Вся библиотека >>>

Оглавление книги >>>

 

Научно-художественный географический сборник  / 1985

На суше и на море


 

Юло Тоотсен «Размышления на лоне природы»

 

 

Очерк

 

Мы живем в Пиме. Вообще-то «пим» на языке хантов—это меховой сапог, но село, приютившее нас, названо так по реке.

В начале лета река Пим, вобрав в себя талые воды, становится широкой — от берега до берега метров двести, не меньше — и по-спринтерски стремительной. Купаться в ней не тянет—вода все же холодная. Другое дело—порыбачить: из сибирских лососевых здесь водится нельма, есть щука, окунь, язь и плотва. Зимой река, присмиревшая, лежит под толстым ледово-снежным панцирем. Лишь лыжни да санная колея, ведущие к геологам и буровикам, отмечают ее русло.

Справа, на крутояре, шумит темно-зеленый кедровник, на левобережье простирается болото, и там, на непролазных летом марях, торчат буровые вышки.

Вот на этой реке и стоит село Пим. Несколько десятков небольших, но крепких изб теснятся на берегу, возле каждой— хлев. Свиньи и поросята в тепле, а лошадей даже в морозы держат во дворе под навесом. Впрочем, лошадей здесь немного, на все село—раз-два—и обчелся. Зато собак не счесть, как не определить и породу этих четвероногих друзей.

Есть в Пиме школа-интернат, есть продуктовый и промтоварный магазины, амбулатория, контора связи.

Зимой в селении жизнь затихает. Ханты уходят в тундру со стадами оленей. Лишь изредка тот или другой наведывается в Пим, чтобы пополнить запасы продуктов.

Летом здесь куда оживленнее. На реке полно лодок—идет лов плотвы. Тут же, в селе, рыбу сдают на рыбоприемный пункт, где ее обрабатывают—вялят. Далеко, даже в Москве, известен пимский деликатес.

Сейчас в деревне затишье. Вытащенные на берег лодки укрыты снежным одеялом, на дверях рыбного цеха висит замок.

Но давайте перенесемся в лето, в тот июньский день, когда мы впервые ступили на здешнюю землю.

Юноша-хант Сергей посадил нас в свою моторку, лихо запустил «Вихрь» и взял курс вверх по реке. Мотор мощный, но по тому, как вибрирует корпус, чувствуется, что суденышку нелегко преодолевать течение.

Местами не понять, где русло, а где левый болотистый берег: река разлилась, затопила кустарник. Уже тепло, без малого 25 градусов, но березы и ивы только-только покрываются нежно-зеленым пушком листвы.

Далее по течению река делает огромную петлю, и, проплыв с полчаса, мы по сути возвращаемся к исходной точке — от того места, где отчалили, нас отделяет лишь топкая, поросшая редколесьем полоска земли шириной от силы метров двести. Впечатление такое, будто параллельно, но в разных направлениях текут две реки.

Лодка упрямо тянет против течения. С обеих сторон к воде подступает лес в весеннем убранстве. Слева от нас—он стройнее, справа—малорослее, гуще.

Вскоре показывается небольшой причал. На паром въезжают грузовики с трубами для буровых, с цементом, с бетонными плитами. В километре от паромной переправы виднеются очертания мостового каркаса. Как только сделают настил, движение пойдет по мосту, а пока единственный способ перебраться с берега на берег—этот маленький паром. От его работы зависит, как скоро будут доставлены по назначению тысячи тонн стали и цемента, как скоро нефть и газ пойдут отсюда в Сургут, в Тобольск, в Тюмень и Омск.

Быстрота, с какой происходит погрузка, фырчанье подъезжающих одна за другой машин, даже нервозность чем-то напоминают фронтовую переправу. Может, дело тут не во внешней схожести, а в духовном созвучии?

...Еще немного—и наше плавание закончилось бы плачевно. Не успев предупредить, Сергей круто повернул моторку, и та едва не опрокинулась вверх дном. Мы чудом не упали в воду. В каких-то сантиметрах от наших голов — стальной трос! Все это происходит в считанные секунды. За разворотом Сергей не заметил протянутого от середины реки к берегу тоненького тросика, которым крепилась рыболовная сеть. Там, где должна была пройти лодка, тросик этот находился на уровне груди...

Сергей принялся на разных языках честить рыбаков, которые не потрудились как следует обозначить трос. И хотя он сам тоже был немного виноват, в запале тотчас направил моторку к биваку рыболовов, что располагался метрах в ста выше по течению.

Оказалось,  тут  становище хантов.  Самих хозяев мы не застали. Зато караулившие становище псы при виде нас весьма дружелюбно завиляли хвостами. Им, похоже, было совершенно безразлично, кому на шапки-воротники достанутся развешанные по сучьям для просушки шкурки белок и водоплавающего зверья.

Довольно примитивное становище напоминало разбитый на скорую руку лагерь туристов. Видавшие виды брезентовые палатки, пара обтянутых шкурами чумов, кострище с потухшими углями, котлы, сковороды, кастрюли. Внутрь жилищ мы заглядывать не стали. Кто знает, может, за пологами палаток прятались от непрошеных гостей женщины и дети. Да и неловко было бродить по чужому лагерю в отсутствие хозяев. Мы поспешили отчалить.

Через какое-то время нам повстречались ханты на каноэподобной лодке. Старые и малые, мужчины и женщины—мы насчитали в «каноэ» восемь человек, до того длинно это суденышко,— сидели в затылок друг другу, точно птицы на жердочке, ибо по двое рядом в узкой лодке им было просто не поместиться. Возможно, это плыли хозяева только что покинутого нами становища.

Тарахтя мотором и вспенивая воду за кормой, «каноэ» ушла вниз по течению. А мы пристали к мшистому берегу, поросшему красивыми березами и соснами. С высокого—метров на пять— песчаного откоса открылся изумительный вид излучины реки. Широкая синяя лента воды в светло-зеленом и коричневатом обрамлении, бирюзовое, в белых барашках небо и тишина. Лишь плеск воды под берегом. И далекое кукование кукушки... Было так хорошо, что не хотелось нарушать идиллию даже словом.

Когда же мимо то вниз, то вверх по реке через какие-то промежутки стали проноситься моторки, трескотня их всякий раз болезненно отдавалась в душе — до того неуместны были здесь эти звуки.

...Меня одолевают разноречивые мысли. Все переплелось в голове — прочитанное и услышанное, цифры и сопоставления, знания и полузнания, убеждения и предубеждения, идущая от сердца любовь к природе и потребительский голос разума.

Эта широкая и полноводная от соседства болот и от стаявшего снега река на карте выглядит как тоненькая, жилка, впадающая в Обь. Таких жилок в Обь—одну из крупнейших водных артерий Сибири — впадает сотни. В Тюменской области 25 тысяч больших и малых рек. И все они богаты рыбой. На миллионах гектаров тайги и болот водится зверь и птица (лисы, белки, ондатры, соболь, медведи, волки; утки, гуси, лебеди, серые куропатки, тетерева, глухари...). Все более ценным достоянием становится и сам лес: кедры, сосны, лиственницы, березы... И снова тысячи, и снова миллионы—и гектаров, и кубометров. Или опять же эти, на первый взгляд бесполезные, болота. Ведь они гигантские резервуары одного из самых ценных природных богатств—чистой пресной воды. Без них не было бы ни знакомой уже нам реки Пим, ни даже могучей Оби. Ну а, кроме того, это миллиарды тонн торфа, это целые плантации ягод.

Природа, в огромном хозяйстве которой все учтено, где и комару, и зайцу, и рдеющей бруснике, и могучему кедру отведено свое место, распорядилась всем добром мудро. Чаши весов у нее, как у богини справедливости Фемиды, всегда пребывали в равновесии. Прежде человек не нарушал этого равновесия.

И вдруг он вторгся со своей мощной техникой в самые глубины царства природы. Пришел взять те богатства, о которых еще два десятилетия назад никто и не ведал. Нефть. Газ. Уголь. Железная руда.

Где прежде не ступала нога человека, пролегли бетонные дороги, где не было даже чума, стоят железобетонные дома. На болотах, через которые и волк не пробирался, высятся стальные мачты буровых установок. К насыщенному озоном воздуху тайги примешались выхлопные газы и гарь от газовых «факелов»...

Одна чаша весов стала опускаться. Что может природа положить на другую чашу, чтобы восстановить равновесие?

Однако не слишком ли скептичны эти размышления здесь, на берегах Пима? Пожалуй, нет.

Скорее неверна посылка. Уже само по себе ошибочно противопоставлять два таких понятия, как природа и человек. Человек ведь неотъемлем от природы, он часть ее. И как природе в целом необходимо все, в том числе и человек, так и человек не может существовать вне всего, что его окружает.

Вот только, становясь все сильнее, не делается ли он безразличнее к будущему живой природы?

Что же, собственно, меня тревожит? То, что мы открыли для народа сокровища, важные запасы дорогостоящего сырья и стараемся как можно быстрее его добыть?

Нет! Конечно же нет. Ведь это жизненная необходимость, это наше благополучие и наше будущее. Хочется снять шляпу перед теми, кто нашел эти запасы, кто разрабатывает их в таких сверхсложных условиях.

Но нет никакого желания снимать шляпу перед теми, кто ведет себя при этом, точно медведь на пасеке: крушит и ломает все, лишь бы добраться до меда.

Зияющей раной остается на ягеле след тяжелого гусеничного трактора. Нужны десятки лет, чтобы эта рана затянулась. На восстановление срезанного бульдозером тонкого слоя гумуса понадобятся века. Пожар, занявшийся от брошенного окурка, может уничтожить тысячи гектаров леса вместе со всеми его обитателями. Пройдет лет сто, прежде чем пал опять зазеленеет.

К сожалению, наглядных примеров, подтверждающих эти положения, мы можем найти в жизни немало.

По обе стороны широкой трассы .громоздятся вывороченные ветром деревья. Погибший лес. Хорошо, положим, не каждый сумеет понять опустошительность такого ветролома, особенно если на горизонте опять начинаются таежные дебри. Но ведь погибший лес—это еще и рассадник разных вредителей для миллионов здоровых деревьев!

Было такое... Вот тут, на трассе дороги, идущей вдоль реки. Слабое утешение — осознавать,. что это, к счастью, не наших, человеческих рук дело. Как не может служить оправданием и поговорка: лес рубят—щепки летят. Слишком велики подчас бывают эти щепки...

Об этом с горечью пишет в своей книге «Тюменский меридиан» и доцент Тюменского университета, кандидат географических наук Семен Будков. Попытаюсь по памяти обобщить прочитанное.

Для прокладки через тайгу газо- или нефтепровода прежде всего необходимо прорубить просеку, местами шириной до трехсот метров. Лес сводят там, где пройдут дороги, где встанут буровые вышки и нефтеперекачивающие станции, где будут строиться заводы и комбинаты. Вот и выходит: чтобы получить миллионы тонн нефти, требуется вырубить не один миллион кубометров леса. И лес этот в основном пропадает. Лишь небольшая часть бревен идет на гати и на платформы для буровых.

Тайга в Западной Сибири занимает обширные пространства, но древесину дает не очень высокого качества. Мало хорошего строевого леса. Преимущественно—сосна, реже—кедр. Деревья растут очень и очень медленно: небольшим, в рост человека соснам лет по двадцать, а то и по тридцать. Лес — единственный источник кислорода, а потребляют кислород громадные болота, где идут процессы брожения, круглосуточно горящие газовые «факелы»...

Вырубка лесов в этих краях прямейшим путем ведет к эрозии почвы. Из-за того, что вокруг новых поселений и по берегам рек необдуманно был сведен весь лес, площадь пахотных земель в Ханты-Мансийском автономном округе за десять лет сильно сократилась... Дожди смыли и без того сверхтонкий слой гумуса.

Выше упоминалось о водоемах, изобилующих рыбой. О многих из них уже можно говорит^ в прошедшем времени.

На реках пагубно отражается нарушение технологических правил лесосплава. В целом ряде мест древесная кора и бревна довольно плотным слоем устилают дно рек. Это, во-первых, ведет к исчезновению нерестилищ многих пород рыб, а во-вторых, сказывается на качестве воды: вследствие сильных процессов брожения насыщенность ее кислородом уменьшается; что же касается питающих эти реки болотных вод, то они с трудом восстанавливают кислородное равновесие.

Свою лепту в загрязнение среды вносят и животноводческие фермы, которые в последние годы все больше видишь по берегам рек. Конечно, строительство ферм—важное, крайне нужное дело. Однако при их возведении далеко не всегда соблюдаются технические нормы, и в первую очередь это касается очистных сооружений. Большей частью сооружения эти существуют лишь номинально...

Уже не удивляют на реках нефтяные разводы. А ведь достаточно одного литра нефти, чтобы препятствующая газообмену пленка покрыла площадь в несколько сот квадратных метров...

Еще в обозримом прошлом Иртыш славился осетром, нельмой, стерлядью и другой ценной рыбой. В настоящее время промысел их прекращен: нечего ловить.

Разумеется, подобные печальные факты заставили многих хозяйственников, которые, кроме узковедомственных целей— выдать тонны нефти и кубометры газа, знать ничего не желали, пересмотреть свои взгляды. Они были вынуждены это сделать, потому что уже действуют постановления об охране недр и природных ресурсов Сибири; к нарушителям их применяют строгие меры. На охрану природы и возмещение причиненного ей ущерба расходуют огромные средства. Помимо этого выделены (и предусматривается выделить еще) большие территории под резерваты, под заповедные зоны, где природа сохраняется в ее первозданности, где без помех могут расти и размножаться все характерные для Сибири виды животных и растений.

Но... Ни один закон не будет достаточно действен, пока не изменится соответствующим образом сознание людей. А оно, увы, не так легко поддается изменению...

Мне попалась в руки небольшая брошюра «Вокруг Тюмени», написанная А. Иваненко. Брошюрка знакомит с туристскими маршрутами в окрестностях города, рекомендует ягодные и грибные места, подсказывает, где лучше ловится рыба. С необычайной увлекательностью автор рассказывает даже о таких, казалось бы, скучных вещах, как болота и заболоченные озера. В каждой малости он умеет разглядеть истинную красоту этих мест. И вполне понятна его тревога, когда он видит, как исчезают эти уникальные природные сообщества.

К примеру, в одиннадцати километрах от Тюмени есть озеро Кривое, на берегу которого расположена симпатичная турбаза «Верхний Бор». Описав всю неповторимую красоту окрестностей, автор брошюры вынужден отметить, что туристы, к сожалению, не щадят озеро, что за десять последних лет ничего не осталось от покрывавшего водоем ковра белых кувшинок... Кувшинки рвут охапками, чтобы потом бросить; та же история и с редкими лекарственными травами. Их много, но собирают их не вовремя и тоже зачастую просто выбрасывают; поэтому многие редкие виды там уже не произрастают. Пишет автор и о бескрайних клюквенных болотах. Ни в коем случае не следовало бы очертя голову осушать их ради получения плохонького куска земли. Рано или поздно это наносит невосполнимый убыток: ягода не растет, ушли зверь и птица...

Непродуманности, увы, еще не мало. Взять хотя бы строительство новых поселков. Какими красивыми, утопающими в зелени они могли бы быть! Но почему-то нередко те, кто их строит, предпочитают поступать вопреки всякому здравому смыслу: первым делом на месте будущего поселка вырубают все деревья до последнего и лишь затем начинают ставить дома. Строить так, конечно, проще, есть где развернуться и кранам, и машинам. И похоже, никто не удосуживается подумать, что в этой искусственно созданной песчаной пустыне уже не смогут жить деревья, что слой гумуса здесь не восстановится, а без него не вырастет ни единого зеленого стебелька, который бы радовал глаз. Так и возникают среди тайги унылые проплешины, лоскуты самой настоящей пустыни. И в ветреный день песок хрустит на зубах, лезет в глаза...

А ведь можно и по-иному взаимодействовать с природой.

Картина, которую мы увидели, вернувшись в тот раз с реки, в первый момент слегка озадачила: в лесу сажали деревья. Маленькие елочки. Возле только что построенного дома два наших прораба вырыли ямки, смешали перегной и торфяную землю и высадили в эту смесь деревца, привезенные из Эстонии. Полили, соорудили оградку, чтобы кто-нибудь нечаянно не наступил на саженцы.

Примутся елочки или нет—это другой вопрос. Скорее всего— не примутся: далеко от родных мест, да и климат суровее. В их появлении здесь, пожалуй, больше символики, чем утилитарности. Но это—отношение к окружающей среде. Люди, которые так относятся к природе, не нарушат ее равновесия, не станут только берущими. Быть может, отсюда проистекает и жизненный уклад, который сложился в нашем таежном поселке. При строительстве тут не было срублено ни единого дерева без крайней необходимости, хоть леса вокруг видимо-невидимо. Я слышал, какие жаркие споры велись из-за сосенки, которая стояла впритык к стене дома. Сосенка эта растет и поныне. Невозможно представить, чтобы кто-нибудь бросал мусор рядом с жильем, что -в общем-то не такое уж редкое явление в подобных временных поселениях. Тут заведены аккуратные мусорные контейнеры. И стоят они не на виду, а в сторонке, за деревьями. Сколько бы ни выпало снега, дорожки всегда расчищены. Ничто не портит зимой чистый белый снежный покров, а летом—газон из мягкого мха.

Каждый новоприбывший невольно перенимает такое отношение к окружающей среде и утверждается в сознании, что жить в лесу—не значит быть дикарем.

Вот какие думы владеют мною сейчас, когда я гляжу на спящую под пушистым снежным покровом реку Пим. Зима и глубокие сугробы настраивают на умиротворенный лад, все, что могло колоть глаз, скрыто природой под ослепительно чистым пологом снегов.

Таково село Пим и его окрестности. Чтобы картина была полнее, хотелось бы уточнить, что означает в здешних краях такое понятие, как «село», вернее—что такое территория сельсовета, ибо Пим—это центр. Председатель сельсовета Юрий Задо-рожный—сам он родом с Украины—ошарашил нас двумя цифрами: территория Пимского сельсовета по площади равна почти двум Эстониям, а проживает на ней... от силы пять с половиной тысяч человек.

Все, что я рассказал,—это мои первые впечатления от природы Западной Сибири. Теперь позади год.

Какое время года самое красивое?

Мне нравится западносибирская зима. Может, потому, что при мне очень сильных морозов здесь не было. Минус 39 в январе 1982-го—и только. Лютой эту стужу я бы не назвал. Воздух чистый и бодрящий, дышится легко. Вот только ресницы смерзаются. Ветер в большие морозы редок, зато почти все время светит солнце, легкий, пушистый снег ослепительно сверкает и искрится в его лучах. Стоит сделать шаг в сторону от дороги—и ты по пояс в рыхлом снегу. Обычные лыжи тут не годятся, нужны охотничьи—короткие (метр-полтора), широкие (20— 30 см), обтянутые оленьей шкурой. На них не бегают, на них ходят—словно в гигантских башмаках. И палками пользоваться здесь невозможно.

Иней редок, так как воздух равномерно холоден. Лишь в очень сильную стужу все покрывается льдистым слоем изморози. И в солнечном свете это выглядит сказочно красиво...

Но берегись пурги! Это такая снежная круговерть, что в двух шагах ничего не видно. В короткое время заносит все пути и дороги; транспорт стоит. К счастью, пуржит здесь не так уж часто.

Весна поздняя, но дружная. Только в начале лета на березках появляются сережки, лесная подстилка—в розовато-фиолетовых точках брусники: на кустиках еще висят прошлогодние ягоды. Снег сходит быстро и как-то незаметно, к середине июня реки выходят из берегов. Это время нереста рыб. И лова плотвы. Собственно, путина начинается много раньше, где-то перед Днем Победы.

Лето жарче, чем у нас, в Эстонии: 25 градусов выше нуля вполне обычная температура. Абсолютный максимум—плюс 35 градусов. В июле — августе вода в реках и озерах нагревается настолько, что можно купаться. Все водоемы в общем-то мелкие, высокий человек может любое из озер перейти вброд—только голова над водой торчать будет. Есть озера с прозрачной водой, дно у них прекрасное — плотное, песчаное, идешь по нему как по паркету. А есть и другие—с ржавой болотной водой, с илистым, топким дном.

В конце июля уже появляются грибы. Какое обилие боровиков, сыроежек, рыжиков! Но больше всего, конечно, боровиков. Их и жарят, и сушат—под всеми стрехами висят низки белых грибов. Ведется и скоростная сушка—при помощи вентилятора или духовки.

Но пожалуй, самая красивая пора здесь—осень, особенно если она выдается сухой и теплой. Уже в начале августа в лесу красно от брусники. Ягоды еще некрупные, полузрелые. В конце же августа—начале сентября они налитые, почти исчерна-бурые, такие, коль не наклонишься, не увидишь на лесной подстилке. А уж крупные! Некоторые, говорят,—с вишню. Чуть преувеличивают, конечно. И сладкие до того, что хоть без сахара их вари. Особенно вкусна брусника после первых заморозков. Собирать ее тогда сложнее, да и не хранится, наверное, она долго. И начинается осенняя охота на банки да на картонки: была б тара, а наполнить ее ягодами можно в два счета. Наверняка половину багажа улетающих отсюда самолетов составляют клюква и брусника. Их собирают даже те, кто никогда прежде по ягоды не ходил.

Для хантов сбор и продажа ягод государству (наравне с рыбной ловлей и охотой)—один из главных источников дохода. Осенью оба промысла идут рука об руку: одним занимаются женщины, другим—мужчины. Промышляют в основном белок, в эту пору они наиболее подвижные. Охотятся также на уток, гусей, глухарей, тетеревов, куропаток, на лис, зайцев. Более крупный зверь встречается реже. Топтыгина никому из наших ребят еще видеть не довелось, хотя следы медвежьи нет-нет да и попадаются.

Но вот лег первый снег... Хоть и мало у рабочего человека времени любоваться природой, она не оставляет его безучастным. А те, кто идет первым, кто ведет просеку, прокладывает трассу будущей дороги,—те изо дня в день окружены первозданной красотой девственной природы, и—кто умеет видеть, те очарованы: они приобщаются к прекрасному.

Перевод с эстонского Наталии Калаус

  

<<<  «На суше и на море»          Следующая глава >>>