РУССКАЯ ИСТОРИЯ

 

 

Прокопий Ляпунов. Лжедмитрий в Москве. Раздача жалованья и земель

 

В такой обстановке нетрудно было сложиться новому заговору. Социальный состав его памятники указывают настолько определенно, что споров здесь быть не может: на Годунова встали средние помещики, его главная опора в дни борьбы за власть с его соперниками.

 

Казацкое движение передалось теперь верхним слоям "воинников". Летопись называет даже определенно имена тех, кто был "в совете" на царя Бориса и его сына. То были дети боярские Рязани, Тулы, Каширы и Алексина, а среди них на первом месте - "Прокопий Ляпунов с братьею и со советники своими". Другие источники называют рядом с "заоцкими городами" и "детей боярских новгородских", но решающим было, конечно, присоединение к заговору поместного землевладения географически ближайших к театру войны областей.

 

Теперь половина Московского царства фактически было в руках Дмитрия. Если бы другая половина так же решительно встала за царствовавшую династию, получилась бы междоусобная война в грандиозном масштабе. Что объективно это было возможно, показало царствование Шуйского. Но другая, не помещичья, половина Московского государства - это были города с экономически и социально тесно тянувшимся к буржуазии, черносошным - не крепостным - крестьянством, а буржуазия совсем не расположена была жертвовать собой для Годуновых. Отношения к ним Бориса навсегда остались "худым миром", который был лучше, конечно, "доброй ссоры", какая была в 1587 году, но от которого очень далеко было до преданности.

 

Недаром "царевич" считал посадских на своей стороне, объясняя в своих грамотах, что гостям и торговым людям при Борисе в торговле и пошлинах вольности не было, и что треть животов их, "а мало и не все", иманы были годуновским правительством. В этом отношении обе политики Бориса - "дворянская" первых лет и "демократическая" последних - одна другой стоили: на что бы ни шла царская казна, на подачки помещикам или на "кормление голодающих", наполнять ее одинаково приходилось за счет торгового капитала. На спасение такого режима посадские не дали ни полушки денег и ни одного ратника.

 

Столкновение дворянских заговорщиков, с Ляпуновым во главе, и оставшихся верными Борису отрядов стоявшей под Кромами армии было последним актом кампании 1605 года. Соотношение сил было таково и так велика была растерянность оставшейся у правительства рати, что рязанские дети боярские в союзе с казаками разогнали ее, почти не прибегая к оружию.

 

 

Лжедмитрий, продолжавший еще "отсиживаться" в Путивле, совершенно неожиданно для себя получил (в начале мая 1605 года) известие, что ему не с кем больше воевать. Номинально командовавшие исчезнувшими теперь войсками и управлявшие страной бояре не имели другого выхода, как признать претендентами. Их политическая роль в эту минуту была столь же жалка, как и в расцвет опричнины: восставшее дворянство было фактическим хозяином государства, и бояре уже не как класс, а просто как толпа классических "придворных" могли использовать минуту лишь для того, чтобы выместить на семье Бориса то, что они вытерпели в свое время от "рабоцаря", худородных возводившего на благородных.

 

Месть была так сладка, что один из самых благородных, кн. В.В. Голицын, не отказался от функции палача: на его глазах и под его руководством были удавлены вдова и сын Годунова. Но на долю боярства и тут выпала чисто исполнительная роль: организаторами свержения Годуновых были агенты "царевича", приехавшие из армии, а совершиться оно могло только благодаря дружественному нейтралитету московского посада, который не только пальцем не шевельнул на защиту "законного правительства", но и принял живое участие в грабеже годуновских "животов", вспоминая, как покойный царь отобрал "треть животов" у посадских.

 

Сходство порядков, водворившихся на Москве летом 1605 года, с опричниной Грозного не ограничивалось угнетенным положением боярства - оно шло дальше. Как и их отцы ровно сорок лет назад, приведшие в Москву Дмитрия помещики широко использовали свою победу: такой оргии земельных раздач и денежных наград Москва давно не видала, даже, пожалуй, и в те дни, когда Годунов особенно ухаживал за дворянством.

 

 По словам секретаря Дмитрия Бучинского, за первые шесть месяцев своего недолгого царствования названный сын Грозного роздал семь с половиною миллионов тогдашних рублей, по меньшей мере 100 миллионов рублей теперешних. Часть этих денег пошла в карманы казаков и польских жолнеров, но большая часть разошлось в виде жалованья русским служилым людям, все денежные оклады которых сплошь были увеличены ровно вдвое: "Кто имел 10 рублев жалованья, тому велел дати 20 рублев, а кто тысячу, тому две дано".

 

Раздали, по-видимому, все, что можно было раздать: русские летописцы твердо запомнили, что "при сего царствии мерзостного Расстриги от многих лет собранные многочисленные царские сокровища Московского государства истощились". Цитируемый автор приписывает это, главным образом, жадности польских и литовских ратных людей, но другой современный историк не скрыл, что щедроты "Расстриги" изливались не только на иностранцев. Дмитрий, "хотя всю землю прельстити и будто тем всем людям милость показати и любим быти, велел все городы верстати поместными оклады и денежными оклады".

 

 Об этих верстаньях, экстренных земельных раздачах в параллель к удвоенному жалованью, в 1605 - 1606 годах, сохранилась такая масса документальных свидетельств, что мы знали бы о них даже и без летописцев, и у последних больше характерно это отождествление "всех городов", т.е. детей боярских, помещиков, всех городов, со "всею землею"; как в дни опричнины помещики опять были "всей землей", потому что все земли были в их руках.

 

Огромные имения Годуновых на первых порах могли удовлетворить земельную жажду новых хозяев, но в перспективе виднелись меры и более общего характера; начали уже конфисковывать участки церковной земли, обращаясь в то же время к монастырским капиталам за пополнением быстро пустевших казенных сундуков. Когда мы слышим о "ересях" Лжедмитирия, это обстоятельство непременно надо принимать во внимание.

 

И боярские конфискации грозили не ограничиться одними родственниками низвергнутой династии - падение Василия Ивановича Шуйского, в первые же дни нового царствования осужденного и сосланного не то за действительный заговор, не то просто за злостные сплетни насчет нового царя, предвещало и с этой стороны большое сходство с опричниной. Дмитрий Иванович решительно напоминал своего названого отца, и если боярского заговора еще не было в первые недели царствования, когда был сослан за него Шуйский, он должен был сложиться под влиянием простого инстинкта самосохранения очень скоро.

 

Тем более, что положение боярства теперь было менее безвыходно, чем сорок лет назад. Тогда управы на Грозного можно было искать только в Литве, с большой порухой своему православию - теперь Православная Церковь изъявляла полную готовность идти рядом с боярами против "олатынившегося" царя, а главное - служилые имели тогда на своей стороне московский посад, и боярам, взятым и с фронта, и с тыла, податься было некуда.

 

Теперь посадские очень скоро убедились, что от Дмитрия им не приходится ждать больше добра, чем от Годунова, и брожение в московском посаде становилось день ото дня заметнее. Кое-какие намеки, разбросанные в летописях и документах, дают нам некоторую возможность проследить, как распространялось это брожение по различным слоям московской буржуазии. Мелкие торговцы, лавочники и ремесленники не были в числе недовольных Дмитрием. Серебро, попавшее в дворянские и казацкие карманы, быстро превращалось в потребительские ценности, и в московских рядах торговля шла на славу. Оттого, к великому огорчению благочестивых писателей, вроде знакомого нам романовского памфлетиста, здесь очень мало внимания обращали на "ереси" "самозванца".

 

Волнение почувствовали здесь лишь тогда, когда необыкновенный наплыв поляков по случаю царской свадьбы (их, считая дворню, вооруженную и безоружную, набралось до 6000), в связи с пускавшимися заговорщиками нелепыми слухами, разбудил прямо шкурный страх: тогда в рядах перестали продавать приезжим порох и свинец. Гораздо раньше должно было проснуться беспокойство крупного капитала. Названого царя привели в Москву, между прочим, наиболее демократические элементы "воинников" - самые мелкие помещики русского юга и даже только кандидаты в помещики в лице казаков.

 

Служилая мелкота еще при Грозном была в тисках денежного капитала, и уже царскому судебнику приходилось ограничивать право служилых людей продаваться в холопы: это могли делать только те, "кого государь от службы уволил". Кабаление служилых продолжалось и при Годунове: в это время очень многие богатые люди, начиная с самого царя, "многих человеки в неволю себе введше служити", и в числе этих невольников бывали и "избранные меченосцы, крепкие с оружием во бранех", притом владевшие "селами и виноградами". Распространение кабального холопства было, таким образом, фактом вовсе не безразличным для служилой массы - и для низших ее рядов фактом отнюдь нежелательным.

 

Приговор боярской думы Дмитрия (от 7 января 1606 года), сильно стеснявший закабаление, делая его чисто личным, тогда как раньше кабалы часто писались на имя целой семьи, отца с сыном например, или дяди с племянником, не выходил, стало быть, за рамки дворянской политики нового царя, напоминая только, что за последним стояли не одни богатые помещики, вроде Ляпуновых, но и служилая мелкота. Недаром самые мелкие из мелких, казаки, с сияющими лицами расхаживали теперь по Москве, где в свое время не один из них изведал холопство, восхваляя дела своего "солнышка праведного", царя Димитрия Ивановича, Но тем, кто промышлял отдачей денег взаймы, такое направление правительственной политики не могло нравиться, и близкий к крупнобуржуазным кругам романовский памфлетист строго осуждает как "врагов-казаков", так и легкомысленных москвичей, которые их слушали.

 

      Это, так сказать, уж не классовое, а слоевое направление новой политики, явно интересовавшейся низами служилой массы иногда, быть может, и не без ущерба ее верхам, не прошло даром для Дмитрия: если направленный против него переворот не встретил почти отпора в самой Москве, то тут не безразличен был тот факт, что подстоличное дворянство всего менее было взыскано царскими милостями. Названный сын Грозного был царем не только дворянским, но, еще ближе и теснее, царем определенной дворянской группы, детей боярских городов украинных и заоцких. Другой боярский приговор, 1 февраля 1606 года, даст возможность к социальному оттенку прибавить этот географический. Приговор лишил права помещиков, от которых в голодные годы разбрелись крестьяне, искать их и требовать обратно: "Не умел он крестьянина своего кормить в голодные лета, а ныне его не пытай". Но московская эмиграция шла с севера на юг и от центра к окраинам: на счет запустелых подмосковных ширились, как грибы, возникавшие каждый год на черноземе имения южных, пристенных помещиков, бедные рабочими руками. Недаром именно на юге так популярно было имя Дмитрия - популярно долго после того, как его носитель был убит и сожжен, и прах его рассеян по ветру.

 

 

К содержанию книги: Покровский: "Русская история с древнейших времён"

 

Смотрите также:

 

Смута. Второе ополчение  Смута. Ополчение  междуцарствие смута  СМУТА  СМУТНОЕ ВРЕМЯ  Смутное время