михаил Сергеевич набирался опыта внутриаппаратных  маневров

и  стратегических союзов. Ему было ясно,  что многие из голосовавших за него

членов ЦК рассчитывали получить хоть какие-то дивиденды на внесенный "пай".

     В  этой  ситуации он просто был  обязан задать себе  главный вопрос: на

кого  опереться? Первые же кадровые  решения генсека показали, что он прошел

хорошую "партшколу".

     Уже  на Пленуме ЦК в апреле 85-го Горбачев начал менять соотношение сил

в Политбюро, вводя в его состав своих соратников. Первыми были вознаграждены

за вклад "в операцию по избранию" Е.Лигачев,  Н.Рыжков и В.Чебриков, ставшие

новыми  членами ПБ. На следующем,  июльском Пленуме пришла очередь удалений:

партийный Олимп покинул Г.Романов, поплатившись за то, что дал повод считать

себя альтернативой  Горбачеву. На свою  беду,  он  также  представлял  новое

поколение членов Политбюро  и  к  тому же был выходцем из  второй столицы  -

Ленинграда,  а  не  из провинциального Ставрополя. Плюс (или минус) ко всему

был призван  в  Москву  при  Ю.Андропове,  а  значит,  мог  в  глазах многих

выглядеть не менее законным "наследным принцем".

     Политически деликатную  ситуацию  помогла  разрядить  бытовая деталь: у

Романова было "уязвимое  место":  он крепко выпивал.  В  условиях набиравшей

обороты антиалкогольной кампании, не входя в излишние церемонии,  генсек дал

понять,  что  для них двоих места  в Политбюро нет. Григорий  Васильевич, по

словам Горбачева, "всплакнув", смирился с проигрышем.

     Вторым, покинувшим влиятельный пост в руководстве, на этот раз не ценой

изгнания, а  повышения, стал  А.Громыко.  Добросовестно  выполнив свою часть

договоренности,  он  имел полное право  рассчитывать  на  вознаграждение  за

своевременно сделанный  выбор. Михаил Сергеевич  в  своих  мемуарах отрицает

какое-либо  секретное  соглашение  между ними,  хотя и признает, что "задним

числом" узнал  о некой договоренности  за его спиной  между младшим Громыко,

Яковлевым и  Крючковым.  Эта полюбившаяся ему формула "узнал задним  числом"

впоследствии  не раз выручала (и подводила) его в деликатных  ситуациях. Как

бы  ни  выглядел на деле "пакт  Громыко-Горбачев", все  его  положения  были

добросовестно выполнены.

     В начале июля избранный  на вакантную после смерти К.Черненко должность

Председателя Президиума  Верховного Совета Андрей Андреевич стал номинальным

главой государства. На  его стремление продолжать курировать МИД, теперь уже

из  Кремля,  генсек  недвусмысленно  поставил  "ограничители".  Сам  Громыко

рассчитывал  сделать  главой министерства близкого ему по  взглядам  первого

зам.  министра Г.Корниенко, хорошо ладившего  с  военными.  Привыкший  еще с

брежневских  времен быть полным хозяином  в своей  епархии,  он  даже  успел

поздравить Корниенко с  предстоящим  назначением.  И тут-то Михаил Сергеевич

впервые показал свои разрекламированные тем же Андреем Андреевичем "стальные

зубы".  Он  поразил  всех,  предложив  ему на  замену  не  профессионального

дипломата,  поскольку-де в этой категории  достойного  преемника Громыко все

равно не найти, а "видную политическую фигуру" - Эдуарда Шеварднадзе.

     Объясняя в  мемуарах  столь неожиданный выбор  (многие отводили в своих

прогнозах  руководителю  грузинских  коммунистов   как  максимум   должность

секретаря  ЦК  по сельскому хозяйству),  Горбачев  приводит  два  аргумента.

Во-первых, доверительные дружеские отношения, сложившиеся у него  с Эдуардом

за годы их общей комсомольской, а потом и партийной жизни, которые позволяли

им  "говорить откровенно практически  обо  всем". Во-вторых,  он считал, что

именно  Шеварднадзе,  как  человек, "наделенный восточной обходительностью",

сможет  справиться с новыми задачами,  которые он собирался  поставить перед

советской  внешней политикой. О  третьей причине Горбачев умалчивал,  но она

подразумевалась: ему  нужен  был  на этом посту  не  только антипод "Мистеру

Нет", но и  человек,  не связанный с ним  в прошлом ни профессиональными, ни

личными  отношениями,  а  тем  более  обязательствами,  и  потому  способный

противостоять его очевидному желанию и дальше руководить МИДом.

     Услышав  имя предполагаемого  преемника,  даже  Громыко,  привыкший  за

десятилетия политической карьеры ко всяким неожиданностям, не сразу нашелся,

что сказать. Лишь  после  продолжительной  паузы рефлекс  чиновно-партийного

послушания,  позволивший ему благополучно пережить превратности  сталинской,

хрущевской и брежневской  эпох,  подсказал  безупречный  по  дипломатической

округлости ответ: "Я не против, так  как полагаю, Михаил  Сергеевич, что  вы

все обдумали".  Большего  генсеку и не  требовалось. Позвонив в  Тбилиси, он

огорошил  Шеварднадзе  своим  предложением, но  быстро  сломил  его защитные

редуты бронебойным аргументом: "Громыко поддерживает".

     Другими   членами   нового  "горбачевского  большинства"  в   партийном

руководстве  стали, правда, не в  ранге  членов Политбюро,  а секретарей ЦК,

ленинградец  Лев  Зайков,  который  должен  заменить  Григория  Романова,  и

свердловчанин  Борис  Ельцин,  чья звезда  при активном протежировании Егора

Кузьмича  начала восходить  на московском  политическом  горизонте.  Лигачев

"открыл" Ельцина, когда объезжал  провинциальные  обкомы в поисках столь  же

решительных,  как он сам, "хунвэйбинов", которые могли  бы пригодиться в той

очистительной  "культурной  революции",  которую предстояло  провести внутри

партийного аппарата. Тогда Борис Николаевич приглянулся Егору Кузьмичу, надо

думать,   теми   же  чертами,  которые   отличали   его   самого:   человека

административного  склада,  жесткого,  скорого на  подъем и  на  расправу  с

нерадивыми или неугодными, способного, как  любил говорить про себя Лигачев,

"так  крутануть  маховик  дела, чтобы  людям добрым стало хорошо,  а  чертям

жарко".  По  его  рекомендации  Б.Ельцина  перевели в  Москву  на  должность

заведующего Отделом строительства ЦК, а в июле 1985 года Горбачев, исподволь

подбиравший замену В.Гришину,  произвел  его в  секретари  ЦК,  хотя  другой

свердловчанин Н.Рыжков  его от этого отговаривал. В декабре Борис Николаевич

возглавил   Московский   горком,  усилив,   как   считалось  тогда,   лагерь

"деятельных, решительных, отзывчивых ко всему новому" союзников генсека.

     С  отстранением Гришина и  избавлением  от последнего  крупного осколка

брежневского прошлого -  премьер-министра  Н.Тихонова, которого осенью 85-го

сменил  Н.Рыжков,  Михаил Сергеевич заполучил  "контрольный  пакет акций"  в

Политбюро и мог уже в предстоящий трудный период начала  реформ не опасаться

коварных выпадов со стороны "старших товарищей".

     Во  втором  эшелоне  на ключевые посты заведующих Отделом пропаганды  и

Общим  отделом ЦК  были назначены  Александр  Яковлев и Анатолий Лукьянов. С

последним Горбачева связывали воспоминания о теперь уже далекой студенческой

молодости - с разрывом  в два года они учились на юридическом факультете МГУ

-  и  хотя  в  те  годы  практически  не  были  знакомы,  общая  alma  mater

предполагала  и  некоторое духовное  родство.  С  Яковлевым  его  познакомил

Валерий  Болдин, отрекомендовав  тогдашнего посла в Канаде  как "интересного

человека". В ходе  их  первого  общения  родилась  идея  поездки Горбачева в

Канаду для "изучения постановки дела  в сельском хозяйстве".  После того как

уже  в Торонто Александр Николаевич за ночь переписал текст  привезенного из

Москвы "твердолобого" выступления, переложив его для  западной аудитории, он

надолго вошел в число ближайших горбачевских соратников и спичрайтеров. Если

говорить о  "мыслительном  штабе  Горбачева", то в  него входили: бессменный

помощник  Валерий  Болдин,  как  тень  сопровождавший  шефа со  времени  его

избрания  секретарем  ЦК, Вадим Медведев,  чьи экономические идеи и  научный

авторитет привлекли внимание  Михаила Сергеевича,  еще когда тот  возглавлял

Академию  общественных   наук.  Годом  спустя  эту  обойму  единомышленников

пополнили  выходцы из Международных отделов  ЦК Анатолий  Черняев и  Георгий

Шахназаров.

     Московские интеллигенты, постаревшие "дети Арбата",  прошедшие,  как  и

А.Яковлев, войну, пережившие и годы ждановского интеллектуального террора, и

распутицу  хрущевской оттепели,  и  заморозки  "реального  социализма",  они

увидели в Горбачеве последний шанс на воплощение своей мечты о воссоединении

социализма  с  демократией, а России  -  с остальным  миром. Несмотря на уже

солидный возраст, они  сохраняли  нерастраченную пылкость "шестидесятников",

не дождавшихся исполнения  своих надежд, и,  когда нетерпеливо  подталкивали

Горбачева в сторону  радикализма, трудно было определить, вызвано ли это его

действительной   нерешительностью   или   их  опасениями,  что  долгожданная

демократическая  Реформа  опять  откатится назад и им не  придется при жизни

увидеть ее результаты.  Иногда,  чтобы сдержать своих "радикалов" и остудить

горячие головы фронтовиков, Михаил Сергеевич приглашал на подмогу еще одного

ветерана - В.Чебрикова, приземлявшего "высокие дебаты", внося в них  нередко

недостававший,   по  мнению   Горбачева,   "здравый  смысл   и   необходимую

осторожность".

     Довольно часто к дискуссиям в узком кругу присоединялась Раиса. То, что

поначалу даже близкому окружению Горбачева казалось непривычным - стремление

жены генсека  "встревать"  в  мужские дела и  на равных  с другими обсуждать

вопросы  высокой  политики, -  было для нее,  как и для Михаила,  совершенно

естественным. Для их отношений странным было бы как раз другое: если бы она,

удовлетворившись  карьерным  успехом  мужа,  просто  удалилась  "на  женскую

половину". После долгих прожитых лет, когда супруги  ежедневно обсуждали все

- от новых книг до его служебных проблем, - он не собирался отлучать жену от

своей новой политической  жизни из-за каких-то  условностей. Более  того, до

него долго  просто "не доходило", что  не только в аппарате, не  привыкшем к

тому,  чтобы интересы  супруги  Генерального  секретаря  выходили  за  рамки

спецснабжения и лечения, но и  в обществе  могут  накапливаться претензии  к

излишне заметной роли, которую начала играть  "первая  партледи". Когда один

из их университетских друзей  - радиожурналист Михаил Голованов -  на правах

старого приятеля во время поездки генсека по тюменским нефтепромыслам сказал

ему: "Послушай, Миша, ты бы сказал Рае,  чтобы она не слишком лезла за тобой

под телекамеры  на все эти скважины и стройки, там ведь  и придавить может",

то нарвался на неожиданно резкий ответ и понял, что "заехал не туда".

     Конечно,  участие  Раисы  Максимовны  в  политических дебатах  в  кругу

советников   мужа   создавало   дополнительные   психологические   нагрузки.

Присутствие  женщины не только ограничивало мужчин  в свободе  традиционного

русского самовыражения,  но и  добавляло в  классическую служебную  ситуацию

элемент двусмысленности:  если всем было понятно, что в любом политическом и

теоретическом диспуте последнее слово оставалось за "заказчиком" и свои даже

принципиальные возражения  надо в какой-то  момент убирать  в карман, то  не

ясно было, как реагировать на аргументы  Раисы,  высказывавшейся, кстати, во

многих случаях весьма по делу. Г.Шахназаров даже  жалеет, что по ряду важных

вопросов  Горбачев "недостаточно  прислушивался к  мнению  и  советам  своей

жены".

     Так, вопреки расхожему мнению, что именно Раиса подталкивала  Горбачева

к  введению "сухого закона",  по  свидетельству Болдина, она с самого начала

была активной противницей экстремистского варианта антиалкогольной кампании,

считая "несусветной глупостью запрещать человеку  выпить бутылку вина".  (От

жестких  партийных  санкций  за   такого  рода  крамольные  речи,  введенных

Лигачевым, ее надежно защищало положение жены генсека.)

     Случалось,   что   Раису,  профессионального   преподавателя,   нередко

входившую в раж принципиальных споров, было невозможно переубедить. В  такие

моменты советники генсека переглядывались, мялись и "страдали",  считая, что

время тратится  впустую. Тогда  в дело вступал  сам Горбачев и обычно, мягко

взяв  жену за руку,  прекращал дискуссию. "Иногда, отвернувшись от нее, даже

заговорщицки  подмигивал   мужикам,   не  делая   при  этом   ей  уступок  в

принципиальных вопросах".

     И  Яковлев,  и  Болдин  каждый  на  свой  манер  вспоминают  прямо-таки

сюрреалистическую картину: приехав по вызову Горбачева в январе 1986 года, в

канун  ХХVII съезда КПСС, в Пицунду,  они, усевшись вчетвером  в продуваемой

зимним  ветром  беседке на  берегу моря и чуть  ли не  с  головой  укрывшись

пледами, часами фраза  за  фразой перечитывали проект отчетного  доклада ЦК.

Поправок  к  тексту  за   несколько  дней  редактирования,  в  том  числе  и

предложенных Раисой Максимовной, набралось, по словам В.Болдина, раза в  три

больше первоначального варианта доклада.

 

     Кроме обеспеченного большинства в Политбюро (о политическом балансе сил

на  пленумах  ЦК  Горбачеву  еще  не пришло  время  беспокоиться)  и  группы

единомышленников,   составивших   его   рабочую   команду,  была  еще   одна

интеллектуально-культурная часть его  окружения -  люди, чьим мнением он,  а

еще  в  большей  степени   Раиса  Максимовна  дорожили  и  чье  расположение

стремились   завоевать.   Это   была   пестрая  смесь   из   "номенклатурной

интеллигенции" -  директоров научных  институтов, главных редакторов газет и

руководителей творческих союзов,  обозревателей  газет  и телекомментаторов,

пользовавшихся   расположением  ЦК,  -  и  авторитетных  ученых,  писателей,

режиссеров и актеров.

     Влечение царей к поэтам, на которое поэты нередко отвечали взаимностью,

хорошо  известно в российской истории и воспето в  литературе.  "Царей" - от

Екатерины   и   Николая   I  до   Сталина   и   Хрущева   -  всегда   тянуло

покровительствовать  творцам или,  наоборот, цензурировать и распекать их. В

одних случаях это было понятное желание услышать  из  их уст оды или гимны в

свою честь, в  других -  желание приписать музы к  своему  двору, придав тем

самым  ему  интеллектуальный  блеск,  а   заодно  и  подстраховаться,  чтобы

необласканные "инженеры человеческих душ" не перекочевали в лагерь фрондеров

и диссидентов, - тогда шефство над ними приходилось передавать "охранке" или

КГБ.

     В   позднесоветские  времена  интеллигенцию   подталкивали   благодарно

откликнуться на  "отеческую  заботу"  партии  и "лично"  очередного вождя не

только  страх,  привитый  сталинской  эпохой,  но  и  непреодолимая,  то  ли

генетическая,  то  ли  благоприобретенная,  внутренняя  потребность  быть  у

начальника   на  виду,  не  говоря  уже  о  многократно  описанном  синдроме

зачарованности придворных  интеллигентов любым Правителем,  и в  особенности

Тираном.

     Отношения с Горбачевым в эту привычную схему не укладывались. Страха он

не  нагонял,  тираном  точно  не  был  и   привлекал  и  подкупал   поначалу

интеллектуалов,  не  избалованных строгой советской системой, уже хотя бы по

контрасту  с  предшественниками   своим  обликом   и,  конечно,  поступками:

поощрением  гласности и освобождением А.Сахарова. Дольше всех сопротивлялись

его обаянию те, кто на собственной искореженной судьбе испытали тяжелую руку

тоталитарного режима и были вынуждены эмигрировать или оказались высланными.

К  их   понятному  недоверию  к  доселе  невиданному  природному  явлению  -

генсеку-демократу - примешивалась и ревность, а то и раздражение из-за того,

что  режим,  который  они  не  уставали  обличать,  утверждая,  что   он  по

определению нереформируем и  годится  только на слом, неожиданно  для  всего

мира,  включая их  самих,  произвел  на  свет  нечто  непредвиденное.  Желая

предостеречь  легковерный Запад, чтобы не попался  на удочку Перестройки,  и

доказать, будто  за ее обманчивым фасадом скрываются  все  те же большевики,

неспособные  измениться,  группа живущих  за границей советских  диссидентов

опубликовала  во  французской газете "Фигаро"  открытое  письмо к Горбачеву,

потребовав  доказательств  его истинной приверженности демократии. Одним  из

главных  тестов, заведомо, как  они считали, невыполнимым, стало  требование

опубликовать их письмо  в  советской печати.  После долгих  препирательств в

Политбюро  текст  письма появился  сразу в двух популярных  тогда изданиях -

"Московских новостях" и  "Огоньке". Скептики были посрамлены.  Ну, а то, что

публикация состоялась, как и положено,  в соответствии с решением партийного

ареопага,   и  с   комментариями  к   письму  редакторы   приходили   в   ЦК

"советоваться", об этом читателю в конце концов знать было необязательно...

 

     Завоевать   расположение  московской  интеллектуальной   элиты  Михаилу

Сергеевичу   было,  по  понятным  причинам,  много  проще,   чем  зарубежных

скептиков.  Поставленная  режимом  в   положение   респектабельной  обслуги,

интеллигенция была приучена демонстрировать власти не  только  лояльность  и

преданность,  но и  пылкую любовь.  Разумеется, у  вернувшихся  в  Москву из

ставропольского  затворничества Михаила и Раисы было естественное стремление

утолить накопившийся культурный голод. В Ставрополе они наизусть знали тощий

репертуар местных  театров и, бывало, по нескольку раз смотрели одну и ту же

пьесу в  Театре  им.  Лермонтова. К этой вполне  естественной тяге вчерашних

провинциалов   к  столичной   культурной   жизни   и   понятному  стремлению

познакомиться с московскими знаменитостями после избрания Горбачева генсеком

добавились  чисто  деловые  соображения:  ему  нужны  были  профессиональные

советники во всех областях жизнедеятельности страны, которую он возглавил. К

тому же  перед учеными авторитетами и академическими званиями и он, и  Раиса

преклонялись еще с университетских времен.

     Привлекать академические институты к составлению записок и рекомендаций

для  докладов и пленумов на  совещаниях  в ЦК  и  выслушивать их директоров,

когда у высокого партийного начальства находилось для  этого время,  издавна

считалось  "хорошим  тоном"  в  партийном  аппарате. Это создавало,  главным

образом   в   сознании  самих  руководителей,  иллюзию   разрекламированного

соединения   реального   социализма   с   достижениями   научно-технического

прогресса. Горбачев  впервые перешел от  листания посылаемых в ЦК  справок к

работе вплотную  с непосредственными  носителями свежих мыслей и  идей. Его,

пусть и заочное, общение с академиками началось с первых лет секретарства. В

сентябре 1982  года по инициативе Горбачева было созвано большое  совещание,

где  с  резкой  критической  оценкой  состояния  дел  в  сельском  хозяйстве

выступила приехавшая из Новосибирского Академгородка Татьяна Заславская. Как

раз в  это  время группа социологов и  экономистов, руководимая  ею и Абелом

Аганбегяном,  работала над  крамольным "Новосибирским  докладом" о положении

дел  в  советской  экономике.  Когда  выступала  Заславская, к  ее  большому

разочарованию,  Горбачев  отлучился из  зала,  но,  как ей  потом  рассказал

вице-президент  Академии наук  Юрий  Овчинников, после совещания  затребовал

текст ее речи и внимательно его прочитал.

     Стовосьмидесятистраничный  "Новосибирский   доклад",  подготовленный  в

начале  1983  года,  с  грифом  "Для  служебного  пользования" был  разослан

ограниченному кругу  лиц,  а  в апреле того  же года обсуждался  на закрытом

семинаре  в  Академгородке.  Вскоре  обширные  выдержки из него опубликовала

"Вашингтон пост" и сразу после этого, по словам Татьяны Ивановны Заславской,

все экземпляры были конфискованы КГБ,  "обшарившим  весь институт". Не нашли

только  две копии,  которые через американского журналиста Душко Додера ушли

за  рубеж.  Известный социолог  была уверена, что  генсек  прочитал  доклад,

поскольку в дальнейшем в  своих выступлениях несколько  раз  фактически  его

цитировал.

     Когда  Андропов поручил секретарю ЦК по селу заниматься и экономикой  в

целом,  тот  стал   регулярно  встречаться  с  А.Аганбегяном,   Л.Абалкиным,

О.Богомоловым. Вынужденный переключиться с  чисто  экономических проблем  на

вопросы   научно-технического  прогресса,   Михаил  Сергеевич  сблизился   с

Е.Велиховым  и  Р.Сагдеевым, которые  ввели его  в  мир  компьютеров,  новых

технологий и космических исследований. Как раз в это время комиссия ученых и

военных  специалистов,   возглавляемая  Велиховым,   работала   над  оценкой

реальности угрозы для СССР объявленной Р.Рейганом программы "звездных войн".

     Ученые Академии  наук  (Н.Моисеев,  Б.Раушенбах, С.Шаталин,  Г.Арбатов,

Н.Шмелев,  Н.Петраков)  постепенно  составили  тот  неофициальный  "мозговой

центр", который начал формировать вокруг себя генсек, стремившийся выйти  за

рамки   справок,  прилизанных   референтами  отделов  ЦК,  и  опереться   на

независимые суждения компетентных  и современно  мыслящих людей. Из их числа

был составлен  передвижной  интеллектуальный  штаб  политических  и  научных

экспертов, сопровождавших Михаила Сергеевича в зарубежных поездках.

     Кроме  его  консультирования  во время саммитов с  Рейганом в Женеве  и

Рейкьявике,  где из-за  "звездных войн" переговоры  не раз заходили в тупик,

участники  этих  "десантов"  выполняли   и  роль  агитбригад.  В  свиту  для

зарубежных визитов  помимо  ученых-международников  и  военных  приглашались

тогдашние  "прорабы перестройки" - писатели, журналисты, артисты, режиссеры,

депутаты, прошедшие  через стихию новых  выборов. Днем, пока Михаил и  Раиса

отрабатывали   официальную   программу   и  протокольные   мероприятия,  они

занимались "пиаром" перестройки: проводили диспуты в  пресс-центрах,  давали

интервью,  "шли в народ",  подкрепляя  своими  выступлениями позиции  нового

советского лидера.

     Расчет оказался точен: само многоголосье его сопровождения, непривычные

раскованные суждения экспертов о происходящем в их стране и споры между ними

доносили   до   зарубежных   наблюдателей   накал    страстей,   разбуженных

перестройкой,  и помогали  Горбачеву  опровергать  утверждения  скептиков на

Западе, что  затеянная им реформа - не  что иное,  как косметический  ремонт

старой системы или  просто гигантская пропагандистская акция по одурачиванию

зарубежья.

     Однако главные дебаты о перестройке  во время этих поездок проходили не

днем и не на глазах у западных журналистов, а вечером и  затягивались далеко

за  полночь.  Именно  тогда,  отработав официальную часть  и  попрощавшись с

хозяевами - президентами, канцлерами и королями, -  чета Горбачевых собирала

приглашенных  для  разговора  по  душам  за  чашкой  чая.  Именно  эти часы,

проведенные с теми, кого они  привыкли  считать  цветом  интеллигенции,  чьи

книги,  статьи и  спектакли они читали и  смотрели, значили  для них гораздо

больше, чем протокольные почести официальных приемов. Конечно, воспитанные в

почтении  к  партийной власти  и  благодарные за приглашение в президентский

кортеж,  мастера  советской  культуры  были  красноречивы  и,  скорее всего,

искренни в пылких комплиментах инициатору перестройки и щедры в прогнозах ее

непременного и скорого успеха.

     Постепенно, однако, тональность чаепитий менялась. Накапливающиеся дома

проблемы   нарушали  прежнее  единодушие,  споры   приобретали  ожесточенный

характер,  разводя  присутствующих  по  соперничающим  лагерям,  и Горбачеву

приходилось пускать в  ход все  свое дипломатическое  искусство, чтобы вечер

закончился  на  оптимистической  ноте. Но  для  него эти  чаепития  в  кругу

собеседников, разделявших его надежды и  желавших ему успеха, были не только

продолжением повседневной  просветительской  работы по укреплению духа своих

соратников, здесь он отдыхал от московских стрессов, от тех звонков, проблем

и неблизких  ему  людей,  которых  навязывала ему усложнявшаяся и все больше

тяготившая его советская реальность.

     Раиса Максимовна ценила вечерние застолья еще больше. На 2-3 дня визита

она превращалась  в  хозяйку политического салона и обретала  во  временном,

кочевом, заграничном доме, быть может, напоминавшем передвижные вагончики ее

детства,  то, чего не могла позволить себе в своем собственном:  возможность

пригласить гостей по своему усмотрению и прилюдно высказать свое мнение.

     Кроме того, "на выезде" ее  не сдерживали  протокольные и обывательские

условности Москвы, и не было нужды прятаться в тень  мужа. Она могла наконец

поделиться с  другими, а не  только  с  супругом своими сомнениями. Придавая

особое значение  этим раутам интенсивного  интеллектуального общения,  Раиса

начинала готовиться к  ним загодя, осложняя жизнь "международному помощнику"

Анатолию Черняеву  и референту  генсека Виталию Гусенкову, командируемому на

период  поездок  под  ее  начало,  когда   с  присущей  ей  обстоятельностью

включалась в составление списка приглашаемых советских знаменитостей.

     Считая участие в поездках  мужа  своей частью их общей  работы,  она  и

кандидатов в эти списки стремилась подобрать не только исходя из собственных

симпатий, а  и общественной значимости каждой  такой фигуры, искренне  веря,

что сможет добиться  от своего гостя активного вклада в общее дело. Утвердив

список гостей у мужа, Раиса принималась за "домашнее задание". Подобно тому,

как она  тщательно  штудировала подготовленные  для  нее в МИДе и отделах ЦК

справки  об истории,  культуре  и политике страны, куда  она  направлялась с

мужем,  Раиса готовилась  и к своим вечерним  чаепитиям - перечитывала книги

приглашенных писателей, запоминала названия фильмов и спектаклей режиссеров.

     В  1985-1991  годы  через семейные  зарубежные  посиделки  у Горбачевых

прошли   десятки   разных  людей   из  интеллектуальной  элиты   первых  лет

перестройки. Среди них такие серьезно расходившиеся уже в то время в идейных

позициях,  как  Г.Бакланов  и  Ю.Белов,  Д.Гранин  и  И.Друцэ,  М.Захаров  и

М.Шатров, В.Быков и Б.Можаев. Были и журналисты - от Е.Яковлева и В.Коротича

до В.Чикина и И.Лаптева, и священники. Как бы странно и даже неправдоподобно

ни выглядел сегодня такой "интеллектуальный альянс", но в ту пору они охотно

принимали  предложение  Горбачева  играть  в  его  грандиозном  политическом

спектакле,  еще  не ведая, что  он скоро  превратится в  эпическую  народную

драму.

     Для их  тогдашнего  единения вокруг Горбачева было  и  свое оправдание.

Почти единодушная поддержка  политической  и интеллектуальной элитой  страны

идеи назревшей Реформы опиралась  на накопившееся нетерпение  общества  и на

подлинную  эйфорию  надежд, пробужденных  в нем  перестройкой. Эмоциональный

порыв  миллионов  ее   тогдашних  сторонников,  вряд  ли   способных  внятно

сформулировать  связанные  с  ней  ожидания,  пришел  на  смену  мифическому

"единению партии и народа", которое  годами вымучивала пропаганда. В  первые

годы перестройки ее автор по своей популярности в стране  занимал,  согласно

опросам,  стабильно  первое место, лишь  изредка  пропуская вперед Петра I и

В.И.Ленина. Став  вровень с этими, в сущности, мифологическими  персонажами,

он так высоко поднял планку общественных ожиданий  страны, истосковавшейся и

по  очередному  мифу, и по достойному лидеру, что  предотвратить  неизбежное

разочарование и послепраздничное похмелье могло только чудо.

     Надо  заметить,  что и сам  он  на  "разгонном"  этапе  своего проекта,

который  А.Яковлев  назвал  "серебряным  веком  перестройки",   был   больше

расположен  к командной игре,  внимательно  и  заинтересованно  слушал своих

советников и собеседников, меньше говорил сам, давая возможность высказаться

другим,  "не  считал,   что  уже  все  знает".  И  окружавшая  тогда  короля

политическая и  интеллектуальная  свита готова была  служить не столько  ему

лично, сколько совместному проекту, который, как казалось многим,  останется

их  общим делом еще на долгие  годы. Это заблуждение  должно  было неизбежно

развеяться,  как  только   неясный   и  потому  устраивавший  всех   замысел

перестройки начал переходить от стадии призывов и заклинаний к практическому

воплощению.

 

К содержанию раздела:  МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЕВ. Перестройка. Распад СССР

 

Смотрите также:

 

Переломный период в истории России (80-90-е гг. 20 века)

Политическая смена государственного строя России

Россия в условиях нового государственного строя

Россия и интеграционные процессы в СНГ

 

Социально-экономические и политические причины, осложнившие выход страны на новые рубежи

Распад СССР. Посткоммунистическая Россия. Трудности перехода к рыночной экономике

 

 Эпоха застоя. Михаил Горбачев

Из доклада Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) на Пленуме ЦК КПСС (27 января 1987 г.) о годах, когда партию возглавляли его ...

 

 Самоубийства знаменитых людей - маршал Ахромеев

Сергей Федорович надеялся изменить отношение Горбачева к армии. ... Сергей Федорович понимал, что политика Горбачева приведет к развалу ...

 

 ЖИЗНЬ АНДРЕЯ ДМИТРИЕВИЧА САХАРОВА. Участие Андрея Сахарова в ...

директоров, а 15 января состоялась встреча с М. С. Горбачевым (заранее .... Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два. слова". Мы прошли в зал. ...

 

 АНДРЕЙ САХАРОВ. Биография Андрея Сахарова ...

советские и хозяйственные руководящие должности (доклад Горбачева на ... Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от ...

 

 САХАРОВ. Выступление Андрея Сахарова на ...

телеграмму Горбачеву и Рыжкову с изложением нашей точки зрения. ... Горбачев смешивал две совершенно различные вещи - преступные акты убийств, ...

 

 Дмитрий Якубовский. 100 Великих авантюристов

За этот период Лукьянов должен был переговорить с Горбачевым, который, как выяснилось, ... Дело в том, что вскоре Горбачев подписал с немцами соглашение, ...

 

 Беседы по экономике

«Это то зерно,— сказал М. С. Горбачев,— что мы сейчас закупаем за валюту, товарищи. ... Товарищ М. С. Горбачев, выступая с докладом на XXVII съезде КПСС, ...

 

 АФГАНСКАЯ ВОЙНА (1979-1989 годы) Советско Афганская

К середине 80-х стала очевидна бесперспективность советского военного присутствия в Афганистане. В 1985 года после прихода Горбачева Кармаль был заменен на ...

 

Нобелевские лауреаты - Советский Союз, Россия

Горбачев М. С. (за выдающийся вклад в процессы укрепления мира, которые происходят сейчас в важнейших областях жизни мирового сообщества) 1990 г. ...

 

министр внутренних дел Борис Карлович Пуго

Он никогда не шел против Горбачева. Я не раз был свидетелем того, как отец. одергивал подчиненных, позволявших нелестные или, вернее, фамильярные ...