Вся библиотека >>>

Медицинские статьи >>>

 


Резервы здоровья наших детей


Никитин Б.П., Никитина Л.А.

 

Часть 1. МЫ И НАШИ ДЕТИ

 

Волшебная сила искусства

 

Меня как-то поразила простая мысль: человечество шлифует и накапливает свой

нравственный опыт тысячи лет, а человек должен усвоить его, чтобы стать на

уровень культуры своего времени, за какие-то 15-20. А чтобы вступить в

разнообразное общение с людьми, ему этот опыт или хотя бы основы его надо

усвоить еще раньше - в пять-семь лет! Какое бы разнообразие жизни и

деятельности ни предоставила ребенку семья, как бы ни были развиты связи

детей с людьми и окружающим миром, все равно узок будет этот мир и беден

будет этот опыт без соотнесения его с нравственным опытом человечества, со

всем тем богатством, которое накопило оно за свою многовековую историю. Но

как сравнить свой личный опыт с тем, что уже было, что есть и должно быть,

что будет? Вот для этого, по-моему, и необходимо искусство, которое вооружает

человека тем, что не постигнешь простым опытом жизни. Оно как Прометеев

огонь, который поколения людей передают друг другу с надеждой донести его до

сердца и разума каждого, кому посчастливилось родиться человеком. Донести,

чтобы каждый человеком стал.

 

Б.П.: Думаю, не надо преувеличивать роль искусства. Человека делают

обстоятельства, характер его деятельности, условия его жизни. Искусству среди

этих условий тоже есть место, но, во-первых, не главное, а во-вторых, не

самостоятельное: оно само, как известно, неоднородно и подчинено интересам

разных классов и прослоек общества. Так что красивые слова о прометеевом

огне, я думаю, даже в образном плане не соответствуют действительности.

Конечно, искусство многому учит, дает знание о мире, о человеке, об

отношениях между людьми, но чтобы переделывать людей, делать новорожденного

человеком, - это ему не под силу.

 

Л.А.: Это наш старый спор, в который однажды внес свою лепту и

семнадцатилетний сын. Обычно на вопрос: "Для чего человеку надо научиться

читать в три года?" - мы отвечали так: уже до школы ребенок многое узнает из

книг. Ему становятся доступны географические карты и справочные издания,

расширяется круг его интересов, развивается его фантазия, воображение. Чтение

становится его потребностью и удовлетворением. Он становится безупречно

грамотным без усвоения грамматики. Наконец, это экономия времени взрослых: он

перестает приставать: "Почитай, почитай!" Да и на свои многочисленные

почемучкины вопросы ищет ответы в книгах. А Алеша сказал то, до чего мы, к

сожалению, сами не додумались, но что является необыкновенно важным

результатом раннего чтения. Вот его мысль (передаю, конечно, не буквально, но

за смысл ручаюсь): наша художественная литература, в особенности детская,

чрезвычайно нравственна по сути своей. Рано научившись читать и читая куда

больше, чем ему читали бы взрослые, ребенок незаметно для себя обязательно

приобретет нравственный эталон, образец для подражания - еще до того, как

сталкивается с некоторыми теневыми сторонами жизни, до того, как начнут на

него сильно влиять разные условия, в том числе и неблагоприятные. Тогда он

встречается с этими условиями, как бы нравственно защищенный, уже исподволь

усвоивший основные представления об отношениях между людьми: о добре и зле, о

смелости и трусости, о скупости и щедрости, о многом-многом еще.

 

Б.П.: Получается, что влияние литературы может быть сильнее, чем влияние

действительности? Даже в том случае, когда они по направлению противоположны?

Что-то не верится. Слишком тогда было бы просто воспитывать людей: читать

сказки и "воспитательные" рассказы с утра до вечера - и все в порядке:

обеспечена высоконравственная личность.

 

Л.А.: Не надо иронизировать по поводу этих сказок и рассказов. Влияние их на

формирование личности ребенка очень велико.

 

В библиотеке, где я работала, и у нас среди гостей я в своей жизни встретила

лишь четверых подростков, которые не читали и не любили сказок. Было ли то

совпадением, не знаю, но все они были похожи своей безапелляционностью,

рационалистичностью, отсутствием живого любопытства и даже чувства юмора. Все

это в разной, но заметной степени. Двое из них были очень развиты, но с ними

было трудно говорить, трудно ладить. Впечатление от них описать трудно; может

быть, я что-то преувеличиваю или говорю неточно, но очень четко помню: мне

каждого становилось жалко, потому что они были лишены какой-то внутренней

доброжелательности, необходимой для налаживания контактов с людьми. Один из

них производил тягостное впечатление странного, даже больного человека, хотя

был абсолютно здоров и на мой вопрос: "Как ты учишься?" - снисходительно

ответил: "На "пять", разумеется". - "А почему ты читаешь фантастику?" -

спросила я, записывая выбранные книги. Он скривил губы: "Не всякую. Грина,

например, не люблю. Какая это фантастика - выдумки все это. Фантастика - это

научное предвидение, то, что на самом деле будет, а что Грин - красивая

неправда, вот и все". Он смотрел на меня холодноватыми ироничными глазами,

уверенный в собственной правоте. Мне нечего было сказать ему: какими словами

могла я до него достучаться, если этого не смогла сделать ярчайшая

человечность и доброта Грина? Как же этот "мыслитель" будет понимать людей,

как жить с ними?

 

Виновата ли здесь нелюбовь к сказкам? Думаю, да. Для чего создано это

величайшее изобретение человечества - сказки? Наверное, прежде всего для

того, чтобы передать новым поколениям уже в детстве, самом нежном, самом

восприимчивом возрасте, основные нравственные понятия и чувства, выработанные

вековым опытом, передать не в виде голой морали, проповеди, а в прозрачно

ясной по смыслу, прелестной и забавной по форме сказке, с помощью которой

детям преподносится знание о сложной и противоречивой действительности.

 

У нас в семье все очень любят сказки. Читаем их по нескольку раз, особенно

любимые, и вслух, и про себя, и играем в сказочных героев, и смотрим сказки

по телевизору. Какое же это наслаждение - видеть, как даже самые маленькие

сопереживают, сочувствуют героям или негодуют, возмущаются кознями их врагов

- учатся понимать, что к чему.

 

Смотрим и читаем мы, конечно, не только сказки. Множество детских и взрослых

книг перечитали мы вслух, то растягивая удовольствие на несколько вечеров, то

не отрываясь часа три-четыре подряд, читая все с начала до конца.

 

Так мы, например, читали "Весенние перевертыши" В. Тендрякова, "Не стреляйте

в белых лебедей" Б. Васильева - их нельзя было разрывать на части, никак

нельзя! Слушают обычно все, даже старшие, хотя содержание для них может быть

давно известно.

 

Я как-то не выдержала (самой любопытно стало) и спросила:

 

- Вы ведь уже читали, а почему слушаете?

 

- А знаешь, мам, когда читаешь про себя, получается так быстро, что не

успеваешь себе представить в деталях. Сливается все, как при езде на большой

скорости. А вслух ты читаешь медленно, и все вдруг приобретает краски и

звуки, оживает в воображении - успеваешь и рассмотреть и поразмышлять.

 

- Пешеходом-то, выходит, лучше быть? - засмеялась я, удивленная и

обрадованная неожиданным открытием сына.

 

Мы не проводим после чтения никаких "бесед по поводу". Я совершенно не могу

задавать вопросов детям с какой-либо воспитательно-дидактической целью -

боюсь разрушить цельность впечатлений и чувств. Единственно, на что я

отваживаюсь, так это на какие-нибудь реплики по ходу того, что читаем, иногда

просто трудно от них удержаться.

 

Б.П.: Было время, я скептически относился к сказкам, к художественной

литературе, к фильмам, спектаклям - считал их развлечением, отдыхом, в общем,

делом не очень серьезным. Бывает даже, и сейчас не без досады бросаю

какое-нибудь дело и иду - по приглашению ребят или мамы - посмотреть

что-нибудь по телевизору. А потом говорю: "Спасибо". Действительно, очень это

нужно - посидеть рядышком с малышами, прижаться друг к дружке, если страшно;

вытереть слезы одним платком, если горько; прыгать и хохотать, обнимая друг

друга, если радостно и хорошо.

 

Л.А.: Такое вот сопереживание и есть один из самых надежных способов

ориентации детей в сложном мире человеческих чувств: чему радоваться, когда

негодовать, кого жалеть, кем восхищаться - ведь именно этому учатся они у

нас, когда мы вместе читаем, вместе смотрим, вместе слушаем что-нибудь.

Заодно и собственные взгляды и чувства проверяешь - не устарели ли? Не

заржавели ли? Значит, и нам, взрослым, это нужно.

 

И очень нужно еще одно. Я сама это поняла по-настоящему, когда стала читать

ребятам книги Носова, Драгунского, Алексина, Дубова... Они считаются книгами

для детей. Для меня было открытием, что эти книги прежде всего для нас,

родителей! И для всех, кто имеет хоть какое-то отношение к детям. Я теперь не

могу представить себе, как я понимала бы своих ребят, не зная книги Януша

Корчака "Когда я снова стану маленьким", или повести Ричи Достян "Тревога",

посвященной людям, позабывшим свое детство, или "Беглеца" Дубова, или

"Сережу" Пановой, или удивительные книги о детстве Л.Толстого,

Гарина-Михайловского, Аксакова? Писатели словно пытаются достучаться к нашему

взрослому сознанию и сердцу: смотрите, слушайте, поймите, оцените, любите

Детство! И помогают нам понять детей, а детям понять взрослых. Вот поэтому я

читаю то, что читают мои дети, могу отложить все дела в сторону и прочесть

книгу, которую сын читает в третий раз подряд.

 

Теперь о телевизоре. Он может стать настоящим бедствием, если заменит все:

книги, занятия, прогулки, семейные праздники, встречи с друзьями, игры,

беседы - короче, заменит саму жизнь. И он же может быть помощником и другом,

если использовать его по назначению: как информатора, как способ встречи с

интересными людьми, как волшебника, который, экономя наше время, доставляет

нам лучшие произведения искусства прямо на дом. Надо только знать, что у

этого волшебника есть один недостаток: поскольку он обязан удовлетворить

миллионы клиентов с самыми разными вкусами и потребностями (а экран-то

один!), он работает без передышки сразу в четырех лицах (то есть по четырем

программам) для всех разом: разбирайтесь сами, кому что нужно. И остается

только определить, что именно нам надо. Для этого и существуют программы. Мы

заранее отмечаем, что хотелось бы посмотреть: три-четыре передачи в неделю, а

иногда одну-две, бывает - ни одной. И все. И никаких проблем.

 

Думаю, проблемы здесь опять-таки творим мы сами, взрослые, когда устраиваем,

например, "смотрение" всего подряд.

 

Ведь это значит: долгое сидение, избыток впечатлений, переутомление, и для

детей в первую очередь. И все-таки это, по-моему, не самый худший вариант.

Страшнее не выключенный весь день телевизор. Смотрят его или не смотрят,

неважно: он включен, и диктор может улыбаться и говорить сколько угодно -

никому, и артист может плакать и взывать к чувствам и рассудку... пустого

кресла.

 

Мне всегда бывает грустно видеть ребенка, с тупым видом крутящего ручку

настройки и взирающего равнодушно на все, что там, на экране, мелькает. Это

нелепо, бесчеловечно! Что из того, что это лишь ящик, экран - ведь на экране

то, что люди делали для людей, стремясь сказать, передать, донести им что-то.

Когда ребенок плачет, переживая несчастье деревянной куклы, - это нормально.

А если ребенок безразлично скользит взглядом по искаженному болью лицу живого

человека, здесь происходит убийство чего-то человеческого в человеке.

 

Б.П.: Может быть, это уж слишком - убийство? Ребенок же понимает, что это

артист, что на самом деле...

 

Л.А.: Придется вспомнить один грустный эпизод. Наш хороший знакомый, между

прочим, умный и вроде бы добрый человек, решил утешить девочек, горько

плачущих из-за того, что Герасиму пришлось утопить Муму.

 

- Зачем? Ну зачем он это сделал, мамочка? - в отчаянии шептала мне трехлетняя

дочурка, заливаясь слезами и боясь смотреть на экран. И вдруг спокойный, с

улыбкой, голос:

 

- Ну что ты, чудачка, ведь это он не на самом деле ее топит, это же артисты.

Сняли кино, а потом вытащили. Небось где-нибудь живая до сих пор бегает...

 

- Да? - удивилась девочка и с любопытством уставилась на экран. Я просто

захлебнулась от возмущения - слов не было, а было омерзительное чувство,

будто при тебе совершили подлость, а ты не воспротивилась этому. Да так оно и

было, по существу, хотя, кажется, наш знакомый так и не понял, что он такое

особенное сделал. Ведь добра желал, а кроме того, сказал-то, по существу,

правду...

 

А была это ложь, а не правда! Ложь, потому что на самом-то деле Муму была

утоплена, потому что несправедливость и жестокость существуют в реальной

жизни, их надо ненавидеть. Конечно, лучше этому учиться в реальной жизни. Не

только переживать, глядя на экран, а бороться с действительной

несправедливостью, когда ее встретишь. Верно, но для того чтобы бороться

против лжи, несправедливости, подлости, мерзости, надо же научиться видеть

их, различать под любым обличьем. Именно этому и учит искусство, учит

тянуться к высокому, светлому, какие бы странные и непривычные формы оно ни

принимало, учит сопротивляться всему бесчеловечному, в какие бы маски оно ни

рядилось. Надо только понимать его язык и отличать подлинное искусство от

мнимого, но этому-то и надо учиться сызмальства на лучших образцах мировой и

нашей, советской культуры.

 

С грустью сознаю, что мы упустили здесь многое: наши ребята почти не знают

истории живописи, музыки, не говоря уж о скульптуре и архитектуре. Они редко

бывали в театре, даже в кино мы ходим с ними нечасто. Вряд ли они назовут

многих прославленных композиторов, художников, архитекторов, вспомнят их

произведения. И произошло так не потому, что мы не хотели дать эти знания

детям, - просто не хватило нас на это, к огромному моему сожалению. Но есть у

меня одна утешительная мысль, ею я хочу хоть немного оправдаться. Она

заключается вот в чем. Что важнее: узнавать на слух, кому принадлежит та или

иная мелодия, или чувствовать эту мелодию сердцем, откликаться на нее всем

существом? Что лучше: знать наперечет все картины Рафаэля или замереть в

благоговении даже перед простой репродукцией "Сикстинской мадонны", впервые

ее увидев? Наверное, хорошо, чтобы было и то и другое. Конечно, не зная,

когда, кто и зачем создал произведение, не постигнешь его глубины, не

прочувствуешь его по-настоящему. И все-таки от знания зависит не все, далеко

не все! Когда я вижу детей, которые со скучающими лицами поют в хоре или

как-то бесстрастно исполняют сложные пьесы на рояле, мне становится неловко:

зачем это? Зачем умение, если душа молчит? Ведь музыка - это когда человек

человеку без слов говорит о самом сложном и самом личном. А тут никаких

переживаний. Нет, пусть лучше будет наоборот: не быть знатоком, но уметь

чувствовать.

 

Мы иногда любим с ребятишками слушать тишину ночи, можем остановиться и

смотреть на неповторимую прелестную игру заката, или на чудо настоящее -

инеем покрытый сад, или замираем в темной комнате у пианино, слушая совсем

простую мелодию, которую играет Аночка так проникновенно и нежно... По-моему,

все это тоже приобщение к искусству.

 

Б.П.: И все же я стою на том, что человек сам должен действовать, пробовать,

творить, а не просто усваивать то, что сделал кто-то. Даже в области

искусства. Мне кажется важным, что в наших домашних концертах, представлениях

ребята сами делают декорации, сочиняют стихи, даже пьесы и песни. Разве это

тоже не приобщение к искусству?     

 

Следующая глава >>>