РУССКАЯ ИСТОРИЯ

 

 

Всепьянейший собор и коллегия Петра 1

 

     Берхгольц много раз повторяет, что все в процессии было очень "натурально". Те способы, какими Петр подготовлял "эту натуральность", весьма живо напоминают нам шутки Льва X с его братом Мариано. В числе других масок шел, например, Бахус "в тигровой шкуре, обвешанный гроздьями винограда". "Он очень натурально представлял Бахуса: это был необыкновенно толстый, низенький человек, с очень полным лицом, его целых три дня перед тем непрерывно поили, не давая ему ни минуты спать". Тут здоровье бедного "Бахуса" было принесено в жертву как-никак "искусству".

 

Но Петр любил шутить на чужой коже и просто ради самой шутки, без всяких дальних расчетов. Во время речной части маскарада его знаменитого "князя-папу" везли через Неву на особого рода машине, состоявшей из плота, на котором поставлен был котел, наполненный пивом, посреди котла, в огромной деревянной чашке, плавал несчастный "всешутейший патриарх", а сзади, на бочках, плыли, ни живы, ни мертвы, его не менее несчастные кардиналы. Когда "машина" подошла к берегу, и ее пассажиров нужно было высаживать, те, кому царь поручил эту операцию, по специальному приказу, опрокинули чашку с князем-папой, и тот принял пивную ванну. Мы уже очень недалеко от того автора комедии, которого, по папскому приказу, подбрасывали на сцене, как мячик. Сейчас мы будем к нему еще ближе.

 

На обеде у канцлера Головкина "царь забавлялся над кухмистером царицы, подававшим на стол: когда он поставил перед царем блюдо с кушаньем, тот схватил его за голову и сделал ему рожки над головой". Это был деликатный намек на то, что жена кухмистера была когда-то ему неверна, каковое обстоятельство Петр в свое время ознаменовал тем, что велел повесить над дверями кухмистерова жилища пару оленьих рогов. Объект царских шуток относился к ним не очень терпеливо, и царские денщики должны были во все время крепко держать его сзади, чтобы он не вырвался. Он отбивался, и уж совсем не на шутку: один раз схватил царя за пальцы так, что чуть не сломал.

 

Подобные сцены происходили постоянно у Петра с этим человеком, как объяснили Берхгольцу, но тем не менее Петр, всякий раз, как его видел, принимался его дразнить. За двадцать лет раньше Корб был свидетелем сцены в том же роде, но еще более выразительной. Дело было на "роскошно устроенном пире", притом в гостях у цесарского посла. В числе приглашенной вместе с царем знати был боярин Головин, который "питал врожденное отвращение к салату и употреблению уксуса; царь велел полковнику Чамберсу возможно крепче сжать боярина, и сам стал насильно запихивать ему в рот и нос салат и наливать уксус до тех пор, пока Головин сильно закашлялся и из носа у него хлынула кровь".

 

 

     Глава Христианской Церкви в XVI веке находил удовольствие смотреть на "шутки чертей" с фра Мариано и на представление комедии, один сюжет которой заставлял краснеть соотечественников Рабле. Главе всемирного православного царства в начале XVIII века доставляло особенное наслаждение издеваться над церковными обрядами. Мимоходом мы уже упоминали "князя-папу", конечно, знакомого читателю хотя бы по имени. Выступление его с его коллегией кардиналов представляло собою самый диковинный (sonderbarste) номер маскарада, описанного Берхгольцем. Коллегия состояла из "величайших и распутнейших пьяниц всей России, но притом все людей хорошего происхождения".

 

 

Мы не будем повторять наивных объяснений этого "обряда", которые повторяет Берхгольц со слов петровских придворных, что это была будто бы не то сатира на пьянство (воплощением этой сатиры с удобством мог служить сам царский двор того времени), не то издевательство над Католической Церковью, до которой Петру не было никакого дела.

 

Свидетельство человека, который был очевидцем основания "всешутейшей коллегии", не оставляет никаких сомнений, что католицизм тут ни при чем. "Теперь не надобно сего забыть и описать коим образом потешной был патриарх учинен", - начинает свое описание петровой потехи князь Куракин в своей "Гистории о царе Петре Алексеевиче".

 

 И хотя он старается ослабить впечатление своих читателей кое-какими оговорками, что "одеяние было поделано некоторым образом шуточное, а не так власное, как на приклад патриарху", но и он не мог умолчать, что "вместо Евангелия была сделана книга, в которой несколько стклянок с водкою", и что окарикатурение торжественного шествия патриарха на ослике в Вербное воскресенье было одною из главных потех; в этот день "патриарха" возили на верблюде "в сад набережной к погребу фряжскому".

 

А другой очевидец, Корб, оставил нам еще более наглядное описание одной из церемоний. 21 февраля 1699 года "патриарх" освящал лефортовский дворец; при этом были воспроизведены все подробности церковного обряда - курение ладаном (вместо ладана курили табаком) и т.п., а вместо креста при освящении служили две трубки, положенные поперек одна на другую. Это последнее обстоятельство чрезвычайно сильно поразило воображение набожного католика: "Кто поверит, - заканчивает свой рассказ Корб, - что составленный таким образом крест, драгоценнейший символ нашего искупления, являлся предметом посмешища?"

 

Но те, кто ближе был знаком с делом, поверили бы и не этому. Надругательства над Евангелием и крестом были самой невинной еще частью "шутошного" ритуала. Как в свое время очевидец не решился передать содержание представлявшейся на папском театре комедии, а только дал понять, какое впечатление произвела она на зрителей, так князь Куракин не решается подробно описывать, в чем состояла церемония поставления "патриарха".

 

"В терминах таких, - кратко говорит он, - о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем - к пьянству, и к блуду, и к всяким дебошам". А в описании царских потех наш автор является большим реалистом и также приводит образчики таких "шуток" Петра, которые в наше время удобнее не цитировать. Можно себе представить, о чем даже и он находил нужным молчать!*

 

   Были ли это просто цинизм и грубость, как объяснил петровскую "юмористику" здравомыслящий немец Фокеродт? У настоящего Ренессанса шутки над монахами переходили в серьезное отрицание церковной традиции. Над священными вещами смеялись потому, что они, в глубине души, уже перестали считаться священными. Когда папы почувствовали это, они перестали шутить с огнем, и монахов-шутов при папском дворе сменили иезуиты. Но гуманизм не ограничивался папским двором, и вне этого последнего оставалось достаточно места, где торжествовало "светское настроение", дававшее себя знать уже не одними шутками. Была ли доступна эта серьезная сторона религиозного вольнодумства самому Петру?

 

Современники рисуют его в этой области человеком старых привычек, не пропускавшим церковных служб, любившим подпевать певчим на клиросе и никогда не входившим в церковь в немецком парике.

 

 

К содержанию книги: Покровский: "Русская история с древнейших времён"

 

Смотрите также:

 

Реформы Петра I  Эпоха Петра  Петр Первый  Реформы Петра Первого  Петр Алексеевич  Судебная реформа Петра  юность Петра 1