РУССКАЯ ИСТОРИЯ

 

 

Молодые друзья императора Александра 1 Павловича. Мемуары Чарторыйского. Буржуазная земельная собственность

 

       С этой психологией связан, впрочем, целый ряд недоразумений, которые начали рассеиваться лишь в самые последние годы, хотя материал для их разъяснения, отчасти, существует уже давно.

 

Конечно, для того чтобы нарисовать себе во весь рост российский либерализм "дней Александровых прекрасного начала", понадобилось знакомство с подлинными дневниками Строганова, опубликованными лишь в начале текущего столетия.

 

 Но уже мемуары Чарторыйского, напечатанные еще в 80-х годах прошлого века, давали такую превосходную характеристику "топтания на одном месте", что после них говорить серьезно о "реформах первых лет царствования Александра 1" можно было лишь при очень большой предвзятости в пользу всяких реформ, хотя бы они ограничивались переобмундированием русских чиновников на английский лад.

 

Не нужно забывать, что Чарторыйский принадлежал к числу ближайших сотрудников Александра в этих "реформах", а по уму был самым крупным из всего кружка*, не исключая, конечно, и самого императора. Если этот человек, вовсе притом не желавший злословить, стремившийся, напротив, представить злосчастные "реформы" в возможно более выгодном свете, не мог припомнить ни одного факта в их пользу, кроме того, что "теперь лучше была организована продажа соли", и, в конце концов, должен был признаться, что "дело шло", главным образом, о том, чтобы "ввести в новую администрацию молодых друзей императора"**, то, значит, вообще сказать было нечего.

 

"Молодым друзьям" - это до последней очевидности ясно из мемуаров Чарторыйского - нечего было сказать не только после, ретроспективно оценивая результаты своей деятельности, но даже и в разгар этой последней. Когда им понадобилось развернуть свою платформу перед императором, они выпустили вперед старика Семена Воронцова, а тот, в свою очередь, не сумел сказать ничего, кроме повторения старых щербатовских рассуждений о сенате и его значении.

 

 

Это могло быть недурно в дни комиссии 1767 года, но после Французской революции, после конституции 1791 года, которую даже и Александр читал в подлиннике, этого было маловато... Между тем Воронцов так и не мог "съехать" со своего сената. "Каждая фраза графа Семена начиналась и кончалась сенатом, и, когда он не знал, что сказать и что отвечать, он повторял одно и то же, ничего не прибавляя... Нам казалось, что потом император даже и во сне должен был слышать голос, кричавший ему на ухо: "Сенат! Сенат!" В этой аффектации было что-то смешное и неуклюжее, что должно было охладить императора, вместо того чтобы одушевить его"***.

 

     Звучащая в последних словах ироническая нотка должна как-будто внушить читателю, что у самих "молодых друзей" имелось в запасе что-то лучшее старых "монаршических" рассуждений. Было бы очень опасно поддаваться этому внушению: для самого радикального из друзей Александра, для "русского якобинца" Строганова, одна старая записка Безбородки, который "знал всего Монтескье наизусть", казалась верхом политической премудрости.

 

"Ограничением (произвола) должны быть учреждения уже существующие, - писал Строганов в своем "Общем плане работы с императором над реформою". - Создать новый порядок вещей для этой цели мне казалось бы очень опасным, и, дав некоторый блеск и кое-какие (quelques) привилегии учреждениям старым, можно было бы, кажется мне, создать из них преграду (для произвола) вполне достаточную. Бумага князя Безбородки дает в этом отношении канву для всего, чего только можно пожелать". "Мой принцип, - поясняет он в другом месте, - изменять вещи, а не слова, и облекать нововведения в старый костюм так, чтобы не поражать ими никого, и чтобы перемену заметили тогда, когда к ней уже привыкли".

 

Необычайно длинная, и даже теперь, спустя сто лет, в чтении необычайно скучная канитель с такими элементарными "нововведениями", как разрешение покупать землю не дворянам или запрещение продавать людей без земли (в сущности воспроизводившее лишь знаменитый указ Петра, никогда не исполнявшийся), ставит искренность слов Строганова вне всяких сомнений: новое одевали в старый костюм так старательно, что будь воля "молодых друзей", кроме этого старого костюма от "нововведений", пожалуй, ничего бы и не осталось. К счастью, в дело вмешивались иногда "старики", вроде Мордвинова, Румянцева, даже (кто бы подумал?) Платона Зубова.

 

Благодаря первому в России была узаконена, фактически существовавшая, конечно, и ранее буржуазная земельная собственность (указ от 12 декабря 1801 года, разрешавший купцам, мещанам и казенным крестьянам покупать землю). Благодаря второму закон впервые признал за крестьянином право "никому не принадлежать - ни частному лицу, ни казне, право, впрочем, чисто принципиальное, ибо осуществление его зависело от тех, кому крестьяне принадлежали в настоящий момент (так называемый "закон о вольных хлебопашцах" от 20 февраля 1803 года).

 

Платон Зубов едва не сделался виновником ограничения барского произвола относительно дворовых, но этому слишком смелому нововведению "молодые друзья" успели помешать вовремя. Их аргументация против опасных новшеств отличалась безукоризненной логикой. По поводу проекта - запретить или ограничить продажу крестьян без земли, "на вывоз" (при данных условиях одно из главных средств помещичьей колонизации, свободу которой, в сущности, и отстаивали, "молодые друзья"), кто-то из них рассуждал: "Этот обычай, каким бы варварским, каким бы отвратительным он ни был, связан с общим порядком вещей, - то есть, с положением крестьянина по отношению к его барину.

 

Как тронуть одну из ветвей, не видя ее связи со стволом?.. Мера этого рода не может быть введена, не задевая различных интересов, если уничтожить ее (продажу без земли) вовсе; может быть, при помощи распоряжений общего характера удалось бы обуздать этот обычай и искоренить его нечувствительно, задевая (эти интересы) возможно менее"*. Зато, когда им самим пришлось заняться вопросом об эмансипации, оказалось, что дальше оброчного мужика они ничего себе представить не в состоянии, так что, опять-таки, старик Мордвинов с его "буржуазными" проектами крестьянской реформы - необычайно крепостническими на современный взгляд - был куда впереди их**.

 

     На самом деле "молодые друзья" хлопотали, главным образом, о двух вещах: во-первых, о том, чтобы никто не отбил у них монополии личного влияния на императора. Для этой цели они ревниво оберегали двери своего "негласного комитета" от вторжения посторонних и облекали его чрезвычайно невинные занятия покровом непроницаемой тайны*; во-вторых, получить места, не просто места с жалованьем, конечно: они были люди богатые, а места, которые давали бы им влияние в администрации. Чарторыйский откровенно признается, что должности товарищей министров были созданы специально для "молодых друзей", т.е. без всякой, в сущности, надобности для дела.

 

Это его подлинные слова: имея смелость повести свои догадки дальше его прямых признаний, мы не сделаем слишком большой неосторожности, если предположим, что и пресловутое "образование министерств" (8 сентября 1802 года) имело одной из своих задач такую перетасовку правящего персонала, после которой над "молодыми друзьями" оказывались бы или нули, или люди, им сочувствующие. Их влияние, таким образом, стало прочно, и не было больше надобности играть в заговорщиков. Все другие, обычно приводимые мотивы гораздо менее объясняют дело. О замене коллегиального начала личным могут говорить лишь люди, не имеющие понятия о русской административной практике XVIII века.

 

Коллегии с самого начала были пустой формой, и на самом деле президенты этих коллегий, имевшие непосредственный доклад у императрицы, уже при Екатерине II являлись настоящими министрами, не говоря уже о том, что функции теперешних министров юстиции, внутренних дел и финансов были и юридически в руках одного лица - генерал-прокурора. Фактически последний являлся премьером, в теперешнем смысле слова, поскольку у него не оспоривали этого положения такие фавориты, какими были Потемкин и Зубов. При Павле "личное начало" было проведено так далеко, как только возможно - при нем появилось и самое звание "министра" (министр уделов), и был составлен тот план министерств, который был адаптирован, в конце концов, "молодыми друзьями".

 

Прибавим, что павловский режим - управление через двух-трех доверенных лиц - все время продолжал господствовать и при Александре, несмотря на существование министерств: до первой войны с Наполеоном все фактически было в руках триумвирата "деятелей" (faiseurs), как называли тогда в салонах Петербурга Чарторыйского, Новосильцева и Строганова; после первой войны - в руках Сперанского по гражданской части и Аракчеева по военной, а в конце царствования - в руках Аракчеева по всем частям. "Кабинета" в английском смысле, о котором теоретически мечтал Новосильцев, никогда не было по той простой причине, что кабинет опирается на партийную организацию, а сменявшиеся около Александра мелкие котерии никогда не выражали собою мнения даже придворных кругов в широком смысле, не только что какого-нибудь течения за пределами двора.

 

Если их политика была все же классовой, то потому лишь, что их члены были представителями определенного общественного класса и не могли вылезти из своей социальной кожи, как и из кожи физической.

 

Это дает известную физиономию "реформам первых лет": все они, начиная с проектов превращения всех крестьян в оброчных и кончая проектами превратить сенат в некоторое подобие палаты лордов, носят на себе явный отпечаток взглядов и интересов крупной знати. С этой точки зрения, образование комитета министров, вероятно, уже напомнило читателю "верховных господ" Петровской эпохи. Но была и огромная разница: тогда "верховные господа", в союзе с буржуазией, представляли собою крупнейшую прогрессивную силу, теперь "молодые друзья" и их старые советники были силой, несомненно, реакционной.

 

 

К содержанию книги: Покровский: "Русская история с древнейших времён"

 

Смотрите также:

 

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ  Крепостное право в России  Классовая структура Русского государства