История славянских терминов родства

 

 

Ребенок, дитя, дитина, чадо, мизинец, малой, отрок

 

 

 

Здесь рассматриваются названия, общие для обоих полов: слав. *dete, *orbe, *cedo и др. Обращает на себя внимание их обилие, разнообразие и этимологическая прозрачность. Общеиндоевропейский термин ‘дитя, ребенок’ отсутствует, и самостоятельные названия различных индоевропейских языков расходятся между собой[179]. Это говорит о позднем оформлении общего термина при бесспорно древних индоевропейских названиях сына (*sunus) и дочери (*dhughdter), — один из примеров известного явления, когда несколько конкретных терминов предшествуют возникновению одного обобщающего[180].

 

Это положение, характерное, судя по лингвистическим данным, для общеиндоевропейской эпохи, сохранялось в течение длительного времени, ср. отсутствие общего термина ‘ребенок’ даже в балто-славянскую эпоху, отражением чего являются расхождения между исторически засвидетельствованными славянскими и балтийскими языками. Обобщенное название было, как видно, создано этими языками уже ко времени их обособления, ср. различные средства выражения: литовск. vaikas, слав. dete. Вместе с тем, не оставляет сомнения то, что оформлявшийся славянский язык уже располагал таким термином. При этом из всех названий ребенка бесспорно общеславянским и, возможно, наиболее древним является *dete, русск. дитя и родственные.

 

Названия ребенка в отдельных индоевропейских языках обладали, несмотря на совершенно обособленное образование, сходными структурно-морфологическими признаками. Почти все они — существительные среднего рода: нем. Kind, греч. ??????, слав. dete. Этимологический анализ обнаруживает в них отглагольные субстантивированные прилагательные[181]. Так, нем. Kind <и.-e *gentom, собственно, ‘рожденное’ (ср. р.), греч. ?????? также ‘врожденное’ (от ????? ‘рождаю’), слав. *dete <*detent-’вскормленное’.

 

Причина их относительно позднего оформления заключается в том, что используемая при этом форма среднего рода в более древние эпохи не могла обозначать живых существ, поскольку смысл ее существования состоял в обозначении всего неодушевленного в противоположность одушевленному[182]. Общие названия ‘ребенок, дитя’ могли, таким образом, возникнуть лишь позже, при известном ослаблении этого противопоставления. Однако названная специфика среднего рода сохранилась в индоевропейских языках (кроме языков, которые утратили средний род или морфологический род в целом) до настоящего времени в остаточном виде. Вследствие этого общий термин ‘ребенок’, выраженный существительным среднего рода, остался по своей природе противоречивым. Вполне вероятно, что именно этим объясняются ограничения в употреблении этого термина, который относят обычно только к малолетним потомкам, младенцам, в то время как для более старших возрастов противоречие между формой среднего рода и одушевленностью обозначаемого становится уже нетерпимым. Наше привычное и, казалось бы, совершенно ясное словоупотребление в данном случае представляется отражением весьма древнего состояния.

 

Речь идет о семантической ограниченности русск. дитя (<слав. *dete) ср. р., сравнительно, например, с сын и дочь. В то же время форма множественного числа от дитя — дети, где средний род выражения не получил, универсальна как общее обозначение потомков. Неслучайно также и то, что для приобретения этого качества потребовалась особая форма множественного числа дети, слав. *deti, в то время как правильная форма множественного числа от *dete *deteta для этого не годилась в силу уже упоминавшихся причин. Столь же показательна не так давно завершившаяся в живой русской речи замена прежнего общеславянского дитя морфологическим новообразованием русского ребенок (м. р.), тоже свидетельствующая о недостаточной жизненности слова дитя (ср. р.), ср. наряду с этим преобразование в существительное женского рода в украинском: дитина.

 

Специально отметим, что вышесказанное никак не противоречит тому известному факту, что именно образования среднего рода служили в индоевропейских языках названиями молодых существ. Этот тип является индоевропейским, но в нем следует скорее усматривать параллелизм развития, а не общее наследие древней эпохи, тем более, что достоверные общеиндоевропейские образования здесь не известны.

 

Прежде чем приступить к анализу отдельных славянских названий можно в виде экскурса провести сравнение употребления названия ребенка в русском языке, где нет особенно благоприятных условий для широкого употребления в речи общих названий дитя (ср. р.), ребенок (м. р.) — вследствие частого несовпадения их грамматического рода с конкретным полом обозначаемого (откуда — предпочтение удобным и точным названиям мальчик, сын: девочка, дочь) — и во французском. Франц. enfant ‘дитя, ребенок’ употребляется гораздо шире, оно очень удобно благодаря внешнему аналитическому выражению рода: c’est une enfant extremement sotte ‘это крайне глупая девочка’; c’est un enfant gate ‘это избалованный мальчик’ (разумеется, при возможности общего значения: c’est топ enfant ‘это мой ребенок’)[183].

 

Слав, dete: ст.-слав. д?та, д?тина, д?тиште, д?тишть, др.-русск. д?та, д?тина — ‘слуга’, русск. дитя, обл. дитё, диал. детина (Заонежье), собир. ‘детвора, дети’[184], укр. дитина, белор. дзiця, дзiцяцi, польск. dziecie, dziecko, кашуб. зecа, прибалт.-словинск. зautko, зeca, н.-луж. zise, полабск. deta, d’otka, чешск. dite, диал. det ‘дитя’[185], zdetit se, nezdetit se ‘(не) иметь детей’[186], словацк. diet’a, словенск. dete, decak ‘der Bursche’, decaj ‘das Kind’, decek ‘der Knabe’ decko ‘der Knabe’ decla ‘das Madchen’, др.-сербск. д?те> д?тъ сербск. дujeme, ђeme, дjеца ‘дети’, болг. дете (мн. чис. деца).

 

Слав. dete содержит е < оi < и.-е. *?i, ср. санскр. dhayati ‘он сосет грудь’, ст.-слав. до? ‘я дою, кормлю грудью’, и.-е. *dhei-[187]. Вместе с тем указывалось на двусмысленность слав. e в dete, которое может восходить не только к оi (ср. санскр. dhayati), но и к e (ср. наличие латышск. dels ‘сын’ лат. felare[188]), что вынуждало — при естественном стремлении видеть в перечисленных фонетических разновидностях общий корень— предполагать исходную форму *dhe(i)-. Таким образом, dete восходит к *dhoitent-[189]. В последней форме названный выше индоевропейский корень многократно распространен суффиксами, модифицировавшими его форму и значение. Прежде всего следует отметить суффикс ?t-, непосредственно примыкающий к корню *dhe(i)-, ср. формы с суффиксом ?t- от того же корня в различных индоевропейских языках: латышск, dels, лат. filius с близким значением ‘сын’ Возможно, древний суффикс ?t- указывает на наличие пассивной формы, ср. от того же корня санскр. dhita ‘gesogen’[190].

 

Дальнейшее распространение основы *dhoit- причастным суффиксом ?ent-, очевидно, относится ко времени, когда значение формы *dhoi-t-’вскормленный’ перестало ясно ощущаться, чем объясняется нанизывание нескольких суффиксов. Но и после присоединения нового суффикса значение, по-видимому, осталось прежним: ‘вскормленное’. Суффикс ?ent-известен главным образом как формант причастия действительного залога, но предполагать строгое разграничение страдательных и действительных залоговых значений в древности для индоевропейского причастия нет надобности, ср. древние свидетельства хеттского языка, в котором причастия на ?ant- (?anz-) выражают оба значения.

 

Определенное этимологическим путем значение слав. *dete ‘вскормленное грудью’ сомнений не вызывает. Помимо многочисленных производных от индоевропейского корня *dhei- со значениями ‘дитя, сын’, ср. основанные на том же признаке названия от и.-е. *sorbh-, *srobh- ‘сосать, хлебать’: греч. ??????? ‘младший возраст ребенка у спартанцев’[191]; польск. pasierb ‘пасынок’, собственно pasierb ‘подобие сына, неподлинный сын’[192], сюда же греч. ?????? ‘хлебать’, литовск. surbiu, surbti то же. Ср. далее такие прозрачные названия, как русск. сосунок, польск. osesek <слав. sъsati ‘сосать’.

 

Корневой вокализм всех славянских форм продолжает о.-слав. *dete. Исключение представляет восточнославянский, где вместо ? — и: русск. дитя, укр. дитина. Р. Брандт считал это отражением ei или i при древнем oi в прочих славянских языках[193], в то время как Ф. Ф. Фортунатов[194] видел здесь общевосточнославянское изменение e (?) в и в известных условиях.

 

Слав. *dete стоит особняком среди целого ряда внешне аналогичных образований с суффиксом *-nt-, которые этимологически обнаруживают первичные значения принадлежности с последующим развитием уменьшительных значений[195]. Впоследствии, после забвения внутренней формы, слав. dete полностью унифицировалось в отношении структуры и употребления с другими славянскими существительными на *-et-. Все они образуют небольшую, но характерную лексическую группу, известную как названия молодых существ на ?et-. Их однородность, однако, не исключает случаев иного происхождения вроде *dete, почему даже в рамках таких структурно обособленных групп необходим «индивидуальный» подход (подробно о группе образований с ?et- см. ниже). Слав. *dete имело древнее окситонное ударение, ср. русск. дитя[196].

 

Другой древней славянской формой является *detb, непосредственно восходящее к и.-е. *dhoi-t-. Исходным значением этого образования с суффиксом ?ь была, как видно, собирательность (‘совокупность детей’), ср. значение др.-сербск. д?ть и сербск. диал. дujет[197]. Чешск. диал. det’ ‘дитя’, м. р., является, наверное, результатом перехода от собирательного значения к сингулятивному. Именно от формы detь образована славянская форма множественного числа *deti ‘дети’, которая затем приобрела большое значение в ряде славянских языков не как соотнесенная с собирательным *detьf от которого она произведена, а как соотнесенная с сингулятивом *detet поскольку противопоставление единственного числа множественному является более очевидным и важным: русск. дети, укр. дiти, польск. dzieci, ст.-слав. д?ти, сохранившееся также в отдельных говорах болгарского[198].

 

Точно так же вторично соотнесенным с *dete является местное южнославянское образование с функцией множественного числа: ст.-слав. д?тьца, болг. деца, сербск. дjeца, словенск. deca ‘дети’, собственно — уменьшительная форма от detь[199].

 

Собирательные производные на ?va: русск. детва, укр. дiтва, польск. Jziatwa. Русск. детвора Ломан[200] объясняет влиянием собирательных числительных русск. четверо, пятеро (субстантивированный средний род к ст.-слав. четворъ, четверъ), так как это наиболее употребительные числа при перечислении детей, из прочих производных: болг. дечурлига.

 

Следует отметить интересные примеры сужения значения слав. dete в южнославянских языках, где авторы отмечают значение ‘мальчик, сын’: сербск: диjете— Ja имам jедно диjете (= jедног ђemuhа) и — да опростите — двиjе ђевоjке[201] макед. дете ‘сын’, а также — мъшко дете[202].

 

Значительный интерес представляет круг названий, объединяемых и.-е. *orbh-. Этимологию и.-е. *orbh- в целом можно считать выясненной. Так, еще Б. Дельбрюк[203], отмечая *orbh- в нескольких родственных индоевропейских названиях сироты — греч. ???????, лат. orbus, арм. orb, очевидно, правильно предполагает древнее значение для и.-е. *orbh-: ‘маленький’, ср. санскр. arbha, arbhaka. Правда, он не привлекает дальнейшего родственного материала, в том числе славянского[204].

 

Известную трудность в понимании и.-е. *orbho- и его значений создает отсутствие в литературе связного изложения вероятной истории развития этих значений. Исследователи далеко не всегда согласны в этом вопросе, нередко они ограничиваются лишь перечислением значений, засвидетельствованных письменными памятниками. А. Мейе, например, считая безнадежным объединение различных значений и.-е. *orbho-, приходит к мысли, что соответствующие формы распадаются на три семантически разные группы: ‘раб’, ‘работа’, ‘ребенок’[205]. Неубедительна схема значений и.-е. *orbho-, представленная Мерингером[206]: ‘пахать’, ‘обрабатывать землю’, ср. литовск. arbonas[207], др.-исл. arfr ‘бык’, англо-сакс. yrfe, orf ‘скот’; ‘работать’, ‘раб’; ‘осиротелое дитя’, ‘дитя’, ‘наследник’. Совершенно очевидно, что над исследователем тяготеют многочисленные вторичные значения.

 

Действительную семантическую историю и.-е. *orbh-, видимо, надо представлять следующим образом. Прежде всего, *orbho- весьма древнее образование индоевропейского языка, ср. его широкое распространение, и оно, несомненно, восходит к эпохе родового строя, как все бесспорно общеиндоевропейские названия. Этого достаточно, чтобы отбросить первичность значения ‘сирота, лишенный родителей’, не имевшего смысла в эту эпоху. Остаются, с одной стороны, значения ‘работать, раб’, с другой стороны — ‘дитя, маленький’. Известная вто-ричность возникновения рабства и подневольного труда по отношению к эпохе родового строя говорит только об одном возможном направлении развития значений: ‘дитя, маленький’ > ‘раб, работать’. Значение ‘наследник’ (ср. нем. Erbe) тоже вторично и отражает сравнительно поздние имущественные отношения. Остаются значения ‘дитя, маленький’. О сравнительно позднем оформлении термина ‘дитя, ребенок’ уже говорилось довольно подробно выше, поэтому, вероятнее всего, и.-е. *orbho- имело конкретное возрастное значение ‘маленький’, ср. санскр. arb-ha-, arbhaka- ‘маленький, мальчик’. Ср. аналогичное использование слав. таlъ ‘малый, маленький’ в русск. мальчик.

 

И.-e. *orbho- дало о.-слав. *orb-, ср. др.-русск. роб? ‘дитя, ребенок’, русск. диал. робя, робятко, робенок, ребенок, укр. парубок ‘парень’ (из па-робок), ср. польск. parobek то же, диал. раrоb?k[208], др. — чешск. rob ‘potomek, dedic, naslednik’, robe ‘dite’, robenec ‘mladik, vyrostek, pacholik, chlapec’[209], чешск. диал. robe ‘dite’: «V Konici je dite *malinky, rube vetsi, 2–3-lete»[210] (любопытна возрастная градация! — О. Т.), словацк. parobok ‘pacholek, vyrostek, chasnik’. Славянскому употреблению аналогично использование и.-е. *orbho- в исландском названии сына: агfиni[211].

 

История слав. *orb-, *orbe отличается также известным фонетическим своеобразием. Несколько необычный облик русск. ребенок вводил отдельных исследователей в заблуждение, ср. попытки отделить его от ст.-слав. рабъ[212], в то время как на самом деле русск. ребенок — местное изменение по ассимиляции, ср. наличие форм робя, робенок, которые сопоставимы уже непосредственно с рабъ[213]. X. Педерсен[214] объясняет слав. *orbe (*orb-ent-), не имеющее соответствующего глагола, аналогичным происхождением, по образцу названий молодых животных на ?ent, которым соответствуют глаголы на ?iti. Нам кажется, что Педерсен переоценивает значение глаголов типа русск. телиться — теля, жеребиться—укр. жереб’я, которые на самом деле образованы из соответствующих названий молодых животных на ?ent-. Поэтому очевидное желание Педерсена видеть в образованиях на ?ent-(*tel-ent-) формы настоящего времени с носовым гласным («Nasalprasentia») от глаголов на ?iti (русск. телиться) ошибочно. Считаем нужным присоединиться к существующему в литературе мнению, согласно которому древнейшие образования с ?ent- носили первоначально значение принадлежности (ср. выше) с последующим развитием значения уменьшительности. Последнее, например, особенно активно выступает в славянскую эпоху, когда уже стираются первичные оттенки принадлежности. Об аналогическом образовании имен на ?ent- следует говорить как об известном распространении производных с этим суффиксом, но уже с преобладающим уменьшительным значением, что более характерно для славянского периода. Имеются в виду случаи, в которых самостоятельное древнее образование с суффиксом ?ent-, как и самостоятельное развитие значения уменьшительности, маловероятно: названия молодых животных *zerbe, *tele[215].

 

Известную фонетическую трудность представляет сравнение форм, продолжающих слав. *orb- в отдельных славянских языках. В отличие от обычных правил метатезы плавных (слав. ort- >зап. — слав. rot-, rat-, вост.-слав. rot-, юж. — слав. rat-), южнославянские языки, наряду с правильным ст.-слав. рабъ (Зогр., Супр.), обнаруживают рефлекс rot- ст.-слав. робъ (Зогр., Супр., где и рабъ), болг. роб, робиня, робство. Н. ван Вейк предполагает возникновение метатезы плавных в начале слова в северных районах славянства, откуда она распространилась до южных районов ко времени ослабления общеславянских связей, почему преобразование начальных групп or-, ol- уже не проводилось так четко. Ср. факты вроде ст.-слав. алкати, алдин наряду с правильными рефлексами[216]. Наблюдения позволяют добавить к известной этимологии слав. *orb-, *orbet-, что славянский сохранил еще в нескольких случаях завуалированного употребления прямые следы древнего значения и.-е. *orbh- ‘маленький’. Сюда, по нашему мнению, относится польск. robak, robakit обозначающее не только насекомых, но «вообще все мелкие существа»[217] (в польских говорах). Ср. также о сыне: Dobze sе robak uciu ‘хорошо малец учился’[218].

 

Соответственно этому требуется внести коррективы в материал Э. Бернекера, исходившего из слав. chrobaky а именно: 1) древность и первичность формы с ch- начальным сомнительна[219]; 2) форма robak не исконна, а представляет собой результат метатезы о.-слав. *orb-.

 

Третье славянское название ребенка, значительно уступающее по распространенности двум предыдущим: *cedo.

 

Слав. *cedo хорошо представлено лишь в старославянском языке, в других славянских языках сохраняются незначительные остатки, в том числе — в виде сложений: ст.-слав. ч?до, браточ?да ‘дочь брата’, братоуч?дъ, братоуч?да ‘дети двух братьев’; болг. чeдо, диал. чъдо[220], чендо, к’ендо[221], братучед ‘сын брата, племянник’; др.-сербск. штедин. *рrоgenies’, бесчедьнь ‘orbus’, чедо infans’; др.-русск. чадо, ч?до ‘дитя, сын или дочь (по отношению к родившим)’, чадъ, ч?дъ ‘дети’, ‘люди, народ’, бесчада, бещада (безъ чада) ‘бездетно, бездетный’, съчадъкъ ‘потомок’; укр. нащадок ‘потомок’ (< *на — съчадъкъ, ср. др.-русск. съчадъкъ), белор, чадо ‘злое дитя, упрямец’[222], ср. далее польское наречное выражение do szczеtu ‘дотла, вдребезги’ (<do sъcetu, собств. ‘до последнего потомка [истребить]’, тот же корень, что и сedо).

 

О слав. *cedo высказывались в литературе различные суждения, причем большинство исследователей видит в нем заимствование из германского[223]. В последнее время о заимствовании из германского писал А. Вайан[224]: «первая палатализация, изменившая смягченные задненебные в с, dz, s, совершилась в эпоху заимствований из готского, в III–IV вв. н. э.; несомненно, что это изменение коснулось древнейших заимствований из германского: нет серьезных оснований для того, чтобы не допускать, что cedo ‘дитя’, cedь ‘люди’ взяты с германских слов, представленных др.-в.-нем. kind ‘дитя’ (ср. р.), др.-исл. kind ‘порода, племя’ (ж. р.), соответствующих лат. Gens».

 

Но всеобщего признания эта точка зрения не получила. Так, Э. Бернекер[225] не вполне уверен в германском происхождении этого слова. Против мысли о заимствовании из германского возражает В. Кипарский[226]. Однако авторы не дают развернутой критики объяснения слав. *cedo как германского заимствования, почему последнее до настоящего времени представляется более аргументированным. Тем не менее предположение о заимствовании построено, видимо, на ошибке.

 

Первое (общегерманское) передвижение согласных, хорошо отраженное готским языком, выразилось, в частности, в переходе и.-е. g> герм. k. В итоге такого перехода и.-е. *gentom ‘рожденное, дитя’ дало герм. *kind-. По мысли сторонников заимствования слав. cedo, именно такая готская форма перешла в славянский. Однако, насколько известно, эта готская форма в письменных памятниках не засвидетельствована. Больше того, в этом значении известно готск. barn. После этого необходимо считаться с реальным др.-в.-нем. chind[227], получившим такую форму уже в результате древневерхненемецкого передвижения согласных, ср. алеманнское chind[228]. Эта форма должна была существовать не только у алеманнов, но и у всех вероятных германских соседей славян (последние к этому времени еще не делились на три ветви и селились, очевидно, приблизительно в местах обитания современных запад-ных славян). Форма chind могла появиться, вероятно, начиная с V в. н. э.[229] Старославянский язык, лучше всего сохранивший cpdo, с VI в. развивался на Балканах. При таких условиях он мог принести с северо-запада интересующее нас слово лишь в форме *ш?до < *xedo < герм. *chind[230]. Но форма *sedo неизвестна славянским языкам, которые последовательно отражают только о.-слав. cedo. Таким образом, древнее заимствование из германского маловероятно, позднее заимствование тем более исключено.

 

Слав. *cedo имеет близкие формы в слав. na-ceti, па-cьпo, za-ceti, kоп- и, таким образом, ни в смысловом, ни в фонетическом отношении не имеет соприкосновения с нем. Kind, др.-в.-нем. chind < и.-е. *gentom. В германском есть другие — единственно точные соответствия слав, cedo: готск. du-ginnan, нем. beginnen ‘начинать’, которые С. Бугге[231] правильно сопоставляет со ст.-слав. ?чьн?, ?ч?ти и родств., правда, не упоминая cedot чадо. Тем самым слав. *cedo оказывается производным от и.-е. *kеп-, обнаруживающегося в словах со значениями ‘начинать’, ‘новый, недавний’, ‘молодой’: ср. греч. ?????? ‘новый’, санскр. kanina ‘молодой’, русск. щенок (с подвижным s-), сюда же болг. диал. штени, штенинци ‘сын’, лат. re-cens ‘недавний’, др. — иранск. капуа, осет. kanoeg ‘малый’, ирл. cinim ‘я рожден, происхожу от’, cenel ‘родство’, вал. cenedl, др. — корнск. kinethel, ирл. cet- ‘первый’, вал. cynt ‘раньше’, корнск. kyns, брет. kent, галл. Cintu-gnatus ‘перворожденный’[232]. Возможно, близки к слав. cedo следующие фракийско-фригийские собственные имена, приводимые П. Кречмером[233]: сложения ?????-??????, ???????????. Последнее из них Кречмер, вслед за Томашеком, сравнивает только с санкр. bhuri- ‘много, обильно’, литовск. burys ‘отряд, гурьба’. Ср. польск. do szczetu, где тоже представлен суффикс ?t-.

 

Таким образом, слав. cedo может быть объяснено как производное от и.-е. *ken- с суффиксом ?do-[234]. Образования с суффиксом ?do- немногочисленны[235], но известны в славянском: ср., помимо ce-do, mo-do, ст.-слав. м?до < *тап- ‘муж, мужчина’, cudo, bьrdo, stado.

 

О собирательном слав, cedb с суффиксом ?ь от cedo см. работу Ломана[236].

 

В ряде индоевропейских языков в роли названия ребенка фигурирует причастие с суффиксом ?по от индоевропейского глагола *bher- ‘нести’. Видимо, в результате обратного влияния уже со стороны подобных производных этот глагол в отдельных языках получил более узкое, специализированное значение ‘рожать’ ср. готск. bairan, нем. ge-baren. Лучше всего указанное название ребенка представлено в германском, где оно находило поддержку в существовании близкого глагола, ср. готск. barn ???????, ??????, ?????? Kind’, barnilo то же, с суффиксом и.-е. ?elo-, крымско-готск. baar ‘pyer Knabe’, ср.-в.-нем. bar ‘Mann’[237], сюда же др.-исл. barr ‘сын’[238]. Широко представлено это образование в балтийских языках, которые, как известно, в названиях ребенка обнаруживают существенные расхождения со славянскими. Лучше всего сохранилось старое значение в латышск. berns ‘ребенок’. Литовск. bernas наряду со значением ‘дитя, ребенок’ имеет распространенные значения ‘парень’, ‘работник’, ‘батрак’. Кроме того, первое значение, а также значение ‘мальчик’ представлено в литовском очень большим количеством производных от bеrп-: диал. bernekas, bernynas, berniokas, berniokynas, berniokiokas, berniukstis, bernius, bernuolis[239].

 

Этимологический анализ помогает отсеять вторичные значения. Балт. *berna-s<*bern- с корневым гласным е в отличие от германских (ср. готск. barn) тоже восходит к и.-е. *bher- ‘нести’, и его древнее значение было ‘ребенок’. Своеобразие литовского состоит в том, что он, по-видимому, не сохранил исходного индоевропейского глагола[240]. В славянском с самого начала не было никаких условий для сохранения и.-е. *bher-no-, поскольку рефлекс и.-е. *bher- ‘нести’ получил особое, весьма далекое от смысловой связи с названиями ребенка значение: слав. bero ‘беру’. В то же время название ребенка в славянском уже оформилось из других индоевропейских морфем: dete. Правда, в отдельных образованиях прослеживается древнее значение ‘нести’, ср. известное слав. *berme, русск. диал. беремя (< и.-е. *bher-теп-, собств. ‘то, что несут’), а также довольно близкое к германским и балтийским словам, своим современным значением русск. беременная. Таким образом, приводившиеся термины ‘ребенок’, ‘рожать’ и под. восходят к и. ?е. *bher-’нести’ (*bher-no- значит, собств., ‘принесенный, ?ое’). Ср. то же восприятие в литовск. nescia (karve) ‘беременная, стельная’ — к nesti ‘нести’, русск. носить (ребенка) ‘быть в положении’.

 

Значительное количество названий маленького мальчика, ребенка определенного возраста, далее — сына, родственника в некоторых индоевропейских языках объединяется индоевропейским корнем *magh-, *megh-. Сюда относятся: авест. ma?ava- ‘холостой, неженатый’, кельт. *magus в галл. Magu-rix, ирл. (огамическое) magu, др.-ирл. maug, mug ‘раб’, корнск. maw, брет. тао ‘юноша, слуга’, корнск. ж. p. mowes ‘девушка’, брет. maouez ‘жена’ готск. magus ‘мальчик’, др.-исл. mogr ‘сын’, др. — сакс, magu ‘мальчик’, англосакс. magu ‘дитя, сын’, ‘муж’; готск. ж. р. mawi ‘девочка’, готск. magaps ‘молодая женщина’, нем. Magd ‘девка, служанка’, уменьш. Madchen ‘девушка’, готск. megs ‘зять, свояк’, др’-сканд. magr ‘родственник по браку’[241]. Эндзелин связывает готск. magus с латышск. mag’s, mag’is ‘маленький’[242]. Этим ограничивается, как обычно полагают, круг относящихся сюда слов, в чем, оче-видно, сказывается недостаточное обобщение материала, уже давно добытого исследованием.

 

Из сравнений, приводимых выше, систематически выпадают родственные др.-прусск. massais ‘minus’, литовск. mazas ‘маленький’, др.-русск. м?зиньць русск. мизинец, словенск. mezinec ‘digitus auricularis’, болг. мизинка ‘меньший сын, дочь’, сербск. мљезинац, мезимац ‘младший сын’, чешск. mezenec ‘безымянный палец’, которые приводил еще Ф. Миклошич[243]. Ср. еще белор. мезяны палец ‘мизинец’[244]. К. Нич, говоря о польск. диал. mizynek, вряд ли верно называет первичным значение ‘палец’[245]. Впрочем Э. Леви и М. Фасмер считают возможным сближение русск. мизинец ‘маленький палец’, ‘младший сын’ со слав. *mizo ‘мочиться’: греч. ?????? ‘прелюбодей’, ??????? ‘мочиться’[246]. В. Махек сближает эти слова с укр. мизати польск. u-mizgac, чешск. диал. mizat se ‘льстить’, относя сюда и греч. ?????? ‘прелюбодей’[247].

 

Наличие в славянском формы *mez-> а в балтийское — форм *mez-, maz-, кроме того, в германском — *mag- позволяет предположить общую индоевропейскую форму *megh-, *magh-, после чего очевидна необходимость исправления и.-е. *maghu- у А. Вальде и Ю. Покорного. Трудно согласиться и с предположением и.-е. *makwus, makwi[248], которому определенно противоречит характер согласного в балтийском и славянском. Выяснение характера задненебного в и.-е. *magh- помогает установить его отличие от и.-е. *magh- ‘мочь’[249], против сближения с которым возражает и А. Вальде.

 

О конце основы и.-е. *magh- можно судить по формам на ?u-, ср. готск. magus[250], галл. Magu-rix и др. Предположение о древности иного конца основы здесь было бы вряд ли оправдано. Наличие в литовском формы mazena ‘mazume’ is mazens ‘сызмальства’, объясняемых из согласной основы mazen-, им. п. *таzиo[251], еще не говорит о древности согласной n- основы, какую можно указать, например, для и.-е. *(а)kamon, ст.-слав. камы, камене. В литовском для ряда случаев доказано позднее оформление согласных основ.

 

Для нас особенно интересна история значения и.-е. *magh-. Необходимо отделить вторичные значения от древних. Вторичным представляется, по ряду соображений, значение ‘меньший палец на руке’ (русск. мизинец), которое не имеет регулярных соответствий за пределами славянских языков. Первичным является, вероятно, значение ‘младший ребенок, младший сын’, ср. серб, мезимац и др.[252] Правда, балтийский представляет обобщенное значение ‘малый, маленький’, ср. литовск. mazas, но германский дает окончательное свидетельство о семантической принадлежности основы и.-е. *megh-, *magh-, ср. значения ‘мальчик, сын, девочка’ в примерах, перечисленных выше, наряду с очевидно поздними обобщениями в нем. Magen, Magenschaft ‘родня’ < герм. mega- ‘родственник’[253]. Исходными для разбираемого индоевропейского слова можно считать значения ‘младший, меньший, последний ребенок’[254], ср. ряд слов с таким значением в славянских языках с близкими — в других. Знаменательно значение др.-ирл. maug ‘paб’ того же корня, поскольку это значение правильно развилось из первичного ‘(младший) ребенок’. Обратный процесс здесь исключается.

 

Все эти соответствия убеждают нас в том, что в русск. мизинец ‘палец’ мы имеем древний переосмысленный термин родства. Значение ‘палец’ вторично, ср. ряд других вторичных названий пальца в славянском: *раlьсъ, собств. ‘колышек, палочка’, *pьrstъ — причастная форма с нулевой ступенью корневого гласного от глагола и.-е. *prek-, слав. prositi. Аналогию семантическому развитию русск. мизинец ‘младший сын’ > ‘меньший палец на руке’ представляет образование нем. Magen ‘желудок’ (т. е. тоже — часть тела) < ‘родня’, ср. совр. Magenschaft ‘родня’. Перенос значения в этих случаях осуществлялся, вероятно, метафорически, ср. в нашем случае с русск. мизинец ‘меньший палец’: пять разновеликих пальцев на руке в какой-то мере могли напоминать детей разного возраста в одной семье. Достаточно вспомнить сказку-прибаутку о сороке-белобоке, оделявшей по очереди пятерых детей кашкой, которую обычно рассказывают маленьким детям, показывая на пальцах. Из прочих фольклорных ассоциаций — ср. малъчик-с-палъчик[255].

 

Вообще внимательное знакомство с терминологией родственных отношений неоднократно убеждает в тесной ее связи с названиями частей тела человека, причем нужно отметить, что связь эта выражается не-в образовании наших терминов за счет названий человеческого тела, как казалось бы естественным и как это считают некоторые исследователи. Напротив, фонетическое и семантическое развитие целого ряда слов недвусмысленно указывает на образование названий человеческого тела из материала терминов родства.

 

Поздним и чисто славянским образованием является слав. *otrokъ, название под бат? ростка: ст.-слав. отуокъ ‘????, ???????, ?????????, puer’, отрочишта ?????????, puer’, отроча ‘???????, puer’, отрочица ‘puella’, отроковица ????, ????, puella’, отрочие ‘servus’, др.-сербск. отрока ‘puer’, др.-русск. отрокъ ‘дитя’, ‘подросток, юноша’, ‘дружинник, воин’, ‘слуга, раб, работник’, отроча ‘дитя’, отрочище, отрочищь ‘дитя, мальчик’, др. — польск. otrok 1. mezczyzna, wyrostek, mlodzieniec; 2. pacholek, dworzanin’, otroczatko, otroczek ‘chlopiatko, pacholatko’, otroczyca ‘dziewczyna, corka’, кашуб. woetrok, ‘chlopiec, mlodzieniec, syn’, в.-луж. wotrock ‘слуга, старший слуга’, полабск. vuotrok, vuotruok ‘Sohn’ словенск. otrok, otrocaj ‘дитя’, собир. otrocad ж. р. ‘дети’, болг. отрок ‘подросток’.

 

Этимология слав. *otrokъ проста и понятна. Это сравнительно позднее славянское образование мужского рода[256], сложение приставки ot- и rok-, ср. слав, rekti ‘говорить, сказать’[257]. Таким образом, otrokъ = ‘не говорящий’, вернее ‘тот, кому отказано в праве говорить’[258].

 

Слав. otrokъ[259] обозначало юношу, подростка, который еще не получил права голоса зрелого мужчины, что хорошо показывают данные этимологии, а также многие значения, засвидетельствованные письменными памятниками славянских языков. В отдельных языках имело место изменение значения, ср. значения ‘дитя’, ‘сын’ (последнее — в кашубском, полабском). Вполне закономерен переход значения в чешск. otrok ‘раб’.

 

Вообще же признак ‘не говорить, не говорящий’ довольно часто используется в названиях ребенка. Ср. лат. infans, причастная форма к глаголу for, fatus sum ‘говорю’ (и.-е. *bha-) с отрицанием in- ‘не говорящий’; слав. *пе-тъlvje — чешcк, nemluvne, укр. немовля *дитя, младенец’ — из пе и mъlviti ‘говорить’. В формальном отношении слав. nemъlvje является причастием настоящего времени[260], и к нему полностью подходит объяснение, которое X. Педерсен дал, — на наш взгляд, не для всех случаев правильно — ряду славянских образований на ?et- (см. выше). Слав. *nemъlvje ‘не говорящий’ могло играть роль своеобразного эпитета при названии ребенка[261].

 

Из прочих названий: слав. *molde, ?ete, производное от о.-слав. *moldъ, русск. молодой, произведенного, в свою очередь, от *mol-, и.-е. *mel- ‘молоть, дробить, размягчать’[262] с помощью индоевропейского суффикса ?dh-, с первоначальным значением результата, достигнутого состояния[263]. Таким образом, *тоldъ = ‘мягкий, нежный (только в возрастном смысле)’. Образование *molde: ст.-слав. млад? ‘infans’ носит уже определенно уменьшительный характер (как необходимое уточнение вследствие весьма широкого значения слав. *тоldъ, ст. — слав, младъ). От *тоldъ известен целый ряд производных, обозначающих ребенка: ст. — слав, младеничиштъ ‘infans,’ младеништа ‘??????, infans’, младеньць ??????, ??????, infans’ младеньчишта ‘puer’, младица ‘??????, puella’, младишта ‘??????, infans’. Болг. диал. истърсак, изтръсък, истришок ‘последний ребенок’[264], образное обозначение (из-търся ‘высыпать, вытряхнуть’), испърдок то же, сербск. диал. беба, бебу ‘младенец’[265], польск. диал. byxy ‘маленькие дети’, smarkwc ‘мальчик’[266], xoca ‘дитя’, xuodak ‘маленький мальчик’[267], surek ‘подросток’[268].

 

Такая же спорадичность второстепенных названий ребенка известна балтийскому, ср. литовск. kudikis ‘peбенок’, объясняемое заимствованием из слав. хиdъ или родственных форм[269]; вост. — литовск. sisava ‘Ansammlung kleiner Kinder’, отмеченное Я. Отрембским, которое Ф. Шпехт объясняет как u-основу *sisus, ср. др.-инд. sisu- ‘дитя, юный’[270].

 

 

К содержанию книги: Термины родства семейные у славян

 

 Смотрите также:

 

Древность славянских языков. Схожесть балтских языков со...

 

ВОСТОЧНЫЕ СЛАВЯНЕ. Родоплеменной быт славян  Древнеславянский язык. Индоевропейские языки.