Вся библиотека >>>

Оглавление книги >>>

 

Научно-художественный географический сборник  / 1985

На суше и на море


 

Василий Песков «Тихоструйная Сороть»

 

 

В энциклопедиях Сороть не значится — невелика речка. Зато в пушкинских книгах или в книгах о Пушкине вы ее сразу найдете: «тихоструйная Сороть», «прихотливая», «голубая».

В жизни Пушкина было две реки, о которых можно сказать: река-судьба. Нева, в дельте которой расположился великий город, и эта деревенская синяя речка, текущая на Псковщине.

В Михайловском мы обсуждали план «проплыть по реке от истока». Хранитель пушкинских мест Семен Степанович Геиченко сам решил участвовать в этой маленькой экспедиции. Но сидевшая тут же за чаем жена этого не потерявшего любознательности восьмидесятилетнего человека сказала: «Семен...»,—и перечислила доводы, исключавшие самого «адмирала» из списков команды.

—        Ну вот,— засмеялся Семен,—как говорится, артиллерия не

стреляла по двадцати причинам; во-первых, не было снарядов...

Не переставая шутить, Семен Степанович стал «вычислять»

спутника для меня.

—        Лучше всего Генка Петров—служит в ОСВОДе, умел,

здоров.  И ничего,  кроме воды из Сороти, в рот не берет.

Благославляю!

И вот мы с Генкой—в Новоржевском районе Псковщины, у истоков реки. Сверяем с картой места. На карте все зелено, покрыто синей штриховкой и голубыми кружками—озерный болотистый край у отрогов Валдая. Всюду—ивняк, ольховый кустарник, низкорослые стайки берез, и всюду—блестки воды. Одичавшая белая лошадь, с любопытством взирая на двух пришельцев,  нагибается,  пьет из  бегущего в травах ручья.

Небоязливо летают и шумно падают на воду утки. Кричат чибисы.  Поет в черемухе соловей. Неторопливо и высоко, дожидаясь, когда исчезнет туман над водою, летает скопа.  — Или что потеряли, добрые люди?—спрашивает невесть откуда возникший пастух в треухе и полушубке.

—        Да вот ищем, откуда Сороть берется?

—        Сороть... Да чего же искать. Вот она, Сороть!—пастух

поболтал в воде резиновым сапогом.—А вытекает из озера. Оно

рядом, но туда не пробьешься: на лодке—маловато водицы, а

пеше—мокро.

Все было в соответствии с картой. Озеро Михалкинское. Деревня Кузино. Двумя протоками вытекает из озера речка и почти тут же впадает в другую под названием Уда. В Уде воды больше, но почему-то победило название Сороть.

До впадения в Великую отсюда шестьдесят километров. Интересно, бывал ли Пушкин в этих местах? Очень может быть, что бывал. Тогда он видел эти низкие берега, из которых вода вот-вот растечется по сторонам. И она действительно растекается. | Русло местами можно угадывать лишь по верхушкам затопленных ивняков. Всюду вода желтая от купальниц, и лишь островками— ольхи, ветлы; копенка старого сена с сидящим на ней лунем, гривка елового леса.

Разливы воды уходят за горизонт, речка, кажется, потерялась в этих разливах. И все же течение есть. Плывет по течению белый гусиный пух, удаляется брошенный с лодки спичечный коробок.

И вот уже Сороть снова в объятиях сухих берегов. Они стали выше. Уже не только ивы, ольха и черемуха опушают синюю воду. Уже дубы и сосны маячат по берегам. Стада коров и телят, не привыкшие к шуму, провожают нас взглядом черных гипнотизеров, а^ пастухи без отрыва от производства занимаются тут рыбалкой—то и дело видишь над водою жерлицу.

Сидел ли с удочкой у воды Пушкин? В изученной до мельчайших подробностей Михайловской жизни поэта указаний на это, кажется, нет.

—        Горяч характером был,— говорит Генка.— Удочка любит

спокойствие. Но сети Пушкин помогал рыбакам вынимать, это

известно.

Во время оно ловля сетью браконьерством не считалась. Имение в Михайловском славилось «изрядными» урожаями, богатым был лес, луга кормили много скотины, но особо отмечено тут обилие рыбы. Муж сестры Пушкина Н. Павлищев так и писал: «а рыбы без числа».

С тех давних пор речка, конечно, переменилась—уже стала и мельче. Однако обычной жалобы «рыба исчезла» мы не услышали.

В среднем течении ширина Сороти—двадцать пять—тридцать метров. В жаркое время река мелеет—даже лодка с мотором пройдет не везде. Но в давние времена Сороть являлась частью водных путей по Руси. В тридцатые годы ходили по Сороти пассажирские пароходишки. В войну пароходишки потопили. А недавно отыскали с них якоря. Один хранится в Михайловском, другой—в какой-то из деревенек.

Деревеньки к Сороти льнут с обеих сторон. Названия их сохранились со времен Пушкина: Дедовцы, Зимари, Петровское, Слепни, Жабкино, Марково, Соболицы, Житево, Кузино, Селива-ново, а дальше от берега еще и Лопатино, Авдаши, Клопы, Козляки... Милые тихие деревеньки с песчаными тропами к речке, с гнездами аистов, с баньками у воды, с мостками для полосканья белья, с обязательной грудой замшелых камней у околицы. («Камни на нашей земле растут. Свезешь их с пашни, а через год, глядишь, новые появились»,—сказал старик в Соболи-цах.)

Не болит ли душа у тех, кто покинул эти селения? Не тянет ли воротиться? Не снится ли в городе кроткая, тихая речка, эти холмы с перелесками, этот прозрачный пахучий воздух, эта щемящая благодатная тишина? «Реки не текут вспять, а люди могут вернуться. Кое-кто возвращается. И не жалеют. Условия подходящие открываются для обратной дороги»—так сказал в Зимарях Никита Ювенальевич Ювенальев. (Есть в пушкинском крае такие фамилии-имена!) Работал Никита Ювенальевич трактористом и кузнецом. Сейчас на пенсии. Обрастает хозяйством, коим недавно пренебрегал. Завел корову, овец, теленка. Мы застали старика на лугу. Был он в соломенной шляпе, в чистой белой рубахе и держал в руке ведерко-подойник. Оказалось, пришел в полдень доить корову, но не умеет (иль не решился) пока доить, ожидал помощи от соседки. Та, сидя на маленькой табуретке возле черной своей буренки, помахала рукой: «Я сейчас, Ювеналич!»

А в Пискунове, состоящем сегодня из двух обветшалых домов, мы говорили со стариком, который с войны, с сорок четвертого года, после ранения в позвоночник, прикован к постели. Когда мы причалили к деревеньке, дочь старика—сама уже бабушка с двумя городскими внучатами—полоскала в речке белье. После знакомства она попросила: «Зайдите к старому. Он уже месяц людей не видел».

Мы присели возле кровати неподвижного старика. Поговорили о нестойкой погоде, о войне, о страданиях от войны, о чем-то еще уместном при такой встрече. Украдкой старик достал из подголовья жестянку от чая.

—        Откройте, там медаль у меня. И книжка к медали. Все

честь по чести: Белов Николай Николаевич—«За отвагу»...

Когда мы были уже на крыльце, дочь старика позвала:

—        Зайдите еще, батя хочет спросить...

—        Забыл я сказать,—попытался подняться с подушек ста

рик.— Когда тут Пушкину дом рубили, я тогда мог сидеть. На

табуретке сидел, выводили меня на крыльцо—и сидел.  Все

помню: как сруб на берег свозили, как в половодье по Сороти все

пошло. Людей было—пропасть. И деревенька наша была еще

справной...  Как дом-то? Стоит?..  Вот, говорите, с больших

пространств съезжаются люди. А я тут рядом—и не увидел...—

старик заплакал и, как ребенок, стал кулаками вытирать слезы...

В Пискунове мы углубились в лес. Разыскали делянку, где сразу после войны зимою сорок шестого года рубили лес для сожженной и разоренной фашистами усадьбы в Михайловском. По чертежам реставраторов при горячих хлопотах Семена Степановича Гейченко в этом лесу срубили дом, каким был он при Пушкине. На санях бревна и разобранный сруб подтянули на берег. А весной в половодье все пущено было вниз по течению. Сороть стала купелью возрожденного дома в Михайловском.

Делянка, где на святое дело были взяты самые лучшие сосны, дремала сейчас под пологом молодого, уже возмужавшего леса. Пеньки от спиленных тут деревьев изъедены муравьями, издол- | блены дятлами. А стволам, пахучим сосновым стволам суждена долгая и почетная жизнь в постройках, стоящих над Соротью. Сосновый пушкинский дом обжит непрерывным потоком идущих в него людей, омыт дождями, прокален солнцем, обвит плющом, поцарапан коготками ласточек и скворцов. Крышу дома ночами белят своими отметками совы. На окнах цветы.

Михайловский дом лучше всего видеть издали, с Сороти. Явственно просматривается похожий на старое городище холм. Серебристое очертание дома врезано в темную зелень парка, видны ступеньки к воде, змейки дорожек... Место для жизни предками Пушкина выбрано безошибочно! На всем протяжении Сороти это самая живописная ее часть. И река словно бы не торопится покидать это место—отдает свои воды двум прилегав ющим к ней озерам, прощально изгибается «лукоморьем», ветвится протоками.

Ничто—ни современного вида постройка, ни столб с проводами, ни транспорт—не нарушает пушкинского пейзажа. И нам кощунственным показалось плыть в этом месте с мотором. Пересели вблизи Михайловского в весельную лодку и плыли, не торопясь, переговариваясь вполголоса, отмечали: тут Пушкин мог у к реке подходить... тут бултыхался в воду, нахлеставшись веником в баньке Тригорского. Тут сидел на скамье у обрыва...

Проплыли слева зеленые насыпные бока Савкиной горки и городища Воронич—места, давно известные над Соротью героической стражей, ратными схватками с иноземцами. Кажется, сама вечность задремала на этих буграх. Несомненно, такое же ощущенье испытывал тут и Пушкин. Он любил бывать на высотках у Сороти. Возможно, что проплывал и на лодке вниз до Великой. Наверняка проплывал! И если было это в начале лета, то так же густо цвела сирень, оглушительно щелкали соловьи, пролетал, отражаясь в Сороти, аист, сновали в затишье стрекозы и будоражила душу иволга—любимая его птица.

— Ну вот и кончается Сороть.— Генка и я вслед за ним ополоснули лица водой. И вот уже лодку несет течение реки Великой.

Генка был огорчен, что не смог показать мне разницу в цвете воды. По его уверению, в солнечный день хорошо видно: в одном русле какое-то время текут две реки—слева коричневатые воды Великой, справа—синяя Сороть.

 

— «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца...»—как всегда весело, встретил водных странников Гейченко.— Ну извольте дать отчет!

Рассказывал больше, однако, Семен Степанович сам. Рассказывал о реке, о прудах и озерах, об особой роли воды в облике заповеданных пушкинских мест и в поэзии Пушкина, об опыте реставрации всего, что было разрушено временем, нерадением, врагом. Оказалось, воды труднее всего поддаются «починке». Можно вырастить лес, сад, по строго научному методу можно восстановить постройки и вдохнуть в них жизнь. (На примере возрожденного дома Пушкина это доказано.) Но если «сломалась» вода, «чинить» ее трудно!

Все воды стареют: зарастают и исчезают пруды, озера в течение многих лет стареют и умирают.

Вода текущая долговечней. Реки более стойки к «поломкам», но тоже, как знаем теперь на многих примерах, тоже уязвимы и смертны. Застрахована ли пушкинская река от этой участи? К сожалению, нет. И это сильно беспокоит Семена Степановича и должно беспокоить нас всех. Беда грозит Сороти в самой ее колыбели. Основную массу воды река получает в болотах Новоржевского района. В последнее время эти болота оказались в поле зрения мелиораторов. Конкретных «осушительных планов» пока что вроде бы нет. Но от разговоров, известно, недолог путь и к делам. И потому важно сегодня уже остеречься и помнить: первое—упуская из оборота старинные пашни, допуская зарастание их мелколесьем, вряд ли разумно взамен их «искать землю в болотах»; второе—горький опыт показывает: многие из осушенных мест превратились в бесплодные пустоши; и третье—в этом конкретном случае нельзя забывать о судьбе Сороти. Дорогая нам, как и множество других малых рек, Сороть является еще и частью общей нашей святыни. Без -нее нетленный мир пушкинских мест сразу поблек бы. Допустимо ли это? Ответ для всех очевиден.

 

...Белой июньской ночью мы вышли из дома на край Михай

ловского холма. Луга, косогоры, окраины леса были окутаны

перламутровым сумраком. И в нем серебристой светлой дугой

виднелась Сороть. Постояли, слушая, как щелкает соловей, как

скрипя перьями, низко, небоязливо пролетела запоздалая цапля.

Семен Степанович сдернул видавшую виды кепчонку с седой

головы и прочел известный пушкинский стих, где слышался

взволнованный, благодарный поклон тихоструйной воде, поклон

всему, что ютится у ее берегов.

  

<<<  «На суше и на море»          Следующая глава >>>

 

Rambler's Top100