::

    

На главную

Оглавление

    


Кельтская мифология

 

 

Глава 11. БОГИ В ИЗГНАНИИ

 

Однако, хотя смертные и одержали над богами победу, не имеющую прецедентов в мифологических системах других народов, им не удалось полностью подчинить их себе. Потерпев поражение на поле боя, племя богини Дану нисколько не утратило своих божественных атрибутов, благодаря которым бывшие боги могли либо помогать людям, либо причинять им зло. «Велика была сила и власть Дагды, — говорится в трактате, дошедшем до нас в составе Лейнстерской книги, — над сынами Мила; сохранилась она и после покорения Ирландии, ибо боги лишили людей молока и зерна, так что смертным пришлось заключать мир с Дагдой. Лишь после этого, заручившись поддержкой богов, они смогли собирать урожай и пить молоко от своих коров». В основе этого странного договора лежало представление о том, что, хотя боги Туатха Де Данаан и удалились в подземное царство, они должны были получать от своих преемников дары и приношения. В стихотворении, приписываемом Диннсенхусу из Маг Слехт, говорится, что

 

С самого начала

Правленья доблестного Эремона

Здесь поклонялись идолам.

Так было Вплоть до прихода Патрика из Махи[33].

 

Лишившись реальной власти над земле, боги отправились на поиск нового пристанища. Они даже устроили совет, но его участники разделились на два лагеря. Некоторые боги хотели отрясти со своих осиротевших ног прах Ирландии и отправиться за море на поиски блаженных краев, затерянных в неведомой дали. Там, на крайнем западе, не доступный никому, кроме немногих избранных смертных, находился остров, своего рода гэльский мифический аналог места вечного блаженства бриттов. Вспомним Теннисона:

 

…тот остров — Авильонская долина,

Где не бывает ни дождей, ни снега,

Ни даже ветра резкого. Она

Лежит в лугах медвяных и садах

И с морем радугой обручена [34].

 

Короче, это край вечного наслаждения и отдохновения, называемый в разных источниках по‑разному: Тир Таирнигириб («Земля обетованная»), Маг Мелл («Равнина блаженства»), Тир‑нам‑Бео («Страна [вечной] жизни»), Тир‑на‑Ог («Страна молодости») и Хай‑Брезал («Остров Врезала»). Кельтская мифология буквально переполнена описаниями красот и чудес этой волшебной страны, предания и легенды о которой никогда не умирали в памяти поколений. Хай‑Брезал постоянно фигурировал на старинных картах как реально существующий остров, так что некоторые первооткрыватели испанских морей были убеждены, что наконец‑то нашли его, дав вновь открытой стране название Бразилия. Впрочем, любители старинных преданий утверждают, что зоркий наблюдатель, если только он запасется терпением и будет долго‑долго, не отрываясь, глядеть на запад с крайней западной оконечности Ирландии, может (разумеется, если ему посчастливится) увидеть далеко‑далеко на западе очертания южных островов Эдема, лежащих в темно‑пурпурных сферах морей.

Главным из этих «небожителей‑эмигрантов», конечно же, почитается Мананнан Мак Лир. Хотя ему на долю и выпал жребий отправиться далеко за море, он не упустит случая побывать в Ирландии. Согласно старинной поэме датируемой VII веком, к нему присоединился древнеирландский король Бран, сын Фебала, сопровождавший Мананнана в его плавании в земной рай и обратно. Бран плыл на лодке, а Мананнан правил колесницей, гребням волн, и пел:

 

Бран сказочно красив, скользя

В челне своем по зеркалу морей.

А я в своей любимой колеснице

Лечу по волнам, словно по цветам.

О, как сверкает море

Прозрачное под Брановым челном!

А я несусь по сказочной равнине

В заветной двухколесной колеснице!

Бран видит пред собой

Бесчисленные волны на просторе,

А предо мной лежат луга Маг Мон [35]

И красные цветы бутоны клонят.

Везде, куда ни кинет Бран свой взор,

Коньки морские весело играют,

А там, в краю Мананнана Мак Лира,

Ручьи текут вином и медом.

В сиянье, в коем утопаешь ты,

Морская пена блещет и белеет,

Но золотом и багрецом цветет

Земля, простертая передо мною.

Лососи вылетают из утробы

Морей, распахнутых перед тобой,

Они — телята глупые, ягнята,

Что дружелюбно тешатся друг с другом.

И хоть возница колесницы

Цветов немало видит на Маг Мелл [36]

Он видит и коней на той равнине.

Которых ты не в силах разглядеть.

 

 

Как по верхушкам сказочного леса,

Челнок твой мчится по волнам.

Да— да, волшебный лес плодовый

Плывет под днищем твоего челна.

Тот дивный лес ‑в бутонах и плодах,

Готовых брызнуть соком и вином,

О, лес тот увядания не знает,

И золотом горит его листва.

 

И после этой поистине уникальной поэтической формулировки философского и мистического учения о том, что все сущее, при всем невообразимом разнообразии его форм и образов, восходит к единой сущности, Мананнан продолжает рассказывать Брану о всевозможных красотах и блаженствах кельтского Элизиума. Однако были и другие боги — точнее говоря, их оказалось куда больше, чем «небожителей‑эмигрантов», которые не пожелали покидать землю Ирландии. Поэтому им было необходимо найти для себя новое пристанище, и их король, Дагда, решил выделить каждому богу, остающемуся в Ирландии, по сидху . Эти сидхи  представляли собой курганы, или искусственные холмы, каждый из которых имел особые врата, ведущие в подземное царство бесконечного наслаждения и невиданной роскоши, что вполне соответствовало примитивным представлениям древних кельтов. До нас дошло описание одного из таких сидхов , который Дагда взял себе и которым обманным путем завладел его собственный сын Оэнгус. Этот сидх  был своего рода образцом для всех остальных. Под ним росли пышные яблони, на которых никогда не переводились яблоки, там всегда было два поросенка, один из которых — живой, а другой — уже зажаренный, и, кроме того, неиссякаемый запас эля. Желающие могут побывать в Ирландии и запросто наведаться в гости к богам, ибо до наших дней сохранилось немало таких сидхов . Местонахождение их хорошо известно, и древняя традиция паломничеств, можно сказать, никогда не прерывалась. Так, Лир получил Сидх Фионнахаидх, известный в наши дни под названием «Холм белого поля», находящийся на возвышенности Фуад неподалеку от Ньютаут Гамильтон в графстве Армагх. Бодб Диргу достался сидх , названный его собственным именем, то есть Сидх Бодб, находящийся чуть южнее от Портумны в Голвэе. Мидхир получил сидх  в Бри Лейт, носящий в наши дни название Слив Голри, что неподалеку от Ардагха в графстве Лонгфорд. Сидх  Огмы носил название Эйркелтрэй. Лугу выделили сидх  Родрубан. Сыну Мананнана, Илбхриху, достался Сидх Эас Аэдха Руаидх; сегодня это курган Маунд Муллахши неподалеку от Баллишеннона в Донегале. Фионнбхар получил курган Сидх Мидха, ныне носящий название «Кнокма» и расположенный в пяти милях к западу от Туама; там Фионнбхар, сделавшись со временем королем эльфов, как рассказывают местные жители, живет и сегодня. Известны обители и других, менее значительных богов. Для себя самого Дагда отвел целых два кургана; оба они находятся неподалеку от реки Бойн в Мите, и лучшим из них, безусловно, является знаменной Бруг‑на‑Бойн. Таким образом, никто из богов клана Туатха Де Данаан не остался без приюта. Никто, кроме одного…

Именно в те времена гэльские боги получили имена, под которыми они известны нам и сегодня, например, Аэс Сидхи, «Люди из холма», или, в более кратком варианте, Сиди. Каждый бог или гном именуется Фер‑Сидхи, «мужчина из холма», а богиня — Бин‑Сидхи, то есть «женщина из холма», или банши  популярных народных преданий. Наибольшей известностью среди таких холмов, населенных гномами и феями, пользуются холмы в пяти милях от Дрогхеды. Холмы эти сохранили до наших дней имена богов Туатха Де Данаан, хотя они считаются уже не обителями этих древних божеств, а их могильными курганами и усыпальницами. На северном берегу реки Бойн высятся семнадцать курганов, три из которых — Кноут, Доут и Ньюгрэндж — заметно больше остальных. Последний из них сохранился лучше прочих; его диаметр достигает 300 футов [37], а высота — 70 футов; на вершине холма устроена своею рода платформа шириной 120 футов в поперечнике. В кургане проводились археологические раскопки, в ходе которых в нем были найдены древнеримские монеты, золотые украшения, медные булавки и железные кольта и ножи. Увы, мы уже никогда не узнаем, что еще было скрыто в нем в древности, поскольку Ньюгрэндж, так же и Кноут и Доут, еще в IX веке был беззастенчиво разграблен датскими гробокопателями. Проникнуть в курган можно через квадратный портал, каменная кладка которого украшена причудливым орнаментом из переплетающихся спиралей. За порталом начинается каменный подземный ход длиной более 60 футов, постепенно расширяющийся и ведущий во внутреннюю камеру с коническим куполом высотой около 20 футов. По сторонам этой центральной камеры устроены неглубокие ниши, в которых находятся овальной формы чаши, вытесанные из каменных глыб. Огромные плиты, из которых сложено это древнее сооружение, украшены такими же спиральными орнаментами, что и портал.

Происхождение этого изумительного доисторического монумента остается загадкой; существует предположение, что его воздвиг некий народ, обитавший в Ирландии еще до прихода кельтов. Глядя на величественные руины Нью‑грэндж, начинаешь понимать строки старинного ирландского поэта Мак Ниа, дошедшие до нас в составе Баллимотской книги:

 

Взгляни на Сидх, стоящий пред тобою,

И ты поймешь, что это — царский дом,

Построен в древности могучим Дагдой;

Поистине, сей холм — дворец чудес.

 

Однако с именем самого Дагды принято связывать не Ньюгрэйндж и даже не Кноут или Доут, а совсем другой сидх . Это — небольшой курган на берегу реки Бойн, известный под названием «Могила Дагды». В старинном стихотворении, датируемом XI веком, говорится, что боги Туатха Де Данаан использовали холмы (ирл. бруги ) в качестве усыпальниц. Именно в ту эпоху мифология Ирландии бы переосмыслена в качестве своего рода духовной истории страны. Поэма, получившая название «Хроника гробниц» не только упоминает «Монумент Дагды» и «Монумент Moрриган», но и прямо указывает места погребения таких персонажей, как Огма, Этэйн, Кэйрбр, Луг, Боанн и Оэнгус.

Кстати, сегодня мы склонны воспринимать образ Оэнгуса далеко не в столь мрачном свете. В самом деле, в одной из старинных историй, сохранившихся в составе Лейнстерской книги, он предстает куда более живым персонажем. Оказывается, когда боги делили между собой cидхи , «Сына Молодости» на месте не оказалось: он где‑то странствовал. Вернувшись, он тотчас потребовал у своего отца, Дагды, отдельный сидх  для себя. Дагда отвечал, что все сидхи  уже розданы и свободных больше не осталось. Оэнгус запротестовал было, но что он мог поделать? Честным путем — ничего, а вот с помощью хитрости — все, что угодно. Хитрец Оэнгус сделал вид, что покорился судьбе, и принялся умолять отца, чтобы тот позволил ему остаться в сидхе  Бруг‑на‑Бойн (Ньюгрэйндж) всего на один день и одну ночь. Дагда тотчас согласился, вероятно, радуясь в душе, что так легко выпутался из столь затруднительного положения. Однако, когда день и ночь миновали и он пришел напомнить Оэгусу, что пора и честь знать, тот наотрез отказался уходить из кургана. В свое оправдание он заявил, что ему было позволено остаться здесь на день и ночь, а ведь именно дни и ночи и составляют вечность; поэтому он имеет полное право остаться в этом сидхе  навечно. Логика, прямо скажем, для современного сознания не слишком убедительная, но Дагда, как гласит предание, вполне удовлетворился таким объяснением. Он покинул лучший из своих дворцов, оставив его во владение сыну, который с радостью обосновался в нем. Именно тогда этот холм и получил название Сидх, или Бруг «Сына Молодости».

После этого эпизода Дагда практически перестал играть сколько‑нибудь заметную роль в истории племени богини Дану. Мы узнаем, что именно тогда состоялся совет богов, на котором было решено избрать нового правителя. На вакантный трон царя было достаточно претендентов: Бодб Дирг, Мидхир, Илбрих, сын Мананнана, Лир и сам Оэнгус, хотя последний, как гласит легенда, не испытывал особого желания стать правителем, поскольку предпочитал вольную жизнь бремени царских дел и забот. Боги Туатха Де Данаан принялись обсуждать кандидатуры претендентов, и в результате долгих дебатов их выбор пал на Бодб Дирга, что объясняется тремя причинами: во‑первых, его собственным желанием, во‑вторых, волей его отца, Дагды, и, в‑третьих, тем, что он был старшим сыном Дагды. Остальные участники совета богов поддержали это решение — все, кроме двух. Мидхир наотрез отказался отдавать Бодб Диргу залог, как того требовал обычай, и удалился со своими приверженцами в "пустынный край в окрестностях горы Маунт Лейнстер в графстве Кэрлоу, а Лир, рассерженный не меньше его, ушел в Сидх Фионнахаидх, отказавшись признать нового царя и тем более повиноваться ему.

Причину столь резкого неудовольствия Лира и Мидхира понять нелегко, ибо оба они принадлежали к верховным богам кельтов. Куда легче объяснить причину безразличного поведения Оэнгуса. Он ведь был своего рода гэльским Эротом, и у него и без того хватало увлечений. В ту пор предметом его страсти была девушка, явившаяся ему однажды ночью во сне и тотчас исчезнувшая, как только он простер было руки, чтобы обнять ее. Весь следующий день, говорится в истории под Названием «Сон Оэнгуса», входящей в состав манускрипта XI века, Оэнгус наотрез отказывался от пищи. Следующей ночью бесплотная леди опять явилась ему и даже пела и играла на арфе. Весь следующий день Оэнгус опять ничего не ел. Так продолжалось целый год, и Оэнгус весь истаял от любви, так что от него осталась лишь тень. Наконец врачеватели Туатха Де Данаан собрали совет и заявили бедняге, что эта страсть может плохо кончиться для него. В ответ Оэнгус попросил послать за его матерью, Боанн, и когда та явилась, он поведал ей о своей несчастной любви и обратился к ней за помощью. Боанн поспешила к Дагде и принялась умолять его, чтобы тот, если он не хочет, чтобы его сын так и умер от неразделенной страсти, недуга, который не могут исцелить ни снадобья Диан Кехта, ни магические чары Гоибниу, помог найти эту злополучную красавицу из сна. Увы, Дагда сам уже не мог ничего поделать, но отправил гонца к Бодб Диргу, и новый царь богов разослал повеление всем младшим божествам Ирландии тотчас начать поиски возлюбленной Оэнгуса. Ее пришлось искать еще целый год, и наконец печальный влюбленный получил весточку, в которой говорилось, что, если он хочет увидеть предмет своей страсти, пусть он поспешит взглянуть на ту самую деву из сна. Оэнгус бросился в указанное место и тотчас узнал ее, хотя ее и окружали трижды пятьдесят нимф. Звали эту деву Гэр, она была дочерью Этала Анубала, сидх  которого находился в окрестностях Уамана в Коннахте Бодб Дирг потребовал, чтобы отец отдал ее в жены Оэнгусу, но тот заявил, что он не властен распоряжаться ее судьбой. Она была девой‑лебедью, пояснил он, и каждый год на исходе лета отправлялась со своими подругами‑спутницами на озеро, именуемое «Драконья Пасть», на берегах которого они и превращались в лебедей. Получив отказ, Оэнгус решил терпеливо ждать этого волшебного превращения и отправился на берег озера. Там он вновь увидел Гэр в окружении трижды пятидесяти лебедей: она тоже превратилась в лебедь, сохранив всю свою прелесть и чистоту. Оэнгус заговорил с ней, признался в любви и назвал свое имя, и гордая красавица пообещала стать его невестой, если он тоже превратится в лебедя. Оэнгус тотчас согласился, и дева, признеся волшебное слово, превратила пылкого влюбленного в белого лебедя, и они вспорхнули и полетели рядом. Поднявшись в небо, они направились… к своему сидху , в котором вновь приняли человеческий облик и, вне всякого сомнения, жили счастливо и долго, как только могут жить столь изменчивые бессмертные существа, как языческие божества.

Тем временем племя богини Дану сильно разгневалось на Лира и Мидхира. Бодб Дирг пошел войной на Мидхира, засевшего в своем сидхе, и в ожесточенной войне с обеих сторон пали многие боги. Что же касается Лира, то против него новый царь богов не пожелал воевать, поскольку между ними существовала давняя дружба. Бодб Дирг много раз пытался вернуть прежнее расположение Лира, посылая ему разные подарки, но его старание долго оказывалось безуспешным.

Наконец, к великой скорби морских божеств, умерла жена Лира. Как только Бодб Дирг узнал эту весть, он тотчас направил к Лиру гонца, предложив ему в жены одну из своих приемных дочерей — Аобх, Аоифе и Эйлбх, дочерей Эйлиолла из Аррана. Тронутый этим, Лир решил навестить царя в его собственном сидхе , а заодно и взять в жены Аобх. «Она самая старшая из сестер, а значит, и самая родовитая», — рассуждал он. Царь с радостью поженил их и устроил в честь новобрачных пышный пир, а затем отпустил приемную дочь в обитель мужа — Сидх Фионнахаидх.

Аобх не обманула ожиданий Лира, родив ему четверых детей. Первой у них родилась дочь Фионуала, а затем — сын, названный Аэдом. Еще два сына были близнецами; их звали Фиахтра и Конн; но вскоре после родов Аобх умерла.

Тогда Бодб Дирг предложил Лиру в жены другую приемную дочь, и тот остановил свой выбор на второй из сестер — Аоифе. Каждый год Лир с Аоифе и четырьмя детьми от первой жены отправлялись на установленный Мананнаном «Пир», который проводился по очереди в разных сидхах. И четверо его малышей стали настоящими любимцами племени богини Дану.

Однако сама Аоифе оказалась бездетной и начала ревновать Лира к детям, опасаясь, что он любит их больше, чем ее. Задумав недоброе, она сперва надеялась, что они умрут, а затем стала искать случая погубить их. Сначала она попыталась уговорить слуг убить малышей, но те наотрез отказались. Тогда она отвела детей к озеру Лейк Дарвра (сегодня оно носит название Лох Дерраваргх в Вест Мите) и послала их в воду, якобы чтобы помыться. Дети послушно пошли, а она, прочитав магическое заклинание, коснулась каждого из них волшебной палочкой друидов и превратила в лебедей.

Но хотя Аоифе и была способна изменять облик людей, превращая их в другие существа, она не могла лишать их разума и дара речи. Фионуала, став лебедью, принялась грозить мачехе гневом Лира и Бодб Дирга, которые покарают ее, как только узнают об этом злодеянии.

Аоифе ожесточила сердце свое и отказалась расколдовать детей. Тогда, потеряв всякую надежду, дети Лира спросили ее, как долго она намерена продержать их в таком виде.

— Для вас самих было бы лучше, — отвечала мачеха — если бы вы не спрашивали меня об этом, но раз так, я вам все скажу. Вы проведете в таком виде триста лет на озере Лейк Дарвра, другие триста лет — на море Мойл [38], лежащем, между Эрином и Альбои, и еще триста лет — на Иррос Домнанн [39] и острове Глора в Эррисе [40]. Однако у вас будет и несколько утешении в скорбях. У вас сохранится человеческий разум, и вы не будете страдать от сознания, что вас превратили в лебедей, и вместо этого станете петь такие нежные и чистые песни, которых вы никогда бы не услышали в этом мире.

Сказав это, Аоифе ушла, бросив детей на произвол судьбы. Возвратившись к Лиру, она рассказала ему, что с детьми на Лейк Дарвре произошел несчастный случай и они утонули.

Однако Лир не поверил ее словам и поспешил к озеру, чтобы попытаться найти следы малышей. Там, у самого берега, он увидел четырех лебедей, разговаривавших друг с другом человеческими голосами. Когда он подошел поближе, лебеди вышли из воды навстречу ему. Они поведали отцу обо всем, что сделала с ними Аоифе, умоляя вернуть им их прежний облик. Однако магическая сила Лира оказалась не столь всемогущей, как у его жены, и он ничего не смог поделать.

Столь же бессильным оказался и Бодб Дирг (к которому Лир тотчас обратился за помощью), несмотря на свой громкий титул царя богов. Никто на всем свете не мог исправить или изменить злодеяние Аоифе. Однако ее следовало сурово наказать за это, Бодб приказал своей приемной дочери предстать перед ним и, когда та явилась, велел ей принести клятву в том, что она будет говорить только правду, и спросил, «какое существо из всех сущих на земле под землей вызывает у нее наибольшее омерзение и в кого она более всего не хотела бы превратиться». Аоифе поневоле пришлось признаться, что более всего она боится сделаться демоном воздушных стихий. И тогда Бодб Дирг прикоснулся к ней волшебной палочкой, и Аоифе с воплем поднялась в воздух, превратившись в того самого демона.

Все боги Туатха Де Данаан отправились к озеру Лейк Дарвра, чтобы взглянуть на бедных четырех лебедей. Сыны Мил Эспэйна тоже услышали об этом и тоже отправились к озеру, ибо незадолго до этого утихла давняя вражда между богами и смертными. Такие походы к озеру стали ежегодными праздниками, но по истечении первых трехсот лет детям Лира пришлось покинуть Лейк Дарвру и перебраться на море Мойл, чтобы провести там вторую часть своего изгнания.

Итак, лебеди попрощались с людьми и богами и улетели. С тех пор сыны Мил Эспэйна приняли закон, по которому отныне и навечно никто в Ирландии не должен причинять никакого вреда лебедям. Дети Лира в бурном море Мойл ужасно страдали от стужи и сырости, а более всего — от одиночества. За все долгих триста лет изгнания им лишь однажды удалось повидать своих старых друзей. Целое посольство клана Туатха Де Данаан, возглавляемое двумя сыновьями Бодб Дирга, прибыло повидаться с лебедями и рассказать обо всем, что случилось на земле Эрина за время их отсутствия.

Наконец томительное изгнание окончилось, и лебеди отправились на Иррос Домианн и Иннис Глору, чтобы провести там последний этап своей ссылки. Как раз в это время в Ирландию пришел святой Патрик, навсегда положивший конец власти древних богов и их заклятий. Боги были изгнаны и уничтожены, и дети Лира получили свободу и поспешили вернуться в родные места. В их родной Сидх Фионнехаидхе царила мерзость запустения, ибо сам Лир пал от руки Каоилте, кузена Финна Мак Kумала (см.  главу 15 — «Финн и фианы»).

В конце концов, после долгих и тщетных поясков оставшихся в живых сородичей, дети Лира прекратили попытки найти их и вернулись в Иннис Глору. Там у них остался друг, Одинокий Журавль из Инниски [41], который жил на этом острове с самого сотворения мира и наверняка останется на нем до самого Судного дня. Однако на этот раз на острове никого не оказалось, пока однажды там не появился некий незнакомец. Незнакомец поведал им, что он — не кто иной, как св. Кемхок [42], и что он слышал об их печальной истории. Он тотчас повел детей в свою церковь, изложил им сущность новой веры, и они приняли веру Христову и пожелали восприять крещение. Оно окончательно разрушило древние языческие чары, и дети опять обрели человеческий образ. Увы, после этого они предстали друг другу дряхлыми, согбенными стариками. На месте прекрасных лебедей стояли три древних старца и сгорбленная старуха. Вскоре они скончались, и св. Кемхок, еще недавно крестивший их, похоронил их всех в одной могиле.

Однако, рассказывая эту историю, мы пропустили целых девятьсот лет — период более чем значительный даже для истории богов. Поэтому нам придется вернуться назад, если не к дням Эремона и Эбера, сынов Мила и первых королей Ирландии, то уж, во всяком случае, к началу христианской эры.

В то время верховным королем Ирландии был Эохаидх Эйремх, правивший в Таре; его вассалами были такие монархи, как Конхобар Мак Несса, правитель Красной Ветви Ольстера, Ку Рой Мак Дэйр, король Мунстера, Месгедра, король Лейнстера, и Эйлилл, правивший Коннахтом вместе со своей знаменитой супругой — королевой Медб.

Незадолго до этого, правда, в царстве богов, Оэнгус Сын Молодости похитил Этэйн, жену Мидхира. Он посадил ее в стеклянную беседку, которую повсюду возил с собой, запретив Этэйн покидать это укрытие из опасения, что Мидхир может забрать ее у него. Тем не менее гэльский Плутон все же сумел узнать, где находится его жена, и стал строить планы возвращения жены, но случилось так что у самой Этэйн появилась соперница, которая сумела отвлечь Оэнгуса от бдительной охраны беседки и тем самым освободила ее прелестную пленницу. Однако, вместо того чтобы вернуть несчастную богиню Мидхиру, жена коварно превратила ее в муху и повелела ей взлететь в воздух, где та оказалась во власти ветров и бурь.

Спустя семь долгих лет сильный порыв ветра принес бедняжку на крышу дома Этэйра, одного из вассалов Конхобара, устроившего званый пир. Несчастная муха, то есть бедная Этэйн, через трубу дымохода спустилась в дом, оказалась в камине и без сил шлепнулась прямо в золотом кубок с пивом, который собралась выпить жена хозяина дома. И женщина по рассеянности проглотила Этэйн вместе с пивом.

Однако это означало для Этэйн не гибель — ибо боги вообще не способны умереть, — а начало новой жизни. Вскоре после этого Этэйн родилась вновь, на этот раз — дочерью жены Этэйра, и никто не знал, что она — из рода бессмертных. Повзрослев и став девушкой, она превратилась в первую красавицу Ирландии.

Когда ей исполнилось двадцать лет, слава о ней долетела и до верховного короля, и тот прислал послов взглянуть — действительно ли она так прекрасна, как рассказывает о ней молва. Послы, увидев ее, вернулись к королю и принялись расточать ей самые громкие похвалы. И тогда Эохаидх решил сам посетить девушку. Его визит к ней описан в предании, дошедшем до нас в составе Эгертонского манускрипта, относимого к XV веку, хотя сама эта история, конечно, восходит к гораздо более ранним источникам. Итак:

«Она держала в руке сверкающий серебряный гребень, гребень тот был украшен золотом, а рядом с ней стояла большая серебряная чаша для умывания, на которой были изображены четыре райские птицы, а по краям сверкали небольшие яркие геммы. На красавице была свободная пурпурная мантия, под которой виднелось еще более нарядное одеяние, украшенное вышивкой и серебряной бахромой; верхняя мантия была скреплена на груди золотой брошью‑застежкой. Еще на деве красовалась длинная туника с капюшоном, позволяющим свободно покрывать голову. Она была из зеленого шелка, и ее украшала вышивка красными и золотыми нитями; рукава туники были схвачены на запястьях золотыми и серебряными браслетами дивной красоты, так что видевшие ее еще издали замечали сияние зеленого шелка и золота. На голове у нее красовались две витые косы золотистых волос, каждая из которых была сплетена из четырех косичек, и на конце каждой из них сверкало по золотому шарику. Рядом с красавицей стояла девушка‑служанка, помогавшая ей распустить волосы, ибо та собиралась мыть голову и как раз продела руки в короткие рукава накидки. Руки у девы были ослепительно белыми, словно снег, выпавший с вечера, а щечки сияли румянцем, словно цветы наперстянки. Зубки у девы были мелкими и сверкали, словно жемчужинки. Очи ее сияли голубизной, словно то были не очи, а гиацинты. Губы ее были розовыми и нежными; белою и атласной была кожа на плечиках девы. Мягкою и упругой была кожа у ней на запястьях; пальчики были длинными и ослепительно белыми, а ноготки розовели и сверкали, словно жемчужины. Шея у девы была белоснежной, как пена морская; длинной и стройной была она и лоснилась, как шелк. Белыми и округлыми были колени красавицы, а лодыжки — прямыми, словно плотничья линейка. Ножки красавицы были стройны и белы, как пена морского прибоя; очи так и сверкали, а брови были ночи черней и переливались муаровой чернью, словно панцирь жука. Не бывало на свете девы прекраснее, чем она, и более достойной чистой любви; стоило только увидеть ее, как все тотчас понимали, что она — из их же созданий, что обитают в курганах или пещерах фей». Король тоже пленился ею, взял ее в жены, и увез с собой в Тару.

Случилось так, что у короля был брат по имени Эйлилл. Увидев Этэйн, он был настолько поражен, что в нем вспыхнула непреодолимая страсть; он даже заболел от любви и был близок к смерти. Как раз в это время Эохаидх совершал свой королевский обход всей Ирландии. Уезжая, он оставил брата — о причинах его болезни он даже не догадывался — на попечение своей жены, Этэйн, приказав ей ухаживать за больным, а если тот скончается — похоронить его с подобающими почестями и воздвигнуть на его могиле резной камень с памятной надписью. Этэйн поспешила к брату короля. Она спросила его о причине его внезапной болезни. Больной сначала заговорил загадками, но затем, привлеченный ее ласковым обхождением и не и силax более сдерживаться, признался королеве в своей страстной любви к ней. То, как он описывает страдания неразделенной любви, — это поистине лирический шедевр невероятного напряжения духа «Это ближе собственной кожи, — воскликнул он. — Это совсем как бой с собственной тенью и оглушает, словно бурный поток. Это — оружие в пучине морской. Это — страсть, ждущая отклика» Под словами «оружие в пучине морской» поэт имел в виду, что любовь подобна одному из тайных сокровищ богов в царстве Мананнана, ибо столь же чудесна и недостижима, как они.

Этэйн обуревали противоречивые чувства, но в конце концов она, по наивной доброте душевной, решила, что, хотя она и не испытывает любви к Эйлиллу, она не вправе равнодушно смотреть на то, как он умирает от страсти к ней, и пообещала принадлежать ему. Здесь мы должны понимать, что она действовала под влиянием своей божественной природы, презирающей добро и зло и движимой только наслаждениями или страданиями. В этой связи надо особо отметить, что в кельтской мифологии этот, мягко говоря, извращенный взгляд на проблемы морали является превалирующим как среди богов Туатха Де Данаан, так и среди смертных. И те, и другие совершенно равнодушны к моральной стороне дела.

Так вот, Этэйн назначила Эйлиллу свидание в небольшом домике подальше от Тары, ибо ей вовсе не хотелось совершать столь «блистательное преступление» в королевском дворце. Однако Эйлилл накануне назначенного дня внезапно заснул глубоким сном и так и не пришел на свидание. Тем не менее на свидание к Этэйн все же пришло некое создание, принявшее его образ. Оно весьма холодно поговорило с королевой, посетовало на болезнь и поспешно откланялось. Когда Эйлилл и королева увиделись вновь, ситуация коренным образом изменилась. В волшебном сне, в который погрузился Эйлилл, его несчастная любовь к королеве бесследно улетучилась. Этэйн, в свою очередь, поняла, что, помимо обычных событий, существуют и некие загадочные явления, остающиеся для нее совершенно непонятными.

Однако вскоре все объяснилось само собой. Существом, являвшимся к королеве в образе Эйлилла, был не кто иной, как Мидхир, ее собственный супруг в мире богов Туатха Де Данаан. На этот раз он предстал перед ней в своем настоящем облике, прекрасный, облаченный в роскошные одежды, и напомнил Этэйн, кто она на самом деле и что в мире богов она по‑прежнему остается его супругой. Он просил ее покинуть короля и вернуться вместе в ним в сидх возле Бри Лейт, но Этэйн наотрез отказалась.

— Неужели ты думаешь, — отвечала она, — что я решусь бросить верховного короля и уйти невесть куда с человеком, о имени и доброте которою я могу судить лишь по его собственным словам?

Бог удалился, решив выждать более удобный момент. Однажды, когда король Эохаидх, как обычно, восседал на своем троне, в зал дворца вошел незнакомец. Он был одет в пурпурную тунику, волосы его сверкали золотом, а глаза сияли как свечи.

Король приветствовал eго:

— Кто ты, чужестранец? — произнес он. Я тебя что‑то не узнаю.

— Зато я давно знаю тебя, — отвечал незнакомец.

— Тогда как твое имя?

— О, оно не столь громкое, как твое, король. Я — Мидхир из Бри Лейт.

— Зачем ты пришел к нам?

— Чтобы предложить тебе сыграть партию в шахматы!

— Тогда знай, что я сильный игрок, — отозвался король, пользовавшийся славой лучшего шахматиста во всей Ирландии.

— Я уверен, что обыграю тебя. — возразил Мидхир.

— Видишь ли, шахматная доска, как на грех, находится в покоях королевы, а она еще спит, — заметил король.

— Ну, это не беда. — отвечал Мидхир. — Я как раз прихватил с собой шахматную доску. Она ничуть не хуже твоей.

С этими слонами он достал доску и показал ее королю, который вынужден был признать, что его гость сказал правду. Шахматная доска Мидхира была сделана из серебра и украшена драгоценными камнями, а фигуры из чистого золота.

— Ну, начинай! — обратился Мидхир к королю.

— Я никогда не играю без ставок, — возразил тот.

— И какова же должна быть ставка? — удивленно спросил Мидхир.

— Какой угодно, — отвечал король.

— Прекрасно! — воскликнул Мидхир. — В таком случае проигравший должен будет отдать победителю все, что тот у него ни потребует!

— Да, такая ставка вполне приличествует короля согласился Эохаидх.

Они сыграли партию, и Мидхир проиграл. Как они и договаривались, Эохаидх потребовал от него, чтобы Мидхир и его вассалы проложили дорогу через всю Ирландию. Тот согласился, и король сам наблюдал за тем, как идут работы, как слуги Мидхира запрягают быков в упряжки, укрепляя ярмо не на рогах животных, как это обычно делали гэлы, а на плечах, что было гораздо крепче. Король тотчас перенял этот способ, за что и получил прозвище Эйремх, что означает «Пахарь».

Спустя год Мидхир возвратился и опять предложил королю сыграть в шахматы на таких же условиях. Эохаидх охотно согласился, и они сели за доску. Однако на этот раз король проиграл. — Я мог бы обыграть тебя и в первый раз, но не захотел, — заявил Мидхир. — и вот теперь слушай. Твоя ставка — Этэйн,твоя королева.

Донельзя изумленный король, который уже не мог отказаться от своего слова, попросил Мидхира подождать один год. Тот согласился и заявил, что вернется через год в тот же самый день. Эохаидх посовещался со своими верными воинами,, и они решили в назначенный Мидхиром день до самого заката никого не пропускать в королевский дворец. Дело в том, что Эохаидх решил, что если Мидхир не сумеет заполучить Этэйн в назначенный день, значит, его обещание теряет силу.

И вот в заветный день воины сомкнули ряды у дверей дворца, но внезапно оказалось, что Мидхир уже проник в зал. Он встал рядом с Этэйн и запел сложенную специально для нее песню, в которой описывались прелести жизни cpeди богов в недрах заколдованных холмов.

 

О госпожа! Пойдешь ли ты со мною

В ту сказочную, дивную страну,

Где волосы людей сверкают златом,

А кожа их бела, как первый снег?

Там не бывает скорби и печали,

И зубки там у всех — как жемчуга;

Там брови словно ночь, глаза — как звезды,

И на щеках у всех не вянет наперстянка.

Там на лугах прекрасные цветы

Пестрят, как яйца черного дрозда;

Как ни прекрасны долы Инисфэйла [43],

Им не сравниться с нашими лугами!

Хоть инисфэйлский эль и кружит голову,

Наш эль гораздо крепче и пьяней;

И лишь моя страна достойна восхищенья ‑

У нас не знают старости и смерти.

В стране моей журчат и плетут реки,

Текущие то медом, то вином;

О, наш народ не ведает позора,

Любовь его чуждается греха.

Мы видим обитателей земли,

А нас из них никто не может видеть;

Туман Адамова грехопаденья

Не позволяет им увидеть нас.

О госпожа, пойдем в мои дивный край,

Где золотом заблещут твои косы.

Свинина, пиво, молоко и эль ‑

Bсе ждет нас в изобилии. Пойдем!

 

Затем Мидхир поклонился Эохаидху и объявил, что он пришел забрать с собой Этэйн, как они уговаривались. И пока король со своими воинами бессильно взирали на него, Мидхир положил руку на плечо своей избранницы, и они вместе исчезли. После этого со всех находившихся в заде слетели волшебные чары, и король с воинами бросились к дверям, но увидели в их проеме лишь двух улетающих лебедей.

Однако король не захотел уступить богу. Он разослал гонцов во все концы Ирландии, чтобы узнать, не появлялась ли там Этэйн, но его посланцы вернулись ни с чем: им так и не удалось отекать ее. Наконец один из друидов, по имени Дадан, с помощью магических знаков огам, начертанных на тисовых стенах, узнал, что королева скрывается в Бри Лейт — сидхе Мидхира. Эохаидх тотчас поспешил к сидху со всем своим войском и приказал воинам начать раскопки, чтобы проникнуть в обитель богов, своего рода порталом которого и был тот самый холм‑сидх. Мидхир, подобно греческому богу Аиду, о котором рассказывается в «Илиаде», насмерть перепуганный тем, что земля вот‑вот раскроет свое чрево и в его владения проникнет солнечный свет, послал к Эохаидху пятьдесят прекрасных дев‑фей, каждая из которых была точь‑в‑точь вылитая Этэйн. Но король потребовал выдать ему настоящую королеву, и Мидхиру, чтобы спасти свой сидх, пришлось в конце концов отпустить ее. Так она и прожила до конца своих дней во дворце короля Ирландии.

Однако Мидхир не забыл нанесенного ему оскорбления. Он решил выждать целых три поколения, потому что у потомков Эохаидха и Этэйн были наследники мужского пола. Наконец, в четвертом поколении у них не было сыновей, а родилась только дочь, названная в честь своей прародительницы — Этэйн. У этой второй Этэйн родилась дочь по имени Месс Буахалла, у которой, в свою очередь, был сын Конэйр, по прозвищу Мор, что означает «Великий» Мидхир и ею вассалы‑боги сплели вокруг Конэйра сеть судьбы, попав в которую он и его люди погибли жестокой смертью.

История, в которой рассказывается о смерти Конэйра, представляет собой одну из наиболее древних и варварских легенд среди всех преданий Ирландии, а по величественной мощи полета воображения древних бардов она вообще не имеет себе равных. В этой поистине огромной легенде история Этэйн и Мидхира выполняет роль некоего введения, или, как это называется по‑ирландски, приомскела , то есть «вступительной истории», что указывает на глубокую древность описываемых в ней событий.

В истории о Конэйре впервые упоминается о законе или обычае гейса , игравшем с тex пор весьма и весьма важную роль в ирландских легендах, в которых нарушение гейса  или его игнорирование очень часто становилось поворотным моментом в трагическом развитии сюжета. Слово гейс , или, в другом варианте, гис , означает запрещение, табу, некий магический запрет, нарушение которого неизбежно влекло за собой несчастье или даже смерть каждого ирландского вождя и вообще сколько‑нибудь значительного персонажа существовали свои собственные гейсы , относящиеся непосредственно к нему, которые он не мог нарушать. Такие гейсы иной раз могли вызывать ассоциации с кодексом рыцарской чести; так, у Диармэйда, к которому обратилась Грайнне, моля вырвать ее из рук Финна, был особый гейс:  никогда не оказывать покровительства женщине. Иной раз такие гейсы  могли носить совершенно фантастический или откровенно суеверный характер; так, например, Конэйру один из его гейсов  запрещал двигаться по дороге вслед за тремя всадниками в красном; он также не имел права убивать птиц (это объясняется тем, что его главным тотемом была птица). Гейс  Фергуса, одного из героев Ольстера, заключался в том, что он не имел права отказываться от приглашения на пир. что и послужило причиной «Трагедии сынов Усны» (см.  главу 14 «Старинные гэльские истории о любви»). Не вполне ясно, как именно возникали такие гейсы , кто их налагал на героев и как те узнавали, в чем именно заключается их личный гейс . По всей видимости, это было прерогативой друидов. Тем не менее такие запреты рассматривались как безусловно обязательные, и самые худшие беды и несчастья, которые только могли обрушиться на людей, считались следствием нарушения гейсов . Первоначально эти запреты, вне всякого сомнения, имели своей целью установить некую магическую связь между человеком и потусторонним миром.

Дочь Этэйн, Этэйн Ойг, вышла замуж за Кормака, короля Ольстера. Она родила мужу только одну дочь. Разгневанный бесплодием жены и озабоченный отсутствием наследников, король отправил Этэйн в ссылку и приказал бросить ее дочь в яму (темницу). «И тогда двое его рабов бросили девочку в яму, а она на прощанье улыбнулась им ласковой улыбкой». После этого рабы просто не смогли оставить девочку на верную смерть; они решили отнести ее к пастуху Этерскела, короля Тары, который удочерил и воспитал ее, так что со временем «она стала искусной вышивальщицей, и во всей Ирландии не было королевны прекрасней ее». Отсюда, кстати, происходит и ее имя, Месс Буахалла, что означает «приемное дитя пастуха».

Опасаясь, чтобы девушку не узнали, пастух поселил ее в домике без окон, в котором было одно‑единственное отверстие в крыше. Однако один из любопытных приближенных короля Этерскела набрался смелости, взобрался на крышу, заглянул в это отверстие и увидел самую прекрасную девушку во всей Ирландии. Он тотчас рассказал обо всем королю, который приказал проделать в стене проем, через который можно было взглянуть на красавицу. Дело в том, что король этот тоже был бездетным, и к тому же один из друидов поведал ему пророчество о том, что некогда незнакомая дева неведомого племени родит ему сына. Увидев ее, король воскликнул:

— Это — та самая дева, о которой говорится в пророчестве!

Перед самым ее освобождением к Месс Буахалле наведался Немглан, бог птиц, проникший к ней сквозь то же отверстие в крыше. Спорхнув прямо на пол, он сбросил с себя одеяние из перьев и предстал перед девой прекрасным юношей. И та, как и Даная, и Леда, и Этлин, дочь Балора, воспылала любовью к богу. Перед тем как попрощаться, Немглан поведал деве, что скоро она выйдет замуж за короля, но родит своему возлюбленному из клана Туатха Де Данаан (то есть, другими словами, самому Немглану) сына, наречет ему имя Конэйр и строго запретит ему охотиться на птиц.

Так появился на свет Конэйр. Повзрослев, он стал мудрым и благородным юношей, и его усыновил местный лорд по имени Деса, трое правнуков которого были в детстве любимыми друзьями Конэйра. Их звали Ферли, Фергар и Ферроган, и Конэйр, гласит предание, очень любил их и охотно делился с ними мудростью.

Тем временем король Этерскел скончался, и предстояло выбрать его преемника. Его старший сын не унаследовал трона и титула, на которые имел полное право; дело в том, что клан решил выбрать королем самого одаренного и умного представителя королевского рода. В легенде рассказывается, что выборы происходили посредством гадания. Для этого был устроен «бычий пир»: клан заклал могучего быка, и гадатель должен был «съесть его внутренности и выпить мясной отвар», а затем отправиться спать, причем во время сна над ним должны быть прочитаны магические заклинания. Тот, кого он увидит во сне, и должен стать королем. Итак, гадатель заснул и громким голосом воскликнул, что видит обнаженного мужчину, идущего в Тару, который держит камень в праще.

Бычий пир был устроен в Таре, но Конэйр в это время вместе с тремя приемными братьями играл на равнине Плэин Лиффи. Затем они расстались, и Конэйр направился в Дублин, но внезапно увидел на дороге стаю огромных птиц с удивительно красивым оперением, переливающимся всеми цветами радуги Он помчался за ними на своей колеснице, но птицы ускользали от наконечника его копья и улетали все дальше и дальше, не позволяя ему приблизиться к ним Так продолжалось до тех пор, пока они не оказались на берегу моря Туг Конэйр спрыгнул с колесницы, выхватил пращу и попытался было поразить их, но птицы неожиданно превратились в вооруженных воинов и двинулись на него, угрожающе поблескивая мечами и копьями. Однако один из них поспешил прикрыть его своим щитом и заявил:

— Я — Немглан, король птиц твоего отца; тебе же было запрещено убивать птиц, и все, кого ты здесь видишь, — твои родичи

— До нынешнего дня я не знал этого, — отвечал Конэйр. — Сегодня ночью отправляйся в Тару, — продолжал Немглан. — Там состоится бычий пир, на котором тебя выберут королем. Запомни: обнаженный мужчина, который перед самым рассветом окажется на дороге, ведущей в Тару, и будет держать в руке пращу с камнем — «именно он станет королем»

Послушавшись его, Конэйр сбросил с себя одежду и нагим побрел ночью по дороге, ведущей в Тару, в окрестностях которой вожди зорко вглядывались в темноту, пытаясь заметить человека, о котором говорилось в пророчестве гадателя. Увидев Конэйра, они поспешно бросились нему, одели его в лучшие одежды, привели в Тару в королевский дворец и провозгласили новым королем.

Затем Конэйру вручили длинный список гейсов, который, как гласит предание, составил для него Немглан. "Правление птицы должно быть благородным, — сказал тот, — а поэтому — вот твои гейсы:

 

Ты не должен обходить Тару справа, а Бреджию[44] — слева,

Ты не должен охотиться на злобных зверей из Керны.

Ты не должен покидать Тару каждую девятую ночь.

Ты не должен спать в доме, в котором после заката горит огонь, и в доме, огонь в котором виден со двора.

Ты не должен следовать за тремя всадниками в красном, в сторону дома Красного.

Во время твоего правления не должно случиться никаких грабежей и похищений.

Ни один мужчина и ни одна женщина не должны входить после заката в дом, в котором ты будешь находиться.

Ты не должен вмешиваться в спор, вспыхнувший между двумя твоими рабами.

 

Наконец Конэйр вступил на престол, и начало его правления было отмечено прекрасной погодой и богатым урожаем, что всегда ассоциировалось с правлением доброго короля. В порты Ирландии то и дело прибывали иностранные корабли. Каждую осень на дубах поспевало столько желудей, что свиньи бродили по колено в них. В реках кишмя кишела рыба. «Во время его [Конэйра] правления в Эрине не было совершено ни одного преступления, и для жителей Эрина голос короля звучал слаще звона струн лютни. Начиная с середины и весны и вплоть до самой середины осени никакой ветерок не тревожил коровьих хвостов».

Однако волнения все же были, причем — с самой неожиданной стороны. Конэйр быстро покончил с грабежами и разбоем, и это очень не понравилось трем его сводным братьям, которые были прирожденными разбойниками. Творя злые дела на путях гордыни и властолюбия, они в конце концов были пойманы с поличным, когда их руки еще были обагрены кровью жертвы. Однако Конэйр не стал приговаривать их к смерти, как того требовал простой народ, а просто решил обезопасить от них свое королевство. Братья были высланы из Эрина, и им было приказано отправиться за море и, если пожелают, продолжать свои набеги там. В изгнании они встретили другого вождя, Ингкела Кеха, то есть Одноглазого, сына короля Британии присоединились к его отряду и вместе с ним напали на крепость, в которой а это время гостили отец Ингкела а также его мать и братья. В ту же ночь вся королевская семья была перебита. После этого Ингкел, в свою очередь, предложил братьям напасть на земли Эрина, и они, собрав в свою дружину разбойников и всякий сброд, в том числе и семерых Манов, сынов Эйлилла и Медб из Коннахта, а также Ферли, Фергара и Феррогана, совершили набег на Ирландию, захватив земли у побережья Дублина возле Хоата.

Тем временем Конэйр, под влиянием происков его недоброжелателей из клана Туатха Де Данаан, стал нарушать один за другим свои гейсы. Так, он вмешался в ссору между двумя своими слугами в Мунстере, а возвратившись в Тару, увидел, что все ее окрестности объяты заревом и окутаны дымом пожаров. Король и его приближенные решили, что это грабит столицу войско, вторгшееся с севера, и чтобы поскорее освободить ее от насильников, Конэйр со своим отрядом поспешил обойти Тару с правой стороны, а затем обогнуть равнину Бреджия с левой. Однако, как оказалось, и зарево, и дым пожарищ на самом деле были лишь наваждением, иллюзией, вызванной чарами богов Tyaтхa Де Данаан, которые сосредоточили все свои силы на том, чтобы погубить неугодного короля. На пути к Бреджии Конэйр начал было преследовать «злобных зверей из Керны», которых на самом деле не было, «но так ничего и не увидел до тех пор, пока не прекратил погоню».

Затем Конэйр решил где‑нибудь переночевать и обнаружил, что он находится неподалеку от приюта Да Дерги, лорда Лейнстера. Приют этот дал название одной из знаменитых песен бардов — «Разрушение приюта Да Дерги». Во время прибытия Да Дерги в Тару Конэйр успел породниться с ним и поэтому посчитал себя вправе воспользоваться законом гостеприимства и обратиться к новому родственнику. Да Дерга жил в огромном доме с семью дверьми, находившейся неподалеку от современного Дублина, скорее всего — в Доннибруке, на большой дороге, ведущей в город с юга. И когда его отряд направился к этому приюту, произошел странный случай: Конэйр увидел впереди себя трех всадников, облаченных в красные одежды и скакавших на конях красной масти. Король тотчас вспомнил свой гейс о «трех всадниках в красном» и послал вдогонку за ними гонца с повелением вернуться и уступить дорогу. Но хотя гонец едва не загнал коня, ему так и не удалось приблизиться к трем красным всадникам ближе чем на бросок боевого копья. Тогда он крикнул, что король повелевает им вернуться, но один из всадников, обернувшись и смерив его насмешливым взглядом, с издевкой посоветовал гонцу поспешить в «приют, где его ожидают важные новости». Узнав об этом, король вновь и вновь посылал гонцов за всадниками, обещая им большую награду, если те пропустят короля вперед и не будут маячить перед ним. Наконец один из них пропел грозное магическое заклинание: «О сын мой! У нас важные вести… Измучились кони, на коих мы скачем, — кони из сказочных пещер. Хотя мы и живы, мы уж давно мертвы. Сын мой, какие грозные знаки: головы сложить, стервятников накормить, воронов угостить, смертельный удар получить, лезвия мечей кровью живой обагрить… Видишь — щиты пробиты насквозь на закате. Горе, о сын мой, горе!» После этого всадники поскакали вперед, соскочили со своих красных коней, привязали их у входа в приют Да Дерги и, войдя в него, уселись напротив дверей. Кстати сказать, «Дерга» означает «Красный». Таким образом, оказалось, что Конэйр скакал по дороге следом за тремя всадниками в красном в сторону дома Красного. "Увы, — печально заметил Конэйр, — получается, что я в один вечер нарушил все свои гейсы.

С этого момента история Конэйра приобретает характер сверхъестественной и мистической притчи, что, согласно логике ее автора‑барда, указывает на приближение развязки. Наступила ночь, и на берегу Дублинского залива высадился разбойничий отряд Ингкела. Грабители еще издали услышали приближение королевской кавалькады и послали сотоварища, отличавшегося острым зрением, взглянуть, что там такое. Вернувшись, тот рассказал, что вслед за Конэйром в приют вошел многочисленный отряд хорошо вооруженных воинов. Затем раздался громкий скрежет. Ингкел спросил Феррогана, что бы это могло быть. Оказалось, что это воин‑великан Мак Кехт бьет кремнем о железо, спеша высечь искру и развести огонь, чтобы приготовить ужин для короля. «Боже! И зачем только король оказался здесь этой ночью! — воскликнули сыны Десы. — Какая досада, что он попал в руки врагов». Однако Ингкел тотчас напомнил им, что он в свое время помог им расправиться со своим собственным отцом и братьями и что теперь они не вправе отказываться участвовать в нападении на короля в приюте, которое он давно задумал. Свет от костра, разведенного Мак Кехтом. помог отряду разбойников: они заметили блеск металлических спиц на колесах колесниц, стоявших у дверей приюта. Так был нарушен еще один гейс Конэйра.

Ингкел со своими подручными сложили большую пирамиду из камней. Каждый из разбойников положил в нее по камню, так что в итоге получился памятный знак в честь будущей битвы и в то же время своего рода счеты, для подсчета числа убитых. Дело в том, что каждый ocтавшийся в живых после битвы забирал свой камень обратно.

Теперь место действия опять переносится в приют, куда прибыл королевский отряд, намеревавшийся переночевать там. К дверям подошла незнакомая женщина и, постучав, попросила впустить ее. «Голени у нее были длинными, словно брусья ткацкого станка, и черными, как панцирь жука‑оленя. На ней была серая шерстяная накидка. Ее волосы ниспадали до самых колен. Рот ее был перекошен на один бок, к самому уху». Это была сама Морриган, богиня смерти и разрушения клана Туатха Де Данаан. Перегнувшись через порог, она злобно поглядела на короля и его воинов.

— Послушай, женщина, — заговорил Конэйр. — ты ведьма‑пророчица, скажи, что нас ждет.

— Вас ждет беда, — отвечала та, — знайте, что ни одна крупица вашей плоти не сможет покинуть дома, в который вы сами пришли, кроме того, что унесут в когтях стервятники.

Затем Морриган опять попросила впустить ее. Конэйр заявил, что его гейс запрещает ему впускать в свой дом после заката одинокого мужчину и одинокую женщину.

— Ну что ж, — вздохнула та, — раз в доме короля для бедной женщины не найдется ни угла, ни постели, ни куска хлеба, значит, все эти блага будут отняты у него и переданы кому‑нибудь более достойному и родовитому.

— Раз так, впустите ее, — приказал Конэйр, — впустите, хоть это и будет нарушением гейса.

Далее в предании следует длинный, блестящий пассаж с описанием того, как сам Ингкел отправляется разузнать, что происходит в приюте. Заглянув украдкой в дом сквозь колеса колесниц, он тотчас запомнил все и, вернувшись, описал сынам Деса облик и вооружение каждого из принцев и воинов из ближайшего окружения Конэйра, а Ферроган и его братья сразу же узнали их и сообщили ему, чем каждый из них может быть особенно опасен в предстоящем сражении. Это — Кормак, король Ольстера, честный и доблестный правитель; эти трое чернокожих мужчин в черных одеждах — воины‑пикты; этот грозный муж с блестящими волосами — управляющий самого короля, мигом прекращающий любые раздоры: стоит ему только возвысить голос, как наступает полная тишина, так что слышно даже упавшую иголку; и помощники у него под стать ему самому — все как на подбор ростом с мельничный жернов. Там — грозный воин Мак Кехт; когда он лежит на спине, его полусогнутые ноги напоминают два холма, глаза похожи на озера, нос — на горный кряж, а его огромный меч сверкает, словно река на солнце. Рядом с Конэйром — трое его сыновей; золотоволосые, в шелковых одеждах, любимцы всего королевского двора; им свойственны «манеры девушки‑невесты, сердца любящих братьев и свирепость Медведей». Услышав о них, Ферроган разрыдался и не смог справиться с собой, пока не кончилась ночь. Кроме них, в приюте были и трое фоморов поистине ужасного вида, и Коналл Кирнах со своим кроваво‑красным щитом, и Дуфтах Ольстерский со своим волшебным копьем, которое в паузах между битвами приходилось держать в отваре из усыпляющих трав, чтобы оно не вспыхнуло на древке и не усвоило вокруг настоящую резню. Тут же были и трое великанов с острова Мэн, которым взрослые жеребцы едва доставали до лодыжек. Странный, неземной колорит проступает и в описании трех обнаженных фигур, повисших на веревках под самым потолком: это — дочери Бадб (второе имя старухи Морриган, богини воины), «три ужасных создания», которые, как весьма загадочно сказано в повести, «получают раны и гибнут в каждом бою». По всей вероятности, они представляют собой призрачные существа, этакие олицетворения войны и смерти, видение которых дано только Ингкелу. Весь дом и все его многочисленные покои переполнены воинами, виночерпиями, музыкантами, играющими на всевозможных инструментах, шутами и фокусниками, показывающими разные чудеса, а сам Да Дерга со своими слугами подает гостям съестное и хмельные напитки. Сам Конэйр описан так: «Он обладал решительностью и энергией истинного короля и мудростью, необходимой для совета, одеяние, которое я видел на нем, клубилось, словно туман в майский день, и было прекрасней и четче всех прочих нарядов». Подле короля красовался его меч с золотой рукоятью, на треть выдвинутый из ножен, так что приоткрытое лезвие сверкало и искрилось, словно луч света. «Это был самый добрый, благородный и мудрый правитель из всех, когда‑либо приходивших в сей мир; это был Конэйр, сын Этерскела… поистине, доброта и мягкость этого спящего героя не знали границ, пока его влекли к себе подвиги чести и доблести. Но если бы его мужество и отвага успели проснуться в нем, как в героях Эрина и Альбы, бывших с ним рядом в доме, разрушение не стало бы столь долгим и полным… конец его правления был печальным».

Тогда Ингкел и сыновья Десы бросились в атаку и обнаружили приют.

— Тише вы там! — воскликнул Конэйр. — Что это такое?

— Герои в своих покоях, — проговорил Коналл Кирнах.

— Для них здесь найдутся воины, — отозвался Конэир.

— Видно, они понадобятся уже этой ночью, — подхватил Коналл.

Тем временем один из сыновей Десы первым ворвался в приют. Голова его тотчас слетела с плеч и выкатилась обратно за порог. В приюте вспыхнул было пожар, но воины Конэйра тотчас потушили его вином и прочими напитками, какие только нашлись в доме. Конэийр и его воины тотчас бросились вперед, мигом сокрушив добрую сотню нападавших, так что разбойники на какой‑то миг заколебались. Но тут Конэйр, бывший прекрасным и непобедимым воином, почувствовал страшную жажду и не мог продолжать битву, пока не напьется. Дело в том, что нападавшие, по совету своих волхвов, перекрыли реку Доддер, npoтекавшую прямо под приютом, а все напитки, имевшиеся там, ушли на тушение пожара.

Король, буквально умиравший от жажды, попросил Мак Кехта принести ему хоть глоток воды, и великан бросился к Коналлу спросить — сбегает ли тот за водой сам или останется прикрывать короля, пока он. Мак Кехт, отправится за водой

— Предоставь нам самим защищать короля, — отвечал Коналл, — и поспеши на поиски воды, ибо он попросил достать ее именно тебя

Тогда Мак Kexт, схватив золотую чашу короля, опрометью бросился из дома, топча уворачивавшихся врагов, и помчался искать воду. Тем временем Коналл, Кормак Ольстерский и другие герои тоже ринулись вперед, разя и сокрушая врагов. Одни из них были ранены и с трудом присоединились к маленькому отряду, оборонявшему приют, а другие сумели пробиться сквозь плошое кольцо нападавших. Коналл, Сенха и Дуфтах бились рядом с Конэйром до самого конца, но Мак Кехт все никак не возвращался. Наконец Конэйр умер от жажды, и трое героев, бросившись на врагов, вырвались из кольца, израненные, изнемогающие и истекающие кровью".

Тем временем Мак Кехт громадными скачками носился по Ирландии в поисках воды. Но, увы, феи и эльфы, эти олицетворения стихийных сил природы, наглухо напечатали все источники, и он нигде не мог найти воду. Мак Кехт попытался было набрать воды в Кесэйрском ключе в Уитлоу, но напрасно; он бросился к большим рекам, Шэннону и Слэйни, Банну и Бэрроу, но они исчезали из виду, едва только он приближался к ним. Озера также не давали ему воды. Наконец он отыскал в Роскоммоне одно oзepo. Лох Гара, не успевшее вовремя спрятаться от него, и набрал полную чашу воды. Наутро он вернулся в приют со своей драгоценной добычей, стоившей таких громадных трудов, но обнаружил, что все защитники были перебиты, а двое нападавших даже затеяли между собой драку за голову Конэйра. Мак Кехт одним ударом отрубил голову одному из них, а в другого, пытавшегося было убежать, унося с собой голову Конэйра, метнул огромную каменную глыбу; Ройник умер на месте, а Мак Кехт, подняв голову несчастного короля, влил ей в рот воду из чаши. И голова ожила и заговорила, поблагодарив героя за этот прощальный подвиг.

Через какое‑то время на поле боя появилась женщина. Она увидела, что Мак Кехт лежит без сил, истекая кровью.

— О женщина подойди ко мне, — позвал ее Мак Кехт.

— Я не смею тронуться с места, — отвечала та, — ибо ужасно боюсь тебя, грозный воин.

Но он продолжлал умолять ее, проговорив:

— Видишь ли, я не знаю, кто там — овод, муха или равен — пьет мою кровь и грызет рану…

Приглядевшись женщина увидела огромного волка, по самые плечи вгрызшегося в рану героя. Она схватила его за хвост и потянула прочь, так что у того вмиг оторвались челюсти.

— Поистине, — заметила женщина, — если это и муравей, то из Страны Великанов.

Мак Кехт тотчас схватил волка за горло, а другой рукой ударил его в лоб, так что тот издох на месте.

Конец этой истории исполнен поистине героического напряжения. Коналл Кирнах, как мы уже знаем, после смерти короля сумел прорваться сквозь кольцо врагов и поспешил в Тетлин. Там он увидел своего отца, Аморгина, в саду перед его дуном. На руке Коналла, в которой он держал щит, было трижды по пятьдесят ран oт копий. Герой вернулся в Татлин с половинкой щита, мечом и сломанными копьями.

— Да, ловки волки, так отделавшие тебя, сынок, — заметил отец.

— Всему виной, о почтенный герой, злоба и старинная вражда между нами, воинами, — отвечал Коналл.

— А твой господин жив? — спросил Аморгин.

— Увы, его больше нет среди живых, — отозвался сын.

— Клянусь богом, как клянутся все славные воины Ольстера: тот трус и предатель, кто покидает поле боя живым, оставив своего господина в лапах смерти.

— Взгляни, почтенный герой: на моих ранах еще не высохла кровь, — возразил Коналл. Он показал отцу свою истерзанную руку, со следами трижды пятидесяти ран от копий. Другая рука, не прикрытая щитом, была сплошь из рублена, изрезана и окровавлена и не отделилась от тела героя лишь благодаря его крепким сухожилиям. — Да, эта рука недавно потрудилась на славу, сын, мой, — заметил Аморгин.

— Да, это правда, — отвечал Koннал Победоносный— Многих она напоила смертным вином нынче ночью у врат приюта.

Так кончается история Этэйн, разгрома Страны Фей и их беспощадной мести праправнуку Верховного короля Эохаидха.

 

 

кельтский узоркельтский орнаменткельтский узел

 

 

 

На главную

Оглавление

 

 

 







Rambler's Top100