РУССКАЯ ИСТОРИЯ

 

 

Восстание Богдана Хмельницкого. Союз казаков с крымской Ордой против поляков

 

    Восстание Хмельницкого в своем первоначальном периоде не отступало от обычной схемы. Личные обиды Чигиринского сотника, которым так много места отдают историки, в действительности имели очень мало значения рядом с основной обидой, нанесенной запорожскому войску истреблением челнов, закрытием для низового казачества дороги к Черному морю.

 

Польская администрация поняла это сразу, и первое, что предложил королю Владиславу коронный гетман Потоцкий, как только пришли первые слухи о начинающемся в Запорожье движении, - это "позволить казакам выйти в море". Об этом отлично знали и сами казаки: "Была воля королевская, чтобы мы на море шли, - говорили послы Хмельницкого в Варшаве, - и деньги даны нам на челны".

 

 Но организовать сразу морскую экспедицию было немыслимо после того разгрома, который произвели сами поляки, и Потоцкий должен был это признать. "В один час этого не сделается, - писал он, - одни челны еще не готовы, другие готовы, но не в таком порядке, чтобы на них можно было в море идти". А запорожцам приходилось выбирать быстро, ибо они оказывались между двух огней. Было два новых условия, обострявших положение так, как этого не было ни в одном из предшествующих "рухов".

 

 Первое заключалось в том, что отмена казацкого самоуправления "ординацией" 1638 года временно погасила всякую партийную рознь внутри самого казачества во всем его объеме. Перед лицом назначенных польским правительством полковников не было больше ни "дуков", ни "нетяг" - первым, зажиточному слою, теперь даже больше доставалось, потому что у них больше можно было отнять.

 

Личная история самого Богдана Хмельницкого характерна именно для периода после 1638 года.

 

До того времени этот крупный хуторянин отлично уживался с "лядской неволей" и делал карьеру в рядах реестрового, состоявшего на королевском жалованье, казацкого войска. Но эта карьера была теперь недоступна для него и его сверстников - в старшины попадали теперь не те, кого выдвигало зажиточное казачество, а те, кого хотели видеть во главе казаков польские паны. А история с Чаплинским показала ему, и показывала опять-таки всем его односословникам, таким же крупным хуторянам, как он, что дело идет не просто о "прекращении политической деятельности" для них, что и "уйти в частную жизнь" невозможно - и там достанут польские "урядники" и обидят, когда захотят. Потеряв хутор, и сына, и любимого коня, ограбленный и обиженный, Богдан Хмельницкий должен был понять, что никакая "легальная" борьба с администрацией была невозможна, и, что было важнее, это поняли все. Почти моментальный переход всех реестровых, т. е. всей более зажиточной части казачества, на сторону восстания сам по себе не давал выбора запорожцам.

  

 

    Другим условием, заставлявшим низовое казачество спешить, был новый фактор, который Хмельницкому удалось ввести в игру. Этим новым фактором была Крымская орда. Дружба крымцев с казаками была очень не новым явлением: еще в 20-х годах польскому правительству приходилось много хлопотать, чтобы расстроить казацко-татарский союз. Но тогда эти отношения больше были использованы ордою, чем Запорожьем. Мы часто видим казаков в Крыму, на службе той или другой из боровшихся там за власть партий. Но никогда раньше крымцы не приходили на Украину бороться за казацкие вольности.

 

Чтобы поставить дело так, нужна была недюжинная моральная отвага. Было бы наивностью думать, а Хмельницкий совсем не был наивным человеком, что татары даром, из симпатии к казачеству, вмешаются в междоусобную войну.

 

Открытыми воротами в Поднепровье они, конечно, должны были воспользоваться для своего обычного дела, для того, чтобы вернуться в Крым "ополонившеся челядью", как возвращались из похода древнерусские князья "ясыри" (невольники) и (опять как в старое время) в особенности невольницы для крымцев составляли главное, приходили ли они на Русь с Хмельницким или без него, ибо это была главная статья их отпускной торговли. За участие татар в игре приходилось платить несколькими десятками тысяч украинской молодежи, которая пошла на невольничьи рынки Средиземного моря и Малой Азии.

 

 И украинцы хорошо запомнили эту сторону войны Хмельницкого: до XIX века дожили песни, полные горького сарказма по адресу того, кто призвал татар на Русь. "Погляди, Василь, на Украину, - говорит одна из таких песен, - вон Хмельницкого войско идет, все парубочки (юноши) да девушки, молодые молодицы да несчастные вдовицы. Парубочки идут - на дудочках играют, девушки идут - песни поют, а вдовы идут - сильно рыдают да Хмельницкого проклинают, чтобы того Хмельницкого первая пуля не минула, а другая ему в самое сердце попала!"

 

Но зато военные результаты достигнуты были этим отчаянным шагом самые решительные: с ордой вместе казаки на первых порах были безусловно сильнее коронной армии. Ни Желтых Вод, ни Корсуни нельзя себе представить без Тугай-бея, начальника вспомогательного крымского отряда. И недаром так ценил дружбу этого татарина "старший войска запорожского", как подписывался Хмельницкий в эту пору. "Тугай-бей, брат мой, душа моя, один сокол на свете, - говорил Богдан во время своей знаменитой беседы с польскими послами (в Переяславле, в феврале 1649 года), - готов все сделать, что я захочу. Вечная наша казацкая дружба, которой всему свету не разорвать!" А когда эта "вечная дружба" дала трещину, когда поляки пообещали хану такой же "ясырь" без всякой войны, Богдан на самом верху своей военной славы, под Збаражем, оказался бессилен и должен был капитулировать на другой день после блестящей победы. До самого союза с Москвой вопрос о том, на чьей стороне татары, был совершенно равносилен вопросу: кто сильнее на поле битвы?

 

       Этот успех дала Хмельницкому не только его дипломатическая ловкость, разумеется. Момент был благоприятный как никогда: Крым переживал тяжелый экономический кризис, богатый "ясырь" выводил орду из тупика, орде, значит, нужна была война. С другой стороны, по мере того, как Польша укреплялась на низовьях Днепра, запорожцы становились регулярным войском на королевской службе, Крым чувствовал у себя на шее врага куда более опасного в будущем, чем казаки. "Лупленье чабанов" казацкой молодежью было дело вполне терпимое сравнительно с возможностью, что татарские "шляхи" будут перехвачены регулярной польской силой. Словом, экономика, и прямо, и косвенно, одинаково толкала крымцев на этот союз.

 

Старые малорусские историки стыдились его. Антонович и Драгоманов весьма неохотно напечатали приведенную нами выше песню и, видимо, не прочь были внушить читателю мысль, что, быть может, она еще и не подлинная. Новые историки склонны, пожалуй, даже преувеличивать значение факта, и Грушевский, например, видит в татарском союзе главную причину "неслыханного в истории казацких войн успеха" Хмельницкого. Сам Богдан, кажется, лучше видел причины своего успеха, лучше понимал, что татары гарантируют только военную сторону дела, и союз с ними только военный успех, а успеха политического нужно искать иным путем.

 

"Поможет мне вся чернь, - говорил он в том же разговоре с польскими послами, - до Люблина, до Кракова. Как она не изменяла (православной вере), так и я ей не изменю, это - правая рука наша". Причина "неслыханного успеха" в том и заключалась, что на Украине поднялась вся чернь, и только когда союз Хмельницкого с чернью был разорван, ему не оставалось другого выхода, кроме татарского, турецкого, шведского или московского союза*. Войны Хмельницкого с поляками резко распадаются на два периода: демократическую, крестьянско-мещанско-казацкую революцию 1648 - 1649 годов и чисто казацкие кампании последующих лет. Разрыв Богдана с "чернью" служит гранью обоих периодов и в то же время меткой его наивысшего успеха, после этого его влияние идет на убыль как и его слава.

    

  Хлопское движение точно так же было лишь использовано Хмельницким, а началось оно самостоятельно раньше, чем запорожцы и крымцы пришли на Украину, и там, куда они еще и не заходили. Еще Богдан сидел в Запорожье и вел переговоры с сечевиками, а в вотчинах Вишневецкого было больше чем простое брожение: Потоцкий доносил королю, что воевода русский (Иеремия Вишневецкий) отобрал у своих людей "несколько десятков тысяч самопалов", с которыми они собирались идти к Хмельницкому. Движение в Галиции началось задолго до того, как в этих краях показались первые отряды казаков: масса восставшего крестьянства была, наоборот, "авангардом армии Хмельницкого", по словам одного историка*.

 

Организационно этот авангард совсем не был связан с главными силами: от одного из его вождей, Кривоноса, Богдан открещивался не хуже, чем в свое время Лобода от Наливайки. Восставшие крестьяне уже в это время, в глазах казацкого предводителя, были бунтовщиками, которых он не усмирял еще только потому, что они били поляков, значит, в военном отношении, как-никак, ему помогали. Один современный документ рисут нам живую картину этой, не имевшей социально ничего общего с казачеством, украинской пугачевщины.

 

 В одном галицийском селе отряды восставших, "разбойницкие хоругви", начали с того, что захватили замок, ограбили его и добром поделились. Потом вернулись на село, одни на телегах, другие пешком, с женами и детьми. Вся эта орда добиралась не столько до личности, сколько до имущества панов. Убегавших помещиков не тронули, но забрали сундуки с их вещами, выпорожнили двенадцать сусеков с мукой, пшеном, горохом, солодом, житом, на лошадях въехали в гумно, забрали и оттуда овес, ячмень, горох, а самое строение разобрали и бревна увезли. А чего не смогли увезти, собрали в огромную кучу на дворе и зажгли.

 

Это был, собственно, погром, а не вооруженное восстание, но погромщиков было столько, что небольшие отряды польской регулярной конницы были бессильны против них, а главные силы были связаны борьбою с Хмельницким и с татарами. Но движение не ограничивалось деревенскими низами; уже и они имели своих организаторов в лице духовенства. Почти в каждом погроме мы видим в качестве руководителя православного священника. Если верить показаниям одного попавшего в польские руки казацкого шпиона, и высшее духовенство не было движению чуждо: владыка луцкий Афанасий посылал будто бы казакам порох и пули, владыка львовский - три бочки пороху. Один священник говорил рассказчику: "У нас лучше вести, чем у вас, мы один другому пишем, и так вести доходят до самого Киева".

 

Письма важных духовных лиц ходили будто бы по рукам между казаками. Еще сильнее было революционное движение среди буржуазии? Мещане копили тоже порох и пули для казаков, другие портили городские пушки, чтобы помешать обороне против казаков, третьи не останавливались даже перед обещанием зажечь город в случае надобности для той же цели.

 

Львов Хмельницкий взял при помощи тамошних мещан, указавших ему, где идет городской водопровод и как его перерезать. А в то время, как земля всюду тряслась, громадное народное движение разрасталось час от часу. Хмельницкий писал униженные просьбы польскому королю, уверяя его в своих верноподданнических чувствах, и клялся всеми святыми, что только нарушение казацких привилегий и вольностей заставило его, Хмельницкого, взяться за оружие и призвать к себе на помощь крымского хана. Стоит Речи Посполитой уважить законные требования казаков, и все сразу прекратится. А в этих требованиях нет ни звука ни о мещанах, ни о крестьянах, и только православная вера упомянута на самом конце, как бы для соблюдения приличия.

 

       Требования Богдана Хмельницкого не оставались, правда, на одном уровне за все это время. Первая их редакция, относящаяся к лету 1648 года, не идет дальше ограждения казацких интересов в самом узком понимании этого слова. Первый пункт жалобы, поданной на Варшавском сейме, резюмирует их вес: "Польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими, хуже, чем с невольниками". Казаки протестуют не вообще против тяжести податей, а против того, что подати берутся и с них, казаков, не вообще против непомерно высокого оброка, а против того, что оброк берут с матерей и отцов казацких, хоть их сыновья и на службе, "как с других хлопов"; не вообще против барщины, а лишь против того, чтоб на барщину гоняли "наравне с мещанками" казацких жен; не вообще против стеснений права охоты, а на то, что даже на Запорожье право казака охотиться обусловлено тяжелыми поборами.

 

"И здесь, на Запорожье, не дают нам поков - писал королю Хмельницкий тем же летом, - не обращая m какого внимания на права и привилегии, которые мы имели с вашего королевского величества, вольности наши войсковые и т самих обратили в ничто". В феврале следующего 1649 года м слышим уже другое. Главной причиной зла оказываются уже и польские "урядники" с их злоупотреблениями, а уния - "неволя, горше турецкой, которую терпит наш народ русский". Уния должна быть упразднена: пусть остаются по-старому греческая вера и римская вера: что принадлежало православным до унии пусть вернется к ним.

 

Воевода киевский чтобы был "русского народу" и православной веры, каштелян тоже, и чтобы они оба как и митрополит киевский, имели место в сенате. К этому прибавляется личное требование, касающееся только Хмельницкого, выдача его ворога Чаплинского, и одно общеказацкое требование, тоже личного характера, чтобы коронным гетманом не был Иеремия Вишневецкий. За полгода перед тем требования были "сословными", казацкими, теперь они становятся национально-религиозными. Причина перемены совершенно ясна: за это время Хмельницкий победителем вступил в Киев, где его встречали "как Моисея", "спаситель и освободителя народа от неволи ляшской", встречала киевская академия и духовенство, как и следовало для полноты картины, одним из восточных иерархов, патриархом иерусалимским, во главе. Движением завладела украинская интеллигенция - буржуазная интеллигенция, ибо и борьба с унией была, как мы видели прежде всего мещанским делом.

 

Но мы напрасно стали бы искали в официальных заявлениях Хмельницкого демократических требований, выражавших настроение той "черни", которая была "правой рукой" Богдана, по его собственным словам. Когда нужно было похвастать своей силой перед польскими послами, "чернь сыграла в последний раз свою роль. Но даже в этой замечательной речи, которую до сих пор сочувственно цитируют украинские историки, Хмельницкий договаривается до обещаний, которые немало удивили бы хлопов, если бы те их услышали.

 

Пообещав сначала, что ни одного князя и ни одной шляхеткой ноги в Украине не останется, Богдан затем и с ними готов был примириться - "пусть с нами хлеб едят", только бы войска запорожского слушали да на короля не "брыкались". Нам еще ни разу не приходилось останавливаться на этой черте "демократическое пролетарской дружины" - ее глубоком монархизме. Хмельницкий не мог представить себе казаков без короля, как его донские собратья не могли бы представить себе Руси без царя всех православных. Королевские привилегии, подлинные или фантастические, составляли, в его глазах, юридическую основу всех его требований. Он непрестанно уверял в своих верноподданнических чувствах и Владислава, и позже Яна-Казимира. Когда последний прислал ему знаки гетманского достоинства - булаву и знамя, - он был этим весьма польщен, не меньше, нежели какой-нибудь варварский король эпохи переселения народов, получивший от императора консульские инсигнии.

 

Победа над королевскими войсками внесла в этот монархизм только то, что Богдан стал чувствовать себя немножко ровней своему владыке: "Хотя плохой я и ничтожный человек, а все же Бог меня учинил единовластием, самодержцем русским". Но даже и в эту минуту, хотя он и пьян был, по собственному признанию, он не забывал, что "король королем будет, чтобы карать и казнить шляхту, дуков, князей, но чтобы был он в этом волен: согрешит князь - отрубить ему голову; согрешит казак - и ему то же сделать". Если у Хмельницкого был какой-нибудь политический идеал, шедший дальше знакомых ему по опыту форм "государственности", то это был идеал не народоправства, хотя бы самого примитивного, а централизованной абсолютной монархии, с военной диктатурой во главе, наподобие той, о которой мечтал Иван Пересветов. Только такие идеалы и могло выращивать Запорожье.

  

    В практической политике он руководился, однако же, даже и не этим идеалом, а просто ближайшими, насущными интересами того класса, который он представлял, - буржуазии казацкой и неказацкой. Когда измена крымского хана под Збаражем поставила на карту все казацкие завоевания, Хмельницкий очень скоро пошел на основное польское требование, которое красной нитью проходит через все переговоры на протяжении этих двух лет - "отступиться от черни, чтобы хлопы пахали, а казаки воевали". Добившись утверждения королем Яном-Казимиром всех казацких вольностей, запорожское войско очень охотно согласилось "вместе с коронным войском, общими силами, как давать отпор всякому пограничному неприятелю, так и усмирять всяческие бунты".

 

И это не были пустые слова. До нас дошло несколько универсалов Хмельницкого, показывающих, что обещание "усмирять бунты", т.е. помогать панам обращать обратно в крепостное состояние только что завоевавших себе свободу хлопов, понималось им вполне серьезно. В этих универсалах "Богдан Хмельницкий, гетман, с войском его королевской милости запорожским" предписывали, чтобы подданные и нереестровые (т.е. не внесенные в реестр казаки - даже и они!) ".панам своим были послушны, как прежде, и никаких бунтов и своевольных поступков не учиняли". А кто вздумал бы учинить какую ни есть кривду, того полковники киевский и черниговский должны были казнить смертью без всякого промедления. Другой универсал предоставляет право смертной казни и самим панам, только под надзором казацких полковников. Причем для вящего вразумления тут прибавляется, что не один мятежный хлоп уже и казнен. Не будем удивляться, что украинский народ в своих песнях так плохо поминает Хмельницкого и так славит полковника Нечая, убитого поляками именно в то время, когда коронные войска явились на Украину снова, чтобы вместе с запорожцами восстановливать порядок.

     

 

 

К содержанию книги: Покровский: "Русская история с древнейших времён"

 

Смотрите также:

 

Запорожские козаки. Запорожская Сечь  Переяславская рада  Богдан Хмельницкий  Казаки за веру и народность