Русская литература. Поэты Серебряного Века

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

есенин сергей

 

15. Вторичное избрание Брюсова в 1921 году. Реформы Союза поэтов. Сборники СОПО. К. Бальмонт. Первая артель поэтов. А. Коллонтай

 

 

Брюсов поставил на заседании правления вопрос о петроградском отделении союза, считая, что председателем его должен быть Александр Блок. В организации этого отделения помогла молодая поэтесса Надежда Павлович, и петроградские поэты объединились под началом Блока.

Валерий Яковлевич хотел помочь провинциальной молодежи, которая стремилась со своими стихами в Москву, чтобы проверить свое дарование. Он предложил организовать отделение Союза поэтов на местах. Они были открыты в Калуге, Ярославле, Нижнем Новгороде, Рязани, Курске, Одессе, Краснодаре (Кубанско-Черноморское) и т. д.

В 1921 году Валерий Яковлевич читал в Петрограде лекцию о современной литературе. Он просил, чтоб имажинисты послали своих представителей для участия в прениях. На заседании ордена были избраны Есенин и Грузинов. Иван рассказал об имажинизме, Сергей читал свои стихи и имел огромный успех.

В августе должно было переизбираться правление Союза поэтов. Имажинисты, особенно Есенин, решительно выдвигали Брюсова. Получить его согласие на баллотирование предложили мне.

Летом я отправился к Валерию Яковлевичу на Первую Мещанскую (ныне проспект Мира). Мне нужно было пересечь Сухаревку, в центре которой высилась с огромными часами башня, построенная Петром Первым и названная им в честь полковника Сухарева, который сохранил ему верность во время стрелецкого бунта. Я и до {119} революции ходил с отцом на этот рынок с бесконечными палатками. Отец любил покупать какую-нибудь антикварную вещицу, а я — книги, которые и положили начало моей библиотеке.

На Сухаревке торговали кустарными платками, фуфайками, старой одеждой, платьем, дешевой посудой, фарфоровыми, медными, серебряными изделиями. Рынок кишел карманниками и «кукольниками», то есть ворами, продававшими, скажем, полдюжины крепко связанных веревкой шерстяных платков, тут же проверенных покупателем по качеству, количеству и т. п., но в последний момент подмененных «куклой»: сверху и снизу платки, внутри — лоскут. На рынке торговали поддельными старинными деньгами, картинами с фальшивыми подписями крупных художников, медными, идущими за золотые кольцами, часами, бриллиантовыми сережками, а на самом деле стеклянными, и т. д. Была тут и «обжорка», от которой несло вонью: залежалые обрезки требухи, бычьего сердца, подозрительной колбасы. Был и «развал» — на мостовой перед торговцами лежали разрозненные розетки, попорченные подвески, цветные свечки, иконки, по большей части, с изображением Николая-угодника, чашка фабрики Попова с отбитой ручкой, детские поношенные галоши и т. п.

Революция изменила облик сухаревского рынка, во много раз увеличила его размер, выбросила на площадь доселе невиданных торговцев и торговок. Прежде всего — мешочников и мешочниц. Они привозили с юга такие продукты, которых раньше на Сухаревке не видели. В бочонках — мед, топленое масло, баранье сало; в бутылях — подсолнечное масло, водка (от чачи до самогона), вино (от белого до муската), пиво, брага, хлебный квас. Не отставали от мешочников подмосковные крестьянки, выкладывая перед собой куски свежего мяса, телятины, гусей, кур. В белом облачении стоял краснощекий молодец и, поправляя колпак, предлагал лежащие на доске пшеничные хлеба, куличи, баранки. А неподалеку двое здоровых дядей торговали папиросами поштучно, дешевым табаком и махоркой. Были на Сухаревке и люди, которых революция выкинула за борт: кокотки, содержанки, бонны и гувернантки из богатых домов, владельцы которых убежали за границу. Эти несчастные дамочки продавали свои старые туфли, корсеты, страусовые перья, поддельные {120} ожерелья, меховые боа, вышитые платки, поношенные перчатки, а иногда,— увы! — предлагали и себя.

Были на Сухаревке и перекупщики — спекулянты, маскирующиеся под бойцов-инвалидов гражданской войны — в задрипанной шинелишке, с болтающимся позади хлястиком, в красноармейской фуражке без звезды, с костылем, а то и с двумя. У одного «инвалида» произвели обыск на квартире и три дня вывозили из погреба всевозможные продукты, а из подпола достали драгоценности, золото, платину. Бродили на Сухаревке и соглядатаи разных бандитских шаек, высматривая тех, кто выручил много денег, чтобы вечером их ограбить. (В то время уже работала оперативная группа МУРа по борьбе с бандитизмом.) А было чем поживиться у сухаревских торговцев и перекупщиков?

Конечно! На этом многолюдном рынке на листы керенок попросту плевали. При расчете принимали царские золотые десятирублевки, изделия из золота, разную одежду и обувь. На Сухаревке шатались и консультанты — оценщики, которых прозвали «волчками»: они прогорели на черной бирже, где спекулянты вертелись в начале Ильинского сквера, вокруг часовни — памятника павшим воинам под Плевной. «Волчки» оценивали то, что дает покупатель, действуя в пользу торговцев и перекупщиков. Была на Сухаревке и «загадочная личность» — в темных очках, с поднятым воротником, в нахлобученной по уши кепке или шапке. Эта «личность», стоя на бойком месте, обращалась шепотом к сухаревскому покупателю: «Есть чистые бланки государственных учреждений. Есть все для белобилетников. Есть по всей форме помилование ВЦИКа. Могу вписать любую фамилию по вашему усмотрению. Цены без запроса». «Личность» подолгу не стояла на одном месте, а если кто-нибудь наседал на нее,— как из-под земли, под видом любопытных, вырастали дружки, привлекая зевак. Они начинали пререкаться с «нарушителем спокойствия» до тех пор, пока «личность» словно проваливалась сквозь землю. Когда оперативные работники МУРа арестовали «личность», она оказалась отсидевшим большой срок сообщником фальшивомонетчика. Теперь подделывать керенки было бессмысленно, и он очень искусно скопировал бланки государственных учреждений, круглые печати, подписи и с выгодой торговал...

Нет! Это была совсем другая Сухаревка. Любителям {121} антикварных вещей, старинных картин, редкостных книг здесь было нечего делать!..

Я с трудом пробрался через рынок, обогнул Сухареву башню, вышел на Первую Мещанскую и вскоре вошел в квартиру Брюсова. Он приветливо встретил меня и повел в свой кабинет. Я обратил внимание на его правую руку, которая была в шерстяной перчатке с отрезанными пальцами (в квартире было холодно). Он указал мне на кресло, стоящее перед письменным столом, где лежал альбом и пачка марок. Он был открыт на странице, озаглавленной «Швейцария»,— слева от нее во весь лист карандашом была нарисована карта этой страны (Валерий Яковлевич начал собирать марки для своего племянника Коли, но так увлекся, что сам стал ярым филателистом.) Извинившись, он наклеивал марки на лист альбома и рассказывал о Швейцарии: о том, как возникло это государство, его кантоны, как эту страну заживо раздирали разные завоеватели и как боролся за свою свободу народ. Брюсов прочитал стихи разных поэтов о Вильгельме Телле и в заключение отрывок из Шиллера. Потом стал наклеивать французскую марку, рассказывать о Франции, о ее королях, о революции и ее вождях. После этого он прочитал стихи разных французских поэтов, и за каждым стихотворением следовал его, Брюсова, перевод. В общем, за какие-нибудь полчаса я совершал великолепное путешествие по многим странам и поблагодарил Валерия Яковлевича.

Признаться, с большим трудом приступил я к изложению цели моего визита, сказав, что имажинисты и молодые поэты снова хотят видеть его во главе правления Союза поэтов. Валерий Яковлевич из вдохновенного поэта, переводчика, гида, филателиста превратился в умного, дипломатичного организатора. Он вынул лист бумаги, написал фамилии старых членов правления и ревизионной комиссии Союза поэтов. Он спросил, кто, по моему мнению, достоин быть в правлении? Я сказал, что все мы, молодые, за исключением очень немногих, пишем посредственно и с этой точки зрения ему, Брюсову, карты в руки. Он подчеркнул фамилию члена правления Николая Захарова-Мэнского и спросил, что я скажу о нем.

Николай был главой группы поэтов «неоклассиков», ходил, наклонив голову на левый бок, говорил со всеми доброжелательно. За мягкий характер, добродушие его {122} прозвали Захаровым-Женским. Но это прозвище держалось недолго: он «прославился» своими стихами, посвященными императрице Екатерине Второй. Под общий хохот слушателей он неизменно заканчивал свое стихотворение:

 

И кавалерственная дама

Роняла слезы на песок.

 

Захарова-Мэнского прозвали «кавалерственной дамой». Но это прозвище тоже просуществовало недолго: у главы «неоклассиков» была страсть пожертвований в пользу престарелых или больных поэтов (тогда не существовало ни Литфонда, ни касс взаимопомощи). Однажды, не впервые он положил подписной лист перед Есениным, и Сергей пожертвовал по тем временам немалую сумму. Захаров-Мэнский стал рассыпаться в благодарности перед Есениным, а тот, улыбаясь, сказал:

— Ну, чего вы! Всем же известно, что вы наша сестра милосердия!

Вот это прозвище было припечатано к главе неоклассиков. И я помню, как ведущий программу в клубе острый конферансье Р. Менделевич (журналист Р. Меч) объявил:

— Сейчас со своими стихами об известной кавалерственной даме выступит наша сестра милосердия!

Воображаете, читатель, как и сколько времени хохотали слушатели, среди которых было немало членов Союза поэтов.

Однако, к чести Захарова-Мэнского, он добросовестно работал в правлении союза, о чем я и сказал Валерию Яковлевичу. Он поставил перед фамилией неоклассика вопрос.

— Как ваше мнение о Федорове?

Василий Федоров, по специальности физик, писал стихи и перевел почти всего Эмиля Верхарна. Стихи его напечатали только в одном сборнике (Новые стихи. Сборник второй. Изд. Всерос. союза поэтов, 1927, стр. 99.)

 Относительно переводов Верхарна он частенько рассказывал анекдот: сдал он, Федоров, переводы в Госиздат, там прочитали, одобрили, но сказали, чтоб он пришел к главному редактору вместе с Эмилем Верхарном. (Это было сказано в 1920 году, Верхарн умер в 1916.)

{123} О стихах Федорова талантливый сатирик Арго написал эпиграмму:

 

Вот поэт Федоров Василий,     

Оригинальный, как его фамилия.

 

Федоров был казначеем Союза поэтов и работал преотлично, ежедневно проверяя выручку кафе-столовой, чтобы аккуратно выплачивать заведующему тантьему. Я опасался, что такого казначея вряд ли мы найдем. Брюсов обвел фамилию Федорова кружком.

Дойдя до председателя ревизионной комиссии М. Нетропова, Валерий Яковлевич лукаво посмотрел на меня. Что я мог сказать? Не знаю, как и когда Нетропова приняли в члены союза, да и в ревизионной комиссии он работал не особенно усердно и, к тому же по совести, не блистал умом. На него Арго написал такую эпиграмму:

 

Нетропов, тупо в свет смотря,

Родился шестого мартобря.

 

Обыкновенно в клубе союза новые стихи, эпиграммы, шаржи клали под стекло на столики. Эта эпиграмма имела успех, была многими переписана и надолго запомнилась. К нашему изумлению Нетропов воспринял эпиграмму, как свой успех. Брюсов вычеркнул фамилию Нетропова из списка.

Когда я уже одевался в передней, Валерий Яковлевич, улыбаясь в усы, спросил, читает ли Николай Хориков в клубе поэтов свои стихи?

Хориков считался представителем группы поэтов-акойтистов (от латинского слова: «coitis», то есть в своих виршах протестовал против сожительства мужчины с женщиной). Высокий, широкоплечий, с крупным лицом, ярким румянцем во всю щеку, он выходил, неизменно одетый в затянутую красным поясом белую рубаху, из рукавов которой торчали огромные красные руки. С каменным лицом, певучим речитативом он замогильным голосом произносил свои стихи — все на одну тему:

 

Моя любимая погибнет тоже.

Могу ль от свадьбы уберечь?

И кто спастись поможет

Ее девической заре?..

Новые стихи. Сборник первый. Изд. Всерос. союза поэтов, стр. 64.                                

 

{124}  Однажды, стоя в клубе с молодыми поэтами под аркой второго зала и слушая выступление Хорикова, Брюсов спросил его:

— Допустим, ваша идея реализуется. Род человеческий перестанет размножаться. Кто же останется жить на земле?                                            

Хориков смутился, покраснел, захлопал глазами и спустя немного робко ответил:

— Останутся поэты, звери, рыбы, пташки, букашки!

— Но они тоже будут размножаться,— не унимался Брюсов.— Вы противоречите собственной идее!

Хориков и вовсе оторопел, топтался на месте, теребил кисточки красного пояса, а потом боком-боком стал спускаться с эстрады.

Я объяснил Валерию Яковлевичу, что Хориков болен, в клубе не появляется, а вопрос об его выступлениях можно решить на заседании правления...

Прощаясь со мной, Брюсов сказал, что подумает и пришлет мне письменный ответ. Вот его короткое письмо:

 

«Уважаемый Матвей Давидович!

В ответ на Ваш запрос, сообщаю Вам, что, вполне обдумав то положение, в котором ныне находится Вс. Союз Поэтов, я нахожу возможным подтвердить свое согласие — выставить свою кандидатуру в члены правления Союза, надеясь, что при удачном избрании других сочленов, нам удастся провести необходимые реформы в общих делах Союза.

Уважающий Вас

Валерий Брюсов.

26 мая 1921 г.»

 

На общем собрании Брюсов был избран в правление союза единогласно. Да это и понятно: в то время его книги: «Наука о стихе» и «Опыты» стали настольными для поэтов. К тому же Валерий Яковлевич уже стоял во главе основанного им Высшего литературно-художественного института, где читал курс энциклопедии стиха, латинского языка, истории древнегреческой и римской литератур, вел семинары по всеобщей истории и стиху.

На первом же заседании нового правления Валерий Яковлевич предложил провести профессионализацию членов союза, то есть создать местком поэтов. Эту {125} организацию предложили осуществить мне. К сожалению, я встретил сопротивление Губпроса, где считали поэтов лицами свободных профессий.

Когда на заседании «Ордена» я рассказал об этом, Есенин пожал плечами:

— Стихи надо писать каждый день, иначе поэта не получится. А если пишешь каждый день, ты — профессионал.

— Пишешь, но не печатаешься! — сказал я.

— С начинающими это не исключение, а правило! — ответил мне Шершеневич.— А в союзе очень много молодежи.

Имажинисты решили написать заявление в союз о желании вступить в местком поэтов и всем подписаться. Я составил заявление, его быстро перепечатали, и все стали подписываться. Есенин куда-то вышел. Когда все разошлись, я отправился наверх (заседание происходило в «Стойле»). Там Сергея не было, и я сел за столик пообедать. Когда Есенин появился, я дал ему заявление и мою автоматическую ручку.

— Ты, что же, хотел обойтись без моей подписи? Отрицая, я покачал головой.

Сергей насупил брови, глаза его стали синеть, и он сурово сказал:

— Вот что, Мотя, запомни: имажинизм начинается с меня,— он поставил свою подпись под заявлением,— и кончится мной!

(Кстати, только в начале 1924 года при союзе был организован местком поэтов.)

Я не могу обойти молчанием тот факт, что не раз Сергей в спорах с левыми имажинистами и однажды, после выступления отвечая на вопрос заявлял: еще никто на свете не обратил такое сугубое внимание на образ в поэзии, еще далеко было до декларации нашего ордена, когда он, Есенин, уже написал книгу «Ключи Марии». Там он впервые толкует о разных образах в русской поэзии и по праву считает себя первым русским имажинистом на земле.

Он терпеть не мог, когда друзья или собутыльники, или прихлебатели, желая польстить ему, убеждали его, что никакой он не имажинист, а просто хороший поэт.

— Слушай, ты брось это, — отвечал он в таких случаях, явно серчая. — Революция поставила мне голос, а {126} имажинизм, как я его понимаю, помогает творить чудеса с моими песнями!

Как-то, живя с Юрием Карловичем Олешей в Доме творчества «Переделкино», мы разговаривали с ним о метафорах. В одной из своих книг Юрий Карлович написал:

«Кто-то сказал, что от искусства для вечности остается только метафора. В этом плане мне приятно думать, что я делаю кое-что, что могло бы остаться для вечности» (Юрий Олеша. Ни дня без строчки. М., «Советская Россия», 1965, стр. 257.).

Я не встречал не только в нашей, но и в мировой поэзии метафору такой необыкновенной яркости и силы, которую создал Есенин:

 

Оттого то в сентябрьскую склень

На сухой и холодный суглинок,

Головой размозжась о плетень,

Облилась кровью ягод рябина.

С. Е с е н и н. Собр. соч., т. 2, стр. 96.

 

Верю, Сергей имел большее право, чем многие и многие поэты, сказать, что он немало оставил для вечности.

Второй период работы Брюсова во главе Союза поэтов ознаменовался не только олимпиадами, литературными судами, но и торжественными празднованиями юбилеев великих писателей и поэтов: осенью 1921 года вечер памяти Данте Алигиери (600 лет со дня смерти) ; в начале зимы — вечер, посвященный столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского; зимой чествовали члена союза В. Гиляровского (50 лет литературной деятельности); Федора Сологуба (40 лет в литературе); торжественно прошел вечер В. Я. Брюсова в Большом театре (пятидесятилетие и 25 лет литературной деятельности)...

По почину Валерия Яковлевича стали выходить сборники стихов членов Союза поэтов: «Поэты наших дней», «Новые стихи», «Сборник Всероссийского союза поэтов» и т. д. В этих книжках наряду с начинающими поэтами печатались мастера: П. Антокольский, П. Асеев, Анна Ахматова, Андрей Белый, Валерий Брюсов, М. Волошин, С. Городецкий, Спиридон Дрожжин, Сергей Есенин, Вячеслав Иванов, Вера Инбер, Рюрик Ивнев, В. Казин, {127} В. Каменский, Н. Клюев, М. Кузмин, О. Мандельштам, В. Маяковский, Ю. Олеша, Б. Пастернак, Вс. Рождественский, И. Рукавишников, И. Сельвинский, Ф. Сологуб, Н. Тихонов, В. Хлебников, В. Ходасевич, Марина Цветаева, И. Эренбург. Во втором сборнике «Новые стихи» было напечатано неопубликованное стихотворение А. Фета, написанное им в альбом Данилевскому: «Я жертвы приносил обильные Прияпу».

В издательстве Союза поэтов вышла известная книга В. Гиляровского «Москва и москвичи»; Е. Ланна «Писательская судьба Максимилиана Волошина»; Д. Благого «Классовое самосознание Пушкина» и др.

Было решено выпустить тетрадочку с автографами поэтов. Составителями были Рюрик Ивнев и пишущий эти строки. Рюрик достал для «Автографов» коротенькое стихотворение А. В. Луначарского:

 

Счастливая земля!

На крови поколений

Жизнь расцветет невинна и мудра,

И будешь ты чиста, моя планета-гений,

Зеленая звезда с луной из серебра.

 

Благодаря тому, что Ивнев знал старых поэтов, удалось, кроме стихов В. Брюсова, достать автографы Андрея Белого, И. Рукавишникова, Ф. Сологуба, М. Цветаевой, И. Эренбурга и др.

Мне одному пришлось отправиться за автографом к К. Д. Бальмонту. Он жил в одном из переулков Арбата. Когда отворилась дверь в его квартиру, я увидел несколько девушек. Услыхав, зачем я пришел, девушки под руки ввели в комнату Константина Дмитриевича. Я ему представился, он мягко пожал мне руку. Одна из девушек принесла несколько портретов Бальмонта, он выбрал один из них и написал:

 

Через солнечные двери

В сердце вечного огня.

 

Потом вручил его мне. Я поблагодарил Константина Дмитриевича и, объяснив, какой автограф мне нужен, вынул из моего портфеля четыре красных вощеных листа, пузырек с черной тушью, словом все, что мне дали в литографии. Бальмонт засмеялся, сказал, что принцессы не поняли меня, подумал-подумал и сказал, чтоб я зашел через неделю: он напишет новое стихотворение. Я {128} откланялся и пошел к двери. Две девушки пошли меня провожать, но поэт остановил их движением руки и зашагал, прихрамывая, в переднюю. Мы вышли на крыльцо, и Бальмонт, указывая рукой на небо, напевно спросил меня:

— Скажите, молодой поэт, это — конец?

Небо заволакивал взъерошенный черный дым, закрывая еще яркое осеннее солнце. Это горели пороховые погреба, как выяснилось, подожженные руками затаившихся в столице белогвардейцев. Я не совсем понял, о чем спрашивал поэт и пожал плечами.

Только идя домой, я сообразил, что Бальмонт задавал вопрос: «Это конец большевикам?»

Дней через десять стало известно, что он по командировке Наркомпроса поехал за границу и там остался.

Автограф И. С. Рукавишникова почему-то не получился на литографском камне, и я был вынужден вторично отправиться к нему. После закрытия Дворца искусств, он переехал в небольшую комнату в Столешниковом переулке. Комната была нетоплена, и он в дохе, в остроконечной бархатной, отороченной мехом шапке восседал в кресле с высокой спинкой, внешне чем-то напоминая Ивана Грозного. Он сколотил «Первую артель поэтов», куда вошли А. Белый, Ф. Сологуб, и др. На правах старосты Иван Сергеевич предложил мне вступить в артель. Я согласился, но сказал, что работать не смогу. Рукавишников попросил меня только найти помещение для книжной лавки первой артели. Он посоветовал сходить к А. М. Коллонтай и написал ей письмо, под которым поставили подписи все члены артели. Я знал, что Александра Михайловна Коллонтай была наркомом социального обеспечения, пишет статьи о раскрепощении женщины в социалистическом обществе.

Сидя в кабинете Коллонтай, я по мере разговора с ней понял, что имею дело с умной, доброжелательной женщиной. Она долго расспрашивала меня о деятельности Союза поэтов, о Брюсове. Узнав, что я состою в «Ордене имажинистов», заинтересовалась нашей работой, выступлениями и сказала, что любит стихи Есенина.

— Его стихотворения надо читать не один раз, а подряд три-четыре раза. Тогда почувствуешь аромат его поэзии...

{129}  Она спрашивает, что я пишу. Я отвечаю, что у меня есть рассказы и стихи. Она просит прочесть какое-нибудь стихотворение. Я читаю «Странники». Александра Михайловна дает строгую дельную оценку этому стихотворению, и я понимаю, что она умеет разбираться в поэзии. (Тогда еще не знал, что передо мной сидит не только участница революционного международного движения, не только наш будущий посол в Мексике, в Швеции, но и будущая писательница.)

Потом Коллонтай расспрашивает о членах артели, задавая мне самые неожиданные вопросы. Она берет ручку, обмакивает в чернила и пишет записку в МК РКП (б) секретарю тов. Зеленскому. Я говорю, что, возможно, обойдусь и без помощи МК, например, схожу в Моссовет. Александра Михайловна пишет новую записку без адреса:

 

«Прошу товарищей оказать содействие в отыскании помещения для «Первой артели поэтов», в лице тов. Ройзмана, так как артель эта преследует культурно-просветительные цели.                                   

3 окт. 1921.                                                                           А. Коллонтай».

 

На Тверской улице, недалеко от почтамта, где теперь стоит дом номер девять, пустовал магазин. Мне удалась получить на него ордер. Рукавишников пришел туда с некоторыми членами «Первой артели поэтов» и с каким-то молодым человеком, которого прочил в заведующие книжной лавкой. Потом я видел за окнами помещения штабели книг.

 В конце зимы 1921 года в витрине этого магазина появились «Автографы» поэтов...

 

К содержанию книги:  О Сергее Есенине       Следующая глава >>>

 

Смотрите также:

 

Сергей Есенин

Странная смерть Есенина - убийство или самоубийство

Сергей Александрович Есенин

Сергей Есенин и воровской мир ...

 

Алексей Толстой  Николай Лесков   Пушкин   Иван Тургенев   Николай Гоголь   Владимир Даль  Антон Чехов  Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин   Иван Бунин   Сергей Аксаков   Михаил Булгаков (Мастер и Маргарита)   Василий Розанов   Искусство и культура