Вся электронная библиотека >>>

 Оборона Брестской крепости >>>

 

 

 Великая Отечественная Война

Брестская крепостьБрестская крепость

 


Разделы: Русская история

Рефераты по Великой Отечественной войне

 

ДРУЗЬЯ-КРАСНОДАРЦЫ

 

 

 Жили на окраинной улочке города Краснодара три друга Владимир  Пузаков,

Анатолий Бессонов  и  Николай  Гайворонский.  В  детстве  это  были  обычные

городские мальчишки, озорные,  драчливые,  всегда  готовые  на  какие-нибудь

отчаянные  предприятия,  большие  любители  поиграть  в  футбол  на   дворе,

посвистеть на стадионе во  время  матча,  поплавать  и  понырять  в  Кубани,

слазить тайком в чужой сад за яблоками.

 Выросли они на одной улице, учились все трое в одной  школе,  свободное

время проводили всегда вместе, а когда подросли, то так же вместе  поступили

работать на один и тот же завод. Потом пришел для них срок идти в  армию,  и

трое друзей оказались в Брестской крепости в мастерской  по  ремонту  оружия

44-го стрелкового полка.

 Дружбе их вовсе не мешало  то  обстоятельство,  что  все  трое  выросли

людьми очень разных характеров, совсем непохожими друг  на  друга.  Нервный,

вспыльчивый, склонный к меланхолии,  труднее  всех  переносивший  разлуку  с

семьей, Анатолий  Бессонов  казался  прямой  противоположностью  спокойному,

невозмутимому Владимиру Пузакову, отличному  спортсмену,  капитану  полковой

футбольной команды, которому нипочем  были  и  многокилометровые  походы,  и

военные кроссы с полной выкладкой. А Николай Гайворонский, еще с детских лет

сохранивший смешное прозвище "Маня", весельчак, любитель кино и тоже хороший

спортсмен,  был  как  бы  золотой  серединой  между  своими  такими  разными

друзьями.

 Они и в армии все делали вместе, как, бывало,  дома,  в  Краснодаре.  И

трудно сказать, кому из троих первому пришла в голову  идея  сконструировать

учебную пушку для тренировки орудийных расчетов так, чтобы не тратить на это

обучение снарядов.

 Идею  эту,  довольно  остроумную,  они  разработали  втроем  с  помощью

старшего оружейного мастера старшины  Котолупенко  и,  представив  командиру

полка майору Гаврилову маленький чертеж своего  изобретения,  заинтересовали

его. Троим оружейникам было приказано осуществить их замысел в мастерской, а

потом испытать учебное орудие в присутствии командиров.

 Две недели они мастерили, вытачивали, подгоняли детали своей  пушки.  И

вот наконец новое орудие было готово. В субботу, 21 июня, друзья  опробовали

свое детище в мастерской, а на следующий  день  предстояли  уже  официальные

испытания на  полигоне.  Все  шло  хорошо,  и  можно  было  надеяться  после

испытаний получить поощрение от командования  -  денежную  премию,  а  то  и

краткосрочный отпуск домой, о котором мечтали все трое.

 Казалось, такие приятные перспективы должны бы  породить  у  них  самое

радужное настроение. Но если Пузаков и  Гайворонский  были  веселы  и  полны

радостных надежд, то Анатолий Бессонов к вечеру  неожиданно  захандрил  и  в

ответ на расспросы товарищей признавался, что и сам не  понимает,  отчего  у

него стало так тяжело и тоскливо на душе.

 Человеческие предчувствия еще не объяснены наукой, но,  как  бы  то  ни

было, они существуют,  и  в  первую  очередь  им  подвержены  люди  нервные,

неуравновешенные, легковосприимчивые. И  не  один  Анатолии  Бессонов,  а  и

многие другие защитники  Брестской  крепости  рассказывали  мне  о  странном

ощущении, которое испытали они в тот последний  предвоенный  вечер  21  июня

1941 года.

 Он был удивительно мирным и  тихим,  этот  предательский  вечер.  Сонно

мигали  с  глубокого  черного  неба  по-летнему  крупные  звезды.  В  теплом

безветренном воздухе стоял тонкий запах  жасмина,  цветущие  кусты  которого

смутно белели над  Мухавцом.  Безмятежным  ленивым  покоем  было  полно  все

вокруг. И это вовсе не походило на предгрозовое затишье - природа  не  ждала

грозы.

 Почему же тогда многие люди в тот вечер пережили  необъяснимое  чувство

подавленности, глухой и безысходной  тоски,  с  какими  нередко  приходит  к

человеку сознание близкой беды? Не потому ли, что подобно тому, как животные

заранее реагируют на приближение бури или землетрясения,  люди  инстинктивно

ощущали близость той черной грозовой  тучи  войны,  которая  этим  лицемерно

мирным вечером собиралась совсем рядом, за  Бугом,  на  зеленых  лугах  и  в

прибрежном  кустарнике,  где,  завершая  последние  приготовления,  деловито

хлопотали у пушек немецкие артиллеристы? Словно чувствовали  эти  люди,  что

воздух в крепости пропитан не только сладким запахом жасмина,  но  и  особым

электричеством будущей военной четырехлетней грозы, чьи  первые  смертельные

молнии должны были блеснуть на рассвете.

 Именно  такое  ощущение  испытал  в  тот   вечер   Анатолий   Бессонов.

Беспричинная тоска сжимала сердце, вспоминались дом, родные,  и  все  вокруг

казалось мрачным и безнадежным.

 Он даже  не  пошел  вместе  с  Гайворонским  в  кино,  хотя  показывали

"Чкалова" - фильм, который ему давно хотелось  посмотреть.  Правда,  Пузаков

тоже отказался идти - он уже видел эту  картину.  Они  вдвоем  побродили  по

крепости, посидели на берегу Мухавца, слушая доносившуюся сюда  музыку  -  в

клубе инженерного полка были танцы, - и рано отправились  спать.  Уже  перед

рассветом Бессонов проснулся и вышел во двор казармы покурить.  Вокруг  было

почему-то непривычно темно: даже в окне караульного помещения не горел  свет

и потухла красная звезда на верхушке  Тереспольской  башни,  которая  обычно

светила всю ночь.

 Прошел сержант, дежуривший при штабе,  остановился,  заметив  малиновый

огонек папироски, и, вглядевшись в лицо Бессонова, узнал его.

 - Вот черт, свет не  горит  во  всей  крепости,  -  пожаловался  он.  -

Наверно, на станции авария.

 Но это была не авария. Переодетые немецкие диверсанты уже действовали в

крепости и перерезали осветительный кабель - до войны оставался какой-нибудь

час.

 Бессонов вернулся в казарму и опять заснул. А потом наступило  страшное

пробуждение среди грохота взрывов,  криков  и  стонов  раненых,  среди  дыма

пожаров и белой известковой пыли рушившихся стен и потолков. Полуодетые, они

вместе с другими бестолково метались по казарме,  ища  спасения  от  огня  и

смерти, пока сюда не прибежал старшина Котолупенко,  который  взял  на  себя

командование и кое-как навел порядок.

 И тогда они заметили, что их  только  двое.  С  ними  не  было  Николая

Гайворонского. Они бросились назад - туда, где спали, и нашли его  на  своей

койке. Он сидел согнувшись, держась обеими руками за живот, и глаза  у  него

были умоляющие и испуганные.

 Они положили его и осмотрели рану. Осколок распорол живот, но,  видимо,

не вошел внутрь - рана была не очень большой и казалась  неглубокой.  Бинтов

не нашлось, они сняли с одного из убитых бойцов рубашку  и  туго  перетянули

рану. Оказалось, что с этой перевязкой Гайворонский может не только  стоять,

но даже  ходить.  Он  сразу  повеселел,  взял  винтовку  и  присоединился  к

остальным бойцам.

 И начались страшные дни и ночи крепостной  обороны,  где  время  иногда

тянулось бесконечно долго в  ожидании  своих,  а  иногда  неслось  вскачь  в

бешенстве боев, перестрелок, рукопашных схваток. Они то вели огонь  из  окон

подвалов, отбивая немецкие атаки, то с хриплым  "ура!"  стремительно  бежали

вслед за отступающими автоматчиками, яростно работая на бегу штыками,  то  с

замирающим сердцем, затаив дыхание, вжимались в землю  среди  адова  грохота

бомбежек, то в минуты  затишья  ползали  по  двору,  усеянному  обломками  и

трупами, отыскивая патроны и еду в немецких ранцах. И  они  все  время  были

втроем, как и раньше, и Николай Гайворонский не отставал от товарищей - рана

его хоть и побаливала, но  не  мешала  ему  двигаться.  Он  так  и  ходил  с

перетянутым рубашкой животом и даже участвовал в штыковых контратаках.

 На третий день они, лежа в развалинах на  берегу  Мухавца,  попали  под

огонь немецкого снайпера. Немец нашел какую-то очень выгодную позицию -  он,

судя по всему, просматривал большой участок казарм 44-го  и  455-го  полков.

Стоило кому-нибудь неосторожно высунуться из  развалин  -  и  его  настигала

пуля. Человек десять были убиты или ранены за какие-нибудь полтора  часа,  а

определить, откуда стреляет снайпер, не удавалось.

 Трое друзей лежали рядом за грудой камней и напряженно  вглядывались  в

зеленую  чащу  кустарника  на   противоположном   берегу.   Потом   старшина

Котолупенко, устроившийся тут же, неподалеку, надев каску на штык,  медленно

стал поднимать ее вверх. И тотчас же пуля звонко цокнула о металл,  и  каска

была пробита.

 187

 В этот самый момент, случайно подняв глаза, Пузаков заметил осторожное,

едва уловимое движение в густой листве высокого тополя  на  том  берегу.  Он

стал присматриваться, и ему показалось, что в глубине пышной  зеленой  кроны

дерева темнеет какое-то пятно. Он тщательно  прицелился  и  нажал  спусковой

крючок.

 Раздался приглушенный крик, и вдруг, с шумом  и  треском  ломая  ветки,

сверху рухнула к подножию ствола  и  осталась  лежать  неподвижно  фигура  в

пятнистом  маскировочном  халате.  В  развалинах  закричали  "ура!",  друзья

кинулись обнимать  Пузакова,  а  пять  минут  спустя  сюда  приполз  старший

лейтенант, командовавший этим участком обороны. Узнав, кто снял снайпера, он

записал в тетрадь фамилию Пузакова, обещая представить его  к  награде,  как

только придут свои.

 А  на  другой  день  случилась  беда  с  Бессоновым.  Он   полз   около

полуразрушенной стены казармы, когда тяжелая  мина  разорвалась  рядом.  Его

подбросило этим  взрывом,  сильно  ударило  о  землю  и  засыпало  кирпичами

окончательно обрушившейся стены.

 Так и погиб бы он там, бездыханный, заваленный камнями, если бы Пузаков

вскоре не обнаружил его исчезновения. И хотя там, где лежал Бессонов,  то  и

дело рвались немецкие мины, Пузаков все же отыскал товарища,  освободив  его

из-под обломков, и ползком притащил на себе в подвал.

 С трудом Бессонова привели в чувство. Он был тяжело контужен  -  ничего

не слышал и не мог говорить. Три дня он  отлеживался  в  подвале,  и  друзья

часто приходили навестить его, принося то найденный сухарь, то глоток желтой

воды из Мухавца. Потом слух и речь немного восстановились, он смог подняться

и опять присоединился к товарищам.

 В плен они попали тоже втроем, уже в первых числах  июля,  без  единого

патрона в винтовках  и,  как  все,  оборванные,  грязные,  изголодавшиеся  и

изнемогающие  от  жажды.  Особенно  трудно  было  Гайворонскому:  рана   его

загноилась, и он начал заметно слабеть. Казалось просто чудом, что  с  такой

раной он около двух недель оставался в строю. Даже в колонне пленных он  шел

самостоятельно и  лишь  иногда  обессилевал,  и  тогда  Пузаков  и  Бессонов

поддерживали его с обеих сторон, помогая идти.

 Когда их привели к Бугу и разрешили напиться, они все вошли  в  реку  и

пили, как лошади, опустив лицо в воду, пили  до  тех  пор,  пока  животы  не

раздулись, словно барабаны,  а  вода  начала  идти  назад,  -  казалось,  их

многодневную жажду нельзя утолить ничем.

 Потом пленных вели через польские деревни женщины  выносили  им  хлеб,

овощи, но охрана отгоняла их и безжалостно пристреливала тех, кто ослабел от

голода и шел с трудом. Особенно запомнилась им одна  деревня  неподалеку  от

Буга она была населена только русскими. Все ее население высыпало на улицы,

женщины громко рыдали, глядя на полуживых, едва передвигающих ноги солдат, и

через головы конвоиров в колонну летели куски хлеба, огурцы,  помидоры.  Как

ни бесились немцы, почти каждому из пленных что-то перепало в этой деревне.

 В Бяла Подляске, страшном лагере  за  Бугом,  им,  к  счастью,  удалось

пробыть недолго - они попали в команду, мобилизованную на работу  в  лес.  И

хотя их усиленно  охраняли,  а  участок,  где  работали  пленные,  огородили

колючей проволокой, они решили бежать  -  прошел  слух,  что  на  днях  всех

отправят в Германию, и медлить было нельзя. Они  еще  находились  вблизи  от

Буга и могли пробраться на родину, а бежать из Германии оказалось бы гораздо

труднее.

 Но бежать могли только двое - Пузаков и  Бессонов,  Гайворонский  ходил

уже с трудом - силы все больше оставляли его. Когда товарищи рассказали  ему

о своем намерении, он грустно вздохнул.

 - Ну что ж, ребята, счастливого пути, - сказал он. -  Мне  уже  с  вами

идти не придется. Останусь жив - после войны увидимся. Только навряд ли...

 Они обнялись, и слезы навернулись у них на глаза.  Все  трое  понимали,

что Гайворонскому уже  не  придется  вернуться  домой.  Друзья  расставались

впервые и знали, что расстаются навсегда.

 На другой  день,  когда  работа  подходила  к  концу  и  в  лесу  стало

смеркаться, Бессонов и Пузаков, делая вид, что подбирают щепки, пробрались к

дальнему углу проволочного заграждения. Сквозь кусты часовой не видел их,  и

они торопливо перелезли через проволоку и кинулись бежать  по  лесу.  Только

отбежав достаточно далеко и выбившись из сил, они остановились.

 Через два дня им посчастливилось достать крестьянскую  одежду  в  одной

польской деревне. Поляки дали им и немного еды.  Но  беглецы  понимали,  что

далеко они не уйдут, -  изможденные,  исхудавшие  до  предела,  они  слишком

сильно отличались от жителей окрестных сел, и всякий легко узнал  бы  в  них

бежавших из лагеря военнопленных. Надо было на  время  укрыться  в  надежном

месте, немного подкормиться, восстановить силы и уже  потом  пробираться  за

Буг.

 Тогда они вспомнили о русской деревне, через которую их гнали по пути в

лагерь. Так трогательно, так сердечно отнеслись тамошние жители  к  пленным,

что друзья вполне могли рассчитывать на гостеприимный прием в этом селе.

 Они пришли  туда  и  не  ошиблись.  От  самого  солтыса  (старосты)  до

последнего деревенского мальчишки - все приняли их как родных. В  избу,  где

их приютили на первую ночь, то и дело набивались  люди  -  каждому  хотелось

поговорить с советскими.  Приходили  женщины,  принося  с  собой  что-нибудь

поесть, и, видя, с какой жадностью беглецы набрасываются на еду,  плакали  и

причитали: "Ой, сыночки! Ой, что ж это с вами сделали проклятые!"  Приходили

старики и, поинтересовавшись, как и откуда бежали друзья, вдруг спрашивали:

 - Вы нам скажите, ребята, как это так получилось, что немец  вас  бьет?

Мы тут по-другому прикидывали. Думаем, только нападет на вас Гитлер -  капут

ему сразу будет. На второй день войны ждали  Красную  Армию  сюда,  за  Буг.

Почему же так оно вышло?

 Что могли ответить этим старикам они, два рядовых  солдата,  которые  и

сами  не  могли  понять,  как  это  все  случилось?  Но,  торопливо   хлебая

какой-нибудь борщ или дожевывая вареники, они все же говорили:

 - Подожди, дедушка, дай срок. Придут сюда наши.

 Старики долго совещались с солтысом, куда поместить  беглецов.  Жить  в

деревне им было нельзя: хотя она и лежала на отшибе, в стороне  от  главного

шоссе, немцы то и дело наезжали сюда и крестьянам уже объявили о  строжайшей

ответственности за укрывательство бежавших из плена.

 Поэтому на другой день обоих друзей отвели  за  село,  где  в  укромном

маленьком лесочке были нарыты свежие окопы и землянки.

 - Вот видите, неделю всей деревней работали, - сказал  солтыс,  который

привел их сюда. - Строили свою оборону, а она  и  не  пригодилась.  Мы  ведь

думали: до границы тут недалеко, и, как только Гитлер на вас  нападет,  ваши

пушки в ответ стрелять начнут. А тогда и нашей деревне досталось бы.  Решили

окопы себе вырыть  -  отсидеться,  пока  Красная  Армия  придет.  Так  и  не

дождались - ни одного снаряда от вас не прилетело.

 Друзей поместили в землянке, и каждый день деревенские  женщины  носили

им сюда еду.

 Изголодавшиеся в крепости, а потом в плену, они сначала никак не  могли

насытиться и ели почти беспрерывно. Если одна  хозяйка  приносила  им  ведро

супа, они тотчас же съедали его вдвоем и затем с той же легкостью опорожняли

большой чугун каши с маслом, который приносила другая женщина.  И  им  самим

иногда становилось страшно, не  погубит  ли  их  такое  количество  еды,  но

истощенный организм все требовал пищи, и они ели и ели...

 Только на четвертый или пятый день они стали наедаться досыта. Но,  как

долго голодавшие люди, они еще были больны той  странной  болезнью,  которую

так хорошо описал когда-то Джек Лондон в рассказе "Любовь к жизни". Им,  как

и герою этого рассказа, всегда казалось, что пища  скоро  кончится,  что  ее

опять  не  будет  хватать  и  надо  обязательно  сделать  запасы.  Это   был

инстинктивный животный страх, поселенный в их душе пережитым голодом. И хотя

теперь они не могли справиться со всей едой, которую им по-прежнему  таскали

сердобольные деревенские хозяйки, оба друга никогда не отказывались от  этих

приношений, боясь, что иначе люди  перестанут  их  кормить  и  к  ним  снова

вернется голод.

 Женщина приходила с кастрюлей  супа,  и  они  с  жадной  благодарностью

забирали его в свою землянку. Являлась вторая с такой же кастрюлей - брали и

это. Приносили пироги, вареники, блины - все шло туда  же,  в  землянку,  "в

запас".

 Но на другой день предстояло возвращать хозяйкам их чугуны и  кастрюли,

а съесть все было бы не  под  силу  даже  слону.  Приходилось  отдавать  суп

собакам, а потом делать вид, что все съедено. А  женщины  только  жалостливо

ахали и удивлялись, но  исправно  носили  такие  же  полные  снеди  миски  и

кастрюли - деревня была не бедной. Зато теперь около землянки беглецов  жили

все деревенские собаки - большая часть пищи  доставалась  им,  а  оба  друга

по-прежнему панически боялись отказаться от обильного угощения.

 Эта болезнь постепенно прошла, они поправились  и  отдохнули.  И  тогда

солтыс дал им провожатого они распрощались с гостеприимными хозяевами и  на

следующий день были уже за Бугом.

 Всю зиму они скитались, то работая у крестьян, то пробираясь дальше  на

восток.  В  конце  1942  года  Бессонова  схватили  полицаи   около   города

Барановичи, и он был  отправлен  в  лагеря  -  сначала  в  Польшу,  потом  в

Германию. Вскоре ему удалось бежать. После многих мытарств зимой  1945  года

он встретил наши войска под Краковом и до 1946 года служил в армии.

 Владимир Пузаков, разлученный с  другом,  год  спустя  попал  в  районе

Пинска в один из отрядов знаменитого партизана А. Ф. Федорова. В  1944  году

они соединились с армией, а в марте 1945 года  при  штурме  Бреслау  рядовой

Пузаков был тяжело ранен - потерял руку.

 Друзья  встретились  уже  после  войны,  когда  в  Краснодар   вернулся

демобилизованный Бессонов. Но их теперь осталось двое - Николай Гайворонский

погиб в плену, как и предчувствовал.

 

СОДЕРЖАНИЕ: «Брестская крепость»

 

Смотрите также:

 

Брестская крепость    Борис Васильев – «В списках не значился»

 

НАДПИСИ ЗАЩИТНИКОВ БРЕСТСКОЙ КРЕПОСТИ НА ЕЕ СТЕНАХ

 

Вторая мировая война  Великая Отечественная Война  Предсмертные письма борцов с фашизмом   "От Советского Информбюро"   Орлята партизанских лесов  "Бабий Яр"

 

Всемирная история   История Войн 

 

РОССИЯ В ХХ веке

Великая Отечественная война (1941-1945 гг.)

 

История России (учебник для ВУЗов)

Глава 11. Великая Отечественная война

Начало Великой Отечественной войны

 

BОEHHO-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ СССР И ГЕРМАНИИ. Начальный период военных действий

Решающие сражения Великой Отечественной войны

Rambler's Top100