ПРИРОДА И ИСТОРИЯ КРЫМА

 

 

Ялта. Водопад Учан-су. Виноградинки Массандры и Ай-Даниля. Магарач. Никитский сад. Гурзуф, Артек, Медведь-гора,Партенит

 

Издали, Ялта — крошечный Неаполь. Столько же моря, солнца, красок и жизни. Хорошенькие домики Ялты, все наперечет, обложили кругом низенький берег полукруглого залива. Яйла, до сих пор заслоняемая ближними горами, отодвигается кругом Ялты на порядочное расстояние и охватывает ее полукруглую долину гигантским амфитеатром. В этих каменных объятиях Ялте тепло как в теплице; она открыта только югу, морю и солнцу. Облака почти постоянно сидят на гребне амфитеатра, но в Ялте почти всегда ясно и приютно. Церковь на холме, среди рощи кипарисов, венчает Ялту. За Ялтой, к Яйле, рассыпаны дачи и виноградники. Это главный центр туристов, прибывающих в Крым не столько для купанья, сколько для наслажденья воздухом и природой Крыма. Купанье в Ялте неудобное, каменистое и бурное. Купаться нужно в прозаической Евпатории или Феодосии.

 

В Ялте можно лечиться виноградом, какого нигде не найдешь, видом моря и гор, солнцем Южного берега, поездками в горы и по береговым дачам. Ялта единственный город на Южном берегу, поэтому он и обсыпан дачами, поэтому в нем и гнездится приезжий народ. Здесь магазины, базары, пароходы в Одессу и Кавказ, почта и телеграф, клуб и библиотека, гостиницы и трактиры. Ничего подобного не сыщешь в других местах Южного берега. Ялта живет и цветет на счет путешественников. Но путешественники же и погубили Ялту. В летний сезон Ялта набита битком; дороговизна большая, удобств мало; музыка, бульвар, танцевальные вечера обращают ее в своего рода модные «воды», где не отыщете настоящей деревенской жизни, приносящей здоровье и покой. На улице пыль, во дворах вонь, в домах сырость и грязь. Простодушный татарин — в Ялте уже цивилизованный эксплуататор и плут. Всюду строят, всюду копают, за все дерут. Кто ищет жизни в природе, кто хочет узнать южный татарский Крым, тот должен бежать из Ялты в какую-нибудь деревню Южного берега, хотя он там и не найдет многих удобств города. Аутка, деревенька за Ялтою, у ног Яйлы, уже гораздо лучше в этом отношении, хотя тоже успела заразиться болезнью модных вод и иногда бывает так же густо заселена туристами, как и сама Ялта.

 

Некоторые туристы из любителей природы посещают так называемый ауткинский водопад — "Учан-Су, летучая вода", по живописному выражению татарина; крымские греки называют его "висячая вода". Однако редкий турист знает истинные размеры и истинную красоту Учан-Су. Учан-Су нужно любоваться в апреле, во время горного половодья, а туристы начинают собираться в Крым только к июню. Оттого, может быть, и писатели-туристы так разноречат в своих отзывах от Ауткинском водопаде. Большинство думает, что он падает с высоты 40–45 сажен, между тем как его падение, по меньшей мере, втрое или вчетверо больше этой цифры. Я очень помню падение знаменитого Штаубаха в Лаутербруненской долине швейцарского Оберланда: апрельское падение Учан-Су значительно выше его; а между тем Штаубах обрывается со скалы в 900 футов вышины. Кто судил Учан-Су по его летнему виду, тот видел только одну пятую его падения.

 

 

В первое время нашего завладения Крымом, когда леса на Яйле были гуще и сплошнее, вода в Учан-Су была, без сомнения, постоянно сильная; от того-то, вероятно, в описании крымского путешествия Екатерины II высота Учан-Су показана более 150 сажен, т. е. более 1000 футов. К Учан-Су идут сначала через Аутку, потом лесом, покрывающим подножие Яйлы. В середине леса на совершенно отдельном утесе, словно на огромном валуне, стоят развалины древнего укрепления. Вы натыкаетесь на эти романтические развалины неожиданно, будто в сказке. Редкое укрепление на Южном берегу уцелело так хорошо. Вы видите свод высоких ворот, узкие бойницы, кое-где толстые стены, стоящие над отвесным обрывом. Можно с некоторым трудом взлезть на гребень развалин и помечтать над их таинственной судьбой. Без сомнения, эта крепостца была в старое время, при греках и генуэзцах, ключом всей плодородной и населенной долины, на берегу которой стояла древняя Ялита; а в то же время она могла оберегать перевал через Яйлу, поднимающийся с берега через Дерекой и Ай-Василь; следы таких старинных укреплений, как я уже говорил не раз, видны при всяком горном проходе, у каждой значительной долины. Теперь татары величают эти развалины "Крепостью водопада" — Учан-су-Исар". За Исаром лес делается необыкновенно живописен, и тропа сильно забирает в гору. Сосны гигантского роста, прямые как мачты, обступают вас своими полчищами, и ни в одну сторону не видно исхода; в иных местах они сходят к вам, уходят от вас по страшным крутизнам, но на этих крутизнах они стоят в той же ненарушимой прямоте, стройности и величии; неба уже вам почти не видать; глянете вверх, — все скаты гор, все сосны по скатам; вы на дне лесного моря; над вашею головою десятками ярусов лес…

 

Глянете вниз — там новые ярусы лесов, новые полчища этих сосен-титанов; тишь страшная и какая-то сырая синеватая тень. Крымский первоцветник всех красок яркими коврами заполняет тучную почву. Нигде не найдете его в такой обильной роскоши. Когда вы приблизитесь к самой стене Яйлы, очарованье лесной пустыни достигает крайних пределов. Красные стволы сосен делаются все громаднее, все могучее. Сквозь ярко очерченные колоннады их густым синим фоном глядит на вас обросшая лесами стена Яйлы, загородившая теперь все небо, весь горизонт. В глухой тишине почти девственного бора вы слышите угрожающее рокотанье водопада. Чудится, будто вы близитесь к какому-то страшному и могучему зверю, таинственному властителю лесной пустыни. Еще издалека гул падающих вод наполняет ваш слух и приковывает все внимание ваше; вблизи этот гул превращается в немолчный рев. Дрожь стоит в лесу, в воздухе.

 

Наконец последние ряды сосен расступились… вы очутились над обрывом. С недосягаемой высоты, из поднебесья, загороженного каменною стеною скал, с неистовым напором несутся над самою головою вашей массы вод, темно-бурые, вспененные, только что вытопленные солнцем из альпийских снегов Яйлы; всею тяжкою грудью своей они рухают с обрыва гигантской стены на один уступ, потом на другой и низвергаются, наконец, сплошным полотном в пропасть, над которою вы теперь стоите. Вы видите, с какою бешеною злостью они клокочут и пляшут там, зажатые камнями, ими же оторванными, грызут и треплют их и, вырвавшись, летят друг через друга, с воем, с плеском, вниз к морю, через лесные пропасти. Я видел известные водопады Швейцарии. Все они уже давно цивилизованные водопады. Ко всем есть дорожки, у всех скамеечки, беседки, мостики, приспособленные points de vue; около всех напьетесь лимонаду, купите фотографию, деревянную безделушку с именем водопада. Учан-су — водопад дикарь, водопад-пустынник; оттого он гораздо интереснее и оригинальнее швейцарских. К нему едва подъедешь верхом и над ним пройдешь не так легко, как по мостикам Гисбаха и Рейхенбаха. Мне невольно припоминается навсегда мне памятная сцена. Я был раз проводником к Учан-су одной моей приятельницы.

 

Мы выехали из Ялты довольно поздно и гнали лошадей, чтобы не захватить темноты в лесу. Когда мы проехали Исар, какой-то бес надоумил меня повести свою амазонку не тропою, делающею множество изворотов, а, как говорят хохлы, "на простец", т. е. целиком по лесу. Разумеется, мы залезли сейчас же в такие трущобы, из которых еле выкарабкались; догреблись до водопада, измучив себя и коней и, конечно, сильно припоздали. Несколько минут мы сидели молча над обрывом, пораженные зрелищем водопада. Я рассказал своей спутнице, как трудно взобраться к тому уступу скалы, с которого воды падают в пропасть; мне действительно пришлось очень жутко, когда я в первый раз испробовал это. На беду моей спутнице показалось, что с левой стороны влезть гораздо легче, чем с правой. Не успела она кончить своих слов, как я уже карабкался наверх. Это случилось как-то само собою, машинально, голова просто не думала о том, что делали руки и ноги. Лезу, лезу, скат делается все круче, все невозможнее. Земля, после дождя, ползет со скалистого откоса, и под руками, под ногами нет опоры. А кусты, деревья разбросаны редко; доползти от одного до другого стоит страшных усилий. Безумный приступ оказывается невозможным уже слишком поздно. Силы, потраченные сгоряча, упали; бодрость нераздумья рассеялась, как дым, и сердце вдруг облилось холодом ужаса, когда я сознал всю безвыходность своего положения. Я висел над бездною, вцепившись усталыми пальцами в ползучую почву почти отвесного ската, и был не в силах двинуться.

 

 Прямо подо мною ревел водопад; скалы дрожали от его рева и пляски. Голова неудержимо кружилась. Какая-то непобедимая сила тянула в бездну, в пасть этого клокочущего чудовища. Не знаю, чтобы я дал, чтобы спастись от этого оглушавшего и одурявшего меня водоворота. Он словно ждал меня внизу, рычал и прыгал мне навстречу. Безнадежными, смущенными глазами оглядывал я утесы, стоявшие кругом, вровень со мною. Упасть неизбежно придется, т. е. пропасть в пучине. Вопрос в том, скоро ли? Долго ли еще будут выдерживать мои судорожно вонзившиеся пальцы тяжесть тела? Близость несомненной гибели, наконец, окрыляет мои нервы. С неестественными усилиями пропалзываю я по крутизне до первого дерева; земля ползет, руки скользят, колена оступаются. Но погибать не хочется. Наполняясь каким-то гневом отчаянья, каким-то бешенством самозащиты, карабкаюсь я от одного дерева к другому, все выше и выше, левее и левее, инстинктивно стремясь спрятаться от ревущего внизу чудовища. Это уже не моя сила тянет меня вверх, это сила истерическая, которая обращает в Самсона пятнадцатилетнюю девочку. Я заполз, Бог знает, на какую высь, в чащу леса. Оттуда уже не было видно водопада, только слышен отдаленный гул его. Скат, более пологий, менее скалистый, открылся в стороне. Я бросился по нем вниз, едва успевая задерживаться руками за частые молодые сосны. Я просто скатывался, а не бежал. Сердце билось радостным трепетом спасения, воскресенья из мертвых. Ноги, руки дрожали как в сильной лихорадке; все на мне было изорвано, исцарапано, измазано. Скатившись вниз, я не без труда, только по шуму вод, мог добраться до водопада. Меня мучила мысль, в каком страхе и неизвестности я оставил свою спутницу.

 

Прибегаю на край стремнины — никого. Красный клетчатый плед лежит покинутый на скале, точь-в-точь как в последней главе сентиментального романа, где девушки топятся с отчаяния в волнах пучины. Кричу, зову — никто не откликается; сбегаю вниз, на камни водопада, осмотреть нет ли каких следов, не подшутила ли надо мной моя амазонка, спрятавшись под скалою, — ничего не нахожу… Наконец, когда я остановился совсем растерянный, силясь отгадать что-нибудь в этой странной загадке, до меня вдруг долетел слабый, дрожащий звук женского голоса. Я взглянул вверх — и обмер от ужаса. На той самой скале, с которой я едва успел спастись, висела, вцепившись в одинокий кустик, моя спутница. Лицо ее было бело и мертвенно, как мел. Она что-то говорила мне, но губы ее едва разжимались. Она полезла на скалу следом за мною, незамеченная мною. Силы покинули ее при начале пути, и она висела над пропастью все время, пока я карабкался вверх и сбегал сверху. Она мне кричала, я не слыхал ее голоса за шумом водопада. Когда я исчез в вышине, она осталась одна, прилепленная к утесу, без малейшей надежды на спасение. Солнце садилось, лес темнел, водопад клокотал под ее ногами, а меня нигде не было видно.

 

Более часу провела она в этом непрерывном ожидании смерти. Это была мужественная девушка, никогда не обращавшаяся за помощью к мужчине. Теперь она звала меня на помощь и мучилась, что нуждалась в этой помощи. Сердце у меня оборвалось. Я один, еще свежий едва мог одолеть эту скалу. Чем я помогу ей? Разве тем только, что полетим в бездну вдвоем, а не порознь? Однако раздумывать было слишком не вовремя. Опасность, грозящая женщине, наполняет грудь мужчины приливом беззаветно-смелого чувства. Я схватил валявшийся на земле большой сосновый сук и полез на скалу. Каким образом мы очутились внизу — хорошо и не помню: голова моя была в таком чаду; но прежнего страха уже не было и следа. Хватились за лошадей, моей лошади нет. Опять неудача. Нужно идти пешком более 8 верст. А в лесу уж темно, уже апрельская сырость стала пронизывать нас. К счастью, лошадь отыскалась в лесу через четверть версты. Мы обмыли в ручье исцарапанные руки, освежили ледяной водой взволнованные свои головы и погнали коней. Весело было нестись, вырывавшись из леса, по каменистой дороге, при холодном свете месяца, сознавая, что нет больше опасности, что нас ждет впереди не клокочущая пучина, а теплая беда в теплой и светлой комнате…

 

Я уже говорил, что мыс Ай-Тодор разделяет полосу Южного берега на 2 половины; одна от Фороса до Ай-Тодора чисто южная, другая от Ай-Тодора до Алушты юго-восточная. Юго-восточная полоса, в свою очередь, разбивается скалистыми мысами на отдельные местности; это ряд характерных полукруглых заливов, весьма неглубоко врезающихся в материк. Ялтинский залив за мысом св. Иоанна переходит в заливчик Массандры, потом в такой же маленький залив Магарача и, наконец, оканчивается мысом Никиты, за которым начинается новая среда заливчиков, образующих вместе Гурзуфский залив; «Медведь-гора», Аю-даг, ограничивающий Гурзуфский залив с другой стороны, выдается в море дальше всех высот Южного берега. За ним линия берега резко поворачивает к северу, и поэтому, до самой Алушты, берег глядит прямо на восток. Оттого же и местность от Аю-дага до Алушты делается уже менее роскошной и не так тесно населенною сравнительно с окрестностями Ялты. Но со всем тем все пространство это носит на себе следы очень деятельной жизни; бесчисленное множество знаменательных названий, уцелевших от старины даже в татарском искажении, множество памятников разного рода и даже положительные свидетельства истории убеждают, несомненно, что Южный берег принадлежит к числу тех счастливых уголков, которые еще на заре истории же принимали к себе человека.

 

Путешественнику даже и после посещения главнейших знаменитостей Южного берега, доставит большое наслаждение поскитаться верхом по всем закоулкам за-ялтинского берега. Тут сторона лучших крымских вин. Тут обширные Воронцовские виноградинки Массандры и Ай-Даниля; тут образцовое виноделие Магарача, в котором устроено казенное училище виноделия; тут известные испанские вина Гурзуфа и много других очень замечательных плантаций. Нижняя Массандра, ближайшая соседка Ялты, хороша своим роскошным хозяйственным устройством, садами, рощами, погребами, фермами, но для наслаждения природою вы отправьтесь вверх, в горную или верхнюю Массандру, где виднеется изящный летний домик князя Воронцова, залитый кругом коврами цветников, купающийся в зелени лесов, в прохладе горных ручьев. Сюда, под покров Яйлы, спасается от тропического июльского зноя Алупки ее владелец. Там удивительно громадные, удивительно старые орехи кругом церкви, из-под которой бьет священный ключ, орошающий многие долины.

 

В обширных лесах Массандры пробиты живописные, еще совершенно дикие дороги, бродя по которым на надежной татарской лошадке, вы познакомитесь с поразительными картинами обрывов, обвалов, водопадов и утесов; это одна из лучших и наименее известных прогулок по скалам Яйлы. В Магараче, бок о бок с Массандрою, устроено казенное училище виноделия и отличные погреба с изумительным вином. Кто не пил хорошего магарачского вина на месте, тот не имеет верного представления о достоинствах крымского вина. Я провел раз целое счастливое лето под сенью Магарачского леса, на самом взморье и, конечно, хорошо познакомился и с погребами Магарача. Вино здесь не продается ведрами, а только бутылками, и дешевого вина здесь поэтому нет. Красное от 60 копеек, бело от 50 копеек за бутылку на месте. Но столовыми винами Крым не может соперничать с Францией. Его слава, особенно слава Магарача — это крепкие ликерные вина. Они-то берут золотые медали на всемирных выставках своею густою, как масло, сладкою, как сахара, и необыкновенно душистою влагою.

 

 Старое магарачское вино — несравнимо ни с каким другим и могло бы продаваться в погребах столицы по баснословным ценам. Особенно хороши разные мускаты, люнели, и лучше всех решительно пино-гри. Бутылка десятилетнего пино-гри стоит, в самом погребе, около 3-х рублей, старее вам вряд ли продадут. Мне объясняли сладость, ароматичность и густоту этих вин особым приемом, который употребляют магарачские виноделы: они слегка скручивают ножку вызревающего грозда и заставляют его, таким образом, несколько подвянуть на солнце еще на лозе. Сока получается меньше, но достоинство его необыкновенно. Магарач обсыпан дачами, но к нему самому съезд вовсе не легкий. Экипажную дорогу нельзя было довести до обрывов, где он спрятался, и она бежит мимо тенистого приютного парка Василь-Сарая, прямо в Никитский сад. Тут тоже училище садоводства, а из Императорского ботанического сада можно покупать семена, растения и черенки дерев. Сад и учрежден собственно с этой целью в 1812 г. Он разбит в прекрасной местности, и вы найдете в нем всевозможные деревья юга. Ландшафт парка очень удачный, особенно там, где в нем участвуют редкие для Крыма породы хвойных дерев.

 

Со станции Ай-Даниль непременно съезжайте в Гурзуф Фундуклея. Это одна из живописнейших и оригинальнейших местностей, которые не забываешь, увидев раз. Если вы проезжаете гурзуфский парк лунною ночью, вас особенно поразит длинная, вьющаяся аллея, тесно обставленная черными стрелами кипариса. Из роскошного барского парка, с высоты широкой террасы дома, вам откроется как на ладони татарская деревня Гурзуф, лепящаяся по голым скалам морского берега. Изгрызенные временем высокие конические утесы, торчащие прямо над волнами моря, венчают эту характерную деревушку, сплошь полную татарской грязи, тесноты и пестроты. Художник-турист не оторвался бы здесь от своего карандаша. На самом пике утеса еще высится полуразвалившийся замок, и от него сбегают по неприступному обрыву обломки стен, башенок и лестниц. Это древняя Горзувита, когда-то колония греков, потом генуэзцев, защищавшая доступ к заливам Гурзуфа и Артека, богатым рыбою и прекрасными пристанями для судов. Вы должны вдоволь полазать по скалистым проулочкам деревни для изучении татарских типов, татарской жизни, и докарабкаться до Гурзувитской цитадели. Ваш трудовой пот будет вознагражден тем поистине чудным видом, который откроется вам с вершины пика разом и на лесную Яйлу, и на парк, и на деревню Гурзуф, и на синее море, усеянное белыми мотыльками парусов.

 

Между Гурзуфскими скалами и Аю-дагом самая тихая и приятная бухта, всегда полная темных теней от лесов и скал отражающегося в ней Аю-дага. Все редкие поселки этой местности также исполнены какой-то пустынной тишины. Исполинский горб мрачной и недоступной Медведь-горы отрезает их от остального мира и осеняет их своими каменными твердынями. Несколько скал, причудливо изгрызенных волною и ветром, без сомнения — остатки скалистого мыса, — островками ступили в море, вокруг них ютятся рыболовы, на вершине их утесов — тучи морских птиц. Эти живописные скалы памятны всем, кто подъезжал в Аю-дагу по морю со стороны Ялты. Я помню настоящую венецианскую ночь с полно луною, с тихо плескающим морем, с тихою песнею и со счастливыми думами, когда мы плыли в просторном катере из Магарачской пустыньки в сады Гурзуфа. Нас нежно покачивало и убаюкивало, будто в колыбели; неслышно проплывали мимо нас слабо надутые паруса судов, спешивших в Ялту к утреннему базару, неслышно исчезали один за одним темные мысы и бухты берега, провожавшего нас вдали. Детская головка спала сладким сном, в сиянии полного месяца, рассыпав на моих коленях свои льняные кудри, а певучий женский голос разливался по далекому морю, как не может он никогда разливаться в четырех стенах, под звуки рояля… Рыбацкие лодочки так живописно качались тогда в тени Гурзуфских скал, и когда сонный рыбак стал доставать нам плескавшихся в садке серебристых кефалей, морские чайки с такой оглушающей тревогою встрепенулись на своем одиноком утесе… Мы бродили по волшебному освещенному парку, как в волшебной сказке, и на нас падали черные тени кипарисов, и сами кипарисы казались живыми великанами.

 

Миновав уютную дачку султана Крым-Гирея, сбежавшую на самое взморье и спрятавшуюся там, в складках берега, между густыми фигами и орехами, вы поднимаетесь в Артек княгини Потемкиной. Это уже вполне царство Аю-дага. Артек стоит на его предгорье; оттого в Артеке постоянно много тени. Лучшая часть Артека на верху горы. Там целый маленький скит, изящный, как все на Южном берегу. Маленькая церквочка похожа на виноградную беседку; кельи — хорошенькие дачки. Тут, в самом деле, живет иеромонах из Святогорья, служит обедню без прихожан и пустынничает в этой райской пустыньке.

 

Никому не советую подниматься на тяжкую горбатую массу Аю-дага. Дороги там следа нет, пропасти большие, заблудиться ничего не стоит, и не найдете особенно оригинальных точек зрения. Мы было пропали на нем с одним знакомым профессором, неблагоразумно отправившись искать древних развалин на его вершине, вдвоем, без проводника. Ехать верхом уже было неьзя, едва можно было тащить лошадей в поводу. Зато мы хорошо рассмотрели и пересчитали страшные пропасти, которыми Аю-даг орывается к морю. Между его узкими и высокими мысами, вытянутыми вперед, как каменные лапы чудовища, такие трущобы, такие недоступные взору заливчики, замаскированные скалистыми островками и лесом, что нельзя найти лучшего притона для контрабандиста и корсара.

 

С одной стороны к Аю-дагу жмется Артек, в другой — Партенит Раевского. Там гора, здесь — низкий круглый залив, отличное купанье, отличная пристань, место открытое и веселое, орошаемое ручьями, богатое всякими плантациями. Партенит — поселение глубокой древности. Некоторые ученые думают, что храм девственной богини тавров, в котором совершалась драма Ифигения и Ореста, стоял около нынешнего Партенита, на Аю-даге, а не на мысе Партениум в Георгиевском монастыре. Недавние археологические находки сильно подтверждают мнение о глубокой древности Партенита. В Партените недавно еще показывался орех, толще и старее которого не было в Крыму. Не знаю, тот ли это самый, который стоит в соседстве фонтана, вокруг которого до сих пор собираются татары отдыхать по вечерам и судить о своих делах. Я не раз наслаждался в Партените тенью орехов после утомительной скачки верхом и прекрасным купаньем в тени Аю-дага. Я бы советовал всякому туристу сделать по-моему: не заезжать в экономию владельца, а расположиться в первом ореховом саду над морем, попросив разрешения какого-нибудь гостеприимного мусульманина. Там, на зеленом ковре травы, под зеленым шатром деревьев, татарин накормит вас шашлыком и плодами, и вы себе належитесь и налюбуетесь сколько душе угодно. Последние к Алуште деревни, последние парки и дачи, достойные внимания, — в Карасане и Кучюк Ламбате, сейчас, как поднимешься из Партенита. Полюбовавшись роскошными деревьями и цветниками карасанского парка, поворотите к морю, на скалу Кучюк Ламбата, "Малого маяка", Лампаса древних греков. Голы, словно обожженный утес отрезает от моря глубокую бухту и сообщает всей местности особенно живописный характер. Высоко на вершине утеса, нависшей над бухтою, торчит хорошенькая часовня, пониже ее домик в зелени и группы кипарисов, сбегающих к парку. На этой вершине, конечно, и был старинный маяк, манивший в безопасное затишье бухты.

 

 

К содержанию: Евгений Марков: "Очерки Крыма. Картины крымской жизни, природы и истории"

 

Смотрите также:

 

Куэсты Крыма    Гидрогеология Крыма  Крым  Геология Крыма  Рассказы о древнем Крыме

 

Минералы Крыма  Крым. История, археология, топонимика   Горный Крым пещерные города

 

Ай-Петри  Крымское землетрясение 1927 года  Херсонес Таврический  Самоцветы Крыма 

 

Вулканы Карадага Чатыр-Даг в Крыму Кара-даг    Теория черноморского потопа - потоп в Чёрном море 

 

Чёрное море   Хребет Эчки-Даг    Аю-Даг Медведь-гора    Исар Кая (Чёртова лестница) над Шайтан Мердвеном

 

Пешком по Крыму - тропы для путешественников и туристов    Пещера Кизил-Коба